Никольский подскочил на кровати. В потёмках он не увидел рядом никого и ничего, кроме серебристого пиджака, но узнал голос.
– Модест? Что ты здесь делаешь?
– Прости. Мне нужно с тобой поговорить. Ты – мой единственный, самый любимый и верный друг. Я прошу, спаси меня!
– Ты на часы смотрел? – Кирилл нехотя откинул одеяло и принялся застёгивать пуговицы на пижамной рубашке. – Четыре утра! Что случилось-то?
– У меня снова… этот период, – Модест выразительной паузой рассёк последнее словосочетание.
Никольский зажёг керосиновую лампу. От света визитёр почувствовал небольшое облегчение.
– Что, совсем хреново?
– Да. Я такая слабая, подчинённая и жалкая натура! Я лишний человек, неврастеник, сумасшедший! Я не могу справиться с собой, это выше моих сил! Это всё закончится тем, что я брошусь под поезд или в реку!
– Ну что ты говоришь!
– Хотя у меня вряд ли хватит смелости. Я не такой отчаянный, как Изабелла! – Модест усмехнулся громко и надрывно, едва не захлебнувшись эмоциями. – Но я чувствую такое утомление от жизни, какое только может существовать на свете! Я нестерпимо хочу, чтобы меня убили, обезличили или увезли на край света! – он вдруг отвесил себе пощёчину, и Кирилл вздрогнул. – Я предал память родителей, надежды дедушки… – когда он занёс руку для новой пощёчины, его запястье перехватили и отвели в сторону чужие сильные пальцы.
– Хватит, – строго произнёс Никольский. – Никогда так не делай, понял?
<...>
Через минуту он ощутил, как матрас рядом прогнулся под весом чужого тела.
– Я ведь предлагал тебе заняться делом, – прошептал Кирилл, коснувшись его плеча ладонью, – поехать в экспедицию, наблюдать за жизнью. У тебя светлая голова. Ты иногда так умно и красиво говоришь, что я даже теряюсь!
– Я бы там только и делал, что пил и заводил романы, – засмеялся Модест, повернув «светлую голову» в сторону собеседника.
Но лампа почти погасла, и его взору открылись только очертания жилистых рук и линия поношенной рубашки.
– Кирилл, – снова позвал Модест спустя минуту, – эй, ты спишь?
***
В моей двухтомной саге о судьбах четырёх поколений одной семьи очень много броманса. В том числе, с большой разницей в социальных положениях и возрасте. Ещё раз подчеркну: это не слэш) Там нет поцелуев и эротических сцен между мужчинами, но есть: объятия, сон в одной постели, жизнь под одной крышей, совместные путешествия, перевязывание ран, взаимные комплименты и даже сцена, где молодой жандарм чуть не застрелился от горя, узнав об отъезде своего наставника, а потом поехал за ним.
И ещё: этот роман я начала писать в восемнадцатом году, закончила – в начале двадцать третьего. Слог может отличаться, ибо за столько лет мой уровень писательства, конечно, повысился.
Но если кого-то вдруг заинтересует: Welcome) 💌🐝
https://ficbook.net/readfic/13565775
https://ficbook.net/readfic/018c5abd-4b7e-7ddc-8781-7565215c4139
Читать далее
Блог (3)
«Полная луна — единственная свидетельница людских грехов — пробивалась сквозь залатанные стёкла, превращая оранжерею в подобие подводного грота.
Александр лежал на широкой лавке, застланной старой шалью Авдотьи. Он был обнажён по пояс, и лунный свет скользил по холмам его лопаток, терялся в ложбинке позвоночника, целовал шрамы и родинки. На его голове красовалась шляпка с искусственным пером — аксессуар из бабушкиного сундука, принесённый сюда непонятно когда и непонятно зачем.
Лёня стоял рядом, затаив дыхание.
— Не смейся, — попросил Милорадов.
— Никогда.
Прохладные пальцы прислужника коснулись барских плеч, которые оказались удивительно напряженными: словно вся история Александра — абсент, родительские придирки, одиночество — застыла в мышцах узлами.
Лёня разогрел в ладонях розмариновое масло. Пряный аромат взметнулся вверх. Сейчас влюбленный мальчишка работал не слугой, не помощником садовника, а картографом чужого тела. Его руки скользили вдоль позвоночника Александра, находили впадины по бокам, следовали за изгибами рёбер. Под левой лопаткой гнездилась обида. В основании шеи — страх неоправданных ожиданий.
— Ты видишь меня, — промолвил Милорадов.
— Я чувствую, — поправил Лёня. — Как и вы.
<...>
Александр поднёс грушу к лицу, провёл ею по линии скулы. Шероховатость кожицы напомнила ему кружево на манжете босоногого мальчишки. Пальцы обрисовали форму. Узкое место — как талия. Плодоножка — упрямая, деревянистая точка отсчета.
Милорадов катал плод в ладонях, и в нём начинало звенеть желание. Он сел, прислонившись спиной к стеклу. Одной рукой расстегнул брюки, а другой — продолжал играть с грушей. И вот — тихий хруст. Ноготь большого пальца проломил оболочку. Аромат хлынул наружу мгновенно: не просто сладкий, а сложный, терпкий.
Александр коснулся языком места разлома, позволил каплям скатиться по подбородку, затем поднес фрукт ниже, к груди. Липкая струйка упала на солнечное сплетение, поползла по плоскому животу, к темной линии волос. Он выпустил грушу и, наконец, обхватил себя.
Ладонь заскользила фантастически легко. Он ничего не видел, но всё представлял: так мог бы прикасаться Лёня. Сок груши был его слюной, его потом, жизнью, которую он принес в стерильное существование молодого дворянина.»
Эта история слишком долго пролежала в черновиках — и, кажется, зря.
Сейчас я выкладываю продолжения почти каждые пару дней, и если вы любите тихую, изящную, немного болезненную близость — вам сюда. Тем, кому откликнулась работа «Где заканчиваются стены», будет особенно близко: здесь тоже герой с ограниченными возможностями и одна любовь на всю жизнь.
Вы, правда, многое пропускаете 😉
https://ficbook.net/readfic/01955d3d-8f4b-7779-995d-797fa5939155
Читать далее
Захотелось рассказать о том, что у всех главных героев моей книги "Где заканчиваются стены" имеются реальные прототипы.
Климентий Чернов (Черныш) — моя мама, Наталья Николаевна.
Дочь учителей, благовоспитанная, творческая и добрая.
В юности работала библиотекарем.
Сергей Левитин (Север) — мой папа, Сергей Анатольевич.
Выходец из простой семьи, имевший судимость и, как следствие, дурную репутацию.
Был категорически не принят моим дедушкой, маминым отцом, учителем математики.
Прямо как Сергей — профессором Антоном Аркадьевичем.
Под влиянием дедушки некоторое время работал в кочегарке — там не нужно было никому показываться на глаза.
Тоже как Сергей, которого Антон Аркадьевич не выпускал к "приличным людям", заставляя работать на своей кухне.
Антон Аркадьевич Чернов, профессор философии, отец Клима — Николай Александрович, учитель математики, отец моей мамы.
Тот, кто поначалу не принял моего папу. Но со временем — смирился. (Ну а куда деваться :D)
Мои родители прожили в браке больше двадцати лет. Развелись в две тысячи семнадцатом году. Два года назад папа умер от рака.
Так что, у Севера и Черныша финал гораздо лучше)
Дедушки не стало ещё раньше — в две тысячи десятом году.
Моя мама до сих пор называет моего папу своей единственной любовью.
Если кто-то хочет посмотреть на фото всех вышеперечисленных: https://vk.com/club185973157 (принимаю по заявке)
Ну а саму работу, конечно, можно найти в профиле :)
Читать далее
