Когда твою страну сжигают достла, но вместо того что бы защитить ее, ты отдаешь себя и государство в руки завоевателя.

Мир полностью подчинен уставам церкви, он жесток и штампует стадо. Мир зыбкий, развращенный и слишком осуждающий. Люди боятся нового, веруют в догмы, что навеяны им школой, окружающими и церковью, не ставят под сомнение то, что им упрямо вбивают в сознание, считая, что так и задумано. Чонгук думает, что Ким — его освобождение от той серости, в которую превращают людей. Он не бог и не дьявол, но он определенно Каин, на котором метка.

– Мне за тебя дохрена денег отвалили и обещали еще столько же, как только закончу. Юнги расслабляется в крепких объятиях, сползает по младшему и щекой прижимается к плечу, утыкаясь при этом носом в шею: – Мне за тебя так же. Что будем делать? – Убить друг друга явно не получится, – куда-то в шею на это слышится смешок и губы тут же касаются кожи, на которой красуются фиолетовые отметки вместе со следами запекшейся крови от укусов. – Будем действовать по обстоятельствам.

У Ким Намджуна и так жизнь через задницу, а тут еще и солумейт на голову свалился, а может и не свалился, ведь Мин Юнги не верит во этот бред с предназначением, ему и так хорошо живется.

Улицы полны опасностей, улицы полны чудовищ. Тюрьмы переполнены, а смертная казнь весьма популярное явление для самых мерзких и грязных душ. Но по закону, даже самым мерзким отбросам общества и самым ужасным исчадиям ада полагается последняя трапеза, а после исповедь у священника.