Не для меня твоя роза цветёт — говорит он и оставляет грязно-багровые отметины на фарфоровой поверхности её шеи (в игре их страстей нет места прелюдиям — разве что немного; нужно же побыть пай-девочкой).

Невыносимое желание придушить — он злобно смахивает белые пряди с лица и презрительно смотрит на Грейнджер (там, на седьмом кругу Ада, за лимонной церковной оградой — он впервые ей не ответит, заткнёт язву своими губами; но это только тогда). — А время-то тикает, грязнокровка. Чувствуешь?

— А ты такой же закомплексованный мальчик, скрывающийся за маской бабника, — высокомерно. Ауч. Неприятно. Несколько минут испепеляют друг друга взглядом. Воздух накалён до предела, и кажется, что пару минут — и стенки лифта поплавятся от напряжения. — И это мне говорит та, которую бросил Уиттмор. Что, не удовлетворяла его, как следует, Мартин? — Заткнись. Ты меня вынуждаешь. — И что ты мне сделаешь? — Он усмехается презрительно, и сразу же ощущает вкус её помады на своих губах.

Он как привидение. Чёрная змея, приползающая на северную сторону только ради личных целей. Она как птица. Странная, с поломанными крыльями, и прыскающая ядом, что чёрной змее завидно становится. Когда школу Саутсайда закрывают, начало их игры похоже на пролог какого-то из хорроров Кинга (он её чаще прижимает к стенке; давит, сжимает хрупкую шею, покрывая багровыми пятнами фарфоровую поверхность кожи). Он всегда любил странных птиц. Он всегда замечал их в рыжей девчонке Нортсайда.

Она смотрит на него презрительно. Он лишь молчит, хотя хочется кричать и обсыпать целую Вселенную матами, рвать кожу в клочья. Она тихо всхлипывает, но не смеет вернуться. — Ты будешь кричать моё имя, уходя из этой школы, — тихий шёпот их обоих. Глаза смотрят в глаза, дыхание становится рваным от негодования и взаимной, испепеляющей кожу ненависти. Это объявление войны? Похоже на то.