Рассекать нескончаемую чёрную пустоту в окружении пяти тысяч гробов — безумство. Стефан нуждается в спасении, нуждается в ещё одной такой же обречённой душе, как и он сам. Лафейсон же обречён с рождения. Стрэндж смотрит на глаза, закрытые густыми, чёрными ресницами, на каскад тёмных локонов и проклинает клятву Гиппократа. Он не может обречь на смерть в стальной тюрьме кого-то ещё. Или может?.. «Авалон» равнодушно рассекает космическое пространство. До места назначения остаётся 90 лет.

14 000 625. Цифра отпечаталась намертво в памяти. Прожить миллионы жизней за раз, видеть миллионы повторяющихся вариаций одного и того же оказывается настолько мучительно, насколько он и представить себе не мог. Смотреть на каждую смерть, чувствовать кожей нежелание отдаваться в объятия старухи с косой и ощущать собственное бессилие. Видеть, как раз за разом погибает то, что хотелось бы спасти сильнее чего-либо другого. И терять надежду, видя лишь один повторяющийся финал.

Апатия. Шесть букв, четыре слога. А-па-ти-я. Как легко оно ложится на язык. Лафейсон оглядывается. На тонких губах появляется вымученная улыбка. Он смотрит – привычно удивлённо – и пытается поймать что-то в голубых, потускневших глазах напротив. Но видит разве что отражение собственных страхов. Апатия.

У Кэрол акцент прошлого века, странная, безумная улыбка и бьющая гейзером энергия Кэрол срослась со своим личным безумством и живёт, не беспокоясь о нём, так, будто каждый день – последний. Ванда с трудом различает, что правильно, а что нет, мучается кошмарами по ночам и, захлёбываясь слезами, бьёт так, будто от этого зависят жизни миллиардов. Максимофф расколота на части и ей хочется верить, что следующий день действительно последний.*