Он не знал, какой это год. Время вообще перестало иметь значения после того, как мир кардинально изменился. Судя по хлещущему ливню, сейчас октябрь-ноябрь. Значит, совсем скоро его день рождения. Свою двадцать вторую осень он будет встречать в опустевшем городе. Его домом была каждая квартира, в какую удавалось попасть, то есть, практически любая. Все жители Сеула в одночасье пропали. Не ушли, не умерли, не обратили в прах - просто исчезли. Где-то на кофейном столике оставался дымящийся напиток, где-то лежал упавший велик, у которого еще крутилось колесо. Первое время это всё казалось сюром. Как будто вот-вот все вернутся, и город вновь запульсирует жизнью. Шли дни. Недели. Месяцы. А потом он сбился со счёта.
Минхо не мог находиться дома, потому что всё напоминало ему о родителях. Думать о том, что с ними, и со всеми остальными, произошло, он не хотел. Он просто выживал, протягивал себя из одного дня в следующий. Он ждал, но без ожидания. Точнее, он внутренне замер. На том моменте, когда ему еще казалось, что вот-вот всё будет как прежде. И каждый день он хранил это чувство, но старался не ждать. Именно ожидать. Не надеяться. Просто быть.
Ливень стих - и он шмыгнул от остановки, под навесом которой прятался, в переулок. Руки машинально проверяют все двери, и вот - одна поддаётся. Тихо. Как и везде. В гостиной тикают часы, и Минхо замирает перед ними, жадно вслушиваясь в механические щелчки. Каким-то парадоксальном образом они звучали как жизнь. Как тихий пульс. За окном снова зарядил дождь, а его желудок уныло заурчал. Он не ел с ночи, а сейчас почти вечер.
Он разворачивается и идёт на кухню. В холодильнике всё испорчено, но он на всякий проверяет яйца. И ему повезло. В шкафчике находится рамён. Корейцы - великая нация, потому что в каждом доме можно найти лапшу быстрого приготовления, что обеспечивало Минхо существование. Еще он иногда рыбачил, но он сильно скучал по уличной еде, чтобы всегда питаться "подножным кормом".
Чайник закипает. Кипяток льётся в глубокую тарелку и в кружку с пакетиком чая. Яйцо разжаривается и посыпается сверху сушеным луком. Из пачки достаётся почти каменное печенье, но он с легкостью размочит его в чае. Минхо моет руки и садится за стол. Он соблюдает все привычки из прошлой жизни, потому что они служили якорем и напоминанием, что он всё еще человек.
Стоило ему отправить в рот кусочек жаренного яйца, как радио в его рюкзаке оживает шипением. Он замирает и почти перестаёт дышать. Весь обращается в слух. Шипение повторяется. Не причудилось. Он достаёт его и крутит ручки. Он никогда не умел им пользоваться, и настраивался наугад. В этот раз среди шипения он услышал голос.
Читать далее
Блог (2)
Пока пишутся глобальные истории, я в качестве разминки пишу супер-короткие драбблы, и решила выкладывать их здесь. Вот первые две зарисовки.
От короткого, но оглушительного звука выстрела, эхом отлетевшего от почти голых стен, Сонхва на какое-то время перестал слышать что-либо ещё, кроме собственного дыхания и тока крови, бешено перекачивающегося по телу. Прикрыв голову руками, он прыгнул в стекло французского окна, вставленного в ажурную раму, подчёркивающую изысканный стиль заброшенного загородного особняка. Осколки прозвучали как резкая дробь по литаврам и брызнули во все стороны, покрывая собой поеденные молью узорчатые ковры. Наверняка только одно это окно стоило дороже, чем вся его жизнь, но он продолжал упорно цепляться за неё, несясь через просторные залы и коридоры, оставляя следы на тонком слое пыли и слушая гул ударов двух пар ног о старинный паркет.
Его преследователь не отставал. Он его слышал, но не видел. И от него невозможно было оторваться. Шансов на спасение оставалось всё меньше: он не мог часами бегать как сумасшедший по дому, тем более, когда преследовать то и дело палил по нему. Думать тоже было некогда. Поворот направо – тупик. Налево - пологая полукруглая лестница. Деревянные перила круглые и начищенные до блеска. И он делает эту дурацкую херню из боевиков: запрыгивает на перила боком и в мгновение ока скатывается вниз. Резкий поворот направо и ещё раз, плечо со всей силы врезается в дверь, но та не поддаётся. Тупая боль разливается по руке, и Сонхва уже чувствует онемение. Изо рта вырываются ругательства, он перекладывает пушку с последним патроном в левую руку. Он сбил дыхание к чертям, его трясёт от адреналина, рука нетвёрдо сжимает оружие, он никогда не стрелял с левой руки. Наконец он подпирает её правой рукой, как может прицеливается и выбивает замок. Он бежит дальше, но всё отчётливее ощущает, что силы на исходе, что он загнан, ему нужен перерыв и в идеале медосмотр. Но малейшая заминка – и он труп. Хотя он будет трупом в любом случае, но погибнуть, сражаясь за свою никчёмную жизнь выглядит чуть более гордо, чем трусливо подняв руки. Лёгкие жжёт от количества кислорода, прогоняемого по ним, лицо саднит от ударов, а между рёбер колет при каждом вздохе. Он замечает всю боль, но она как будто живёт отдельно от него. Не сейчас. Ему нужно сосредоточиться на дыхании, выравнивать его, чтобы поддерживать последние крохи сил. Ноги переставляются раньше, чем он успевает это осознать, и уже другое плечо со всей дури влетает в невесть откуда взявшееся в сумрачном коридоре зеркало. Несколько осколков царапают кожу, разрывают плоть, несколько застревает в мышцах, но он почти не думая поднимает один из осколков и выбегает в сад.
Читать далее
