Я предвкушал как оно — моё тлеющее на руинах существование — будет непрерывным ничто. Почти всё детство приходилось заново переживать притеснение, еле плетясь на своих двоих без грамма магии, чувствуя, что я — статист самого себя, третье лицо. Будто постиг, что мир не видит меня изнутри, будто его нисколько не волнуют чужие надежды, мечты и тяготы.

Чон просыпался с мыслью, что было бы круто сейчас умереть. Даже нет, не так. Просто исчезнуть, не рождаться, перестать бессмысленно слоняться по улицам, видеть измученные лица прохожих и пугаться собственного отражения в зеркале. Ложась поздно ночью, считай ранним утром, он тоже думал об этом. Для него это стало чем-то обыденным, таким привычным и родным, что он не замечал, как пропадает в своей гниющей реальности.