Взгляд прилип к длинным пальцам, сжимавшим барабанные палочки с такой силой, что казалось, дерево вот-вот треснет. И Микаге с болезненной, почти унизительной ясностью представил, как эти же пальцы впиваются в его бедра с точно такой же силой. Не в гневе, а в невозмутимом, полном владении. Как эти мозолистые, грубые подушечки оставляют следы на его коже, а ладонь, тяжелая и горячая, прижимает его к стене, оставляет след ладони на бедре, лишая воли и останавливая дыхание.

— Наги.. — голос Микаге прозвучал как обжигающий шепот, когда пальцы Сейширо легли на его запястье. Не просто коснулись — уверенно обхватили, почувствовав учащенную пульсацию под кожей. — Ты дрожишь. — Наги наклонился так близко, что их лбы почти что соприкоснулись. Его дыхание обожгло чужие губы. — Или это я?

— Опять целый день пролежал в пустой квартире. Я же вижу. Наги закрыл глаза, чувствуя, как слова Микаге оседают где-то глубоко внутри, не требуя ответа. Его рука скользнула ниже, обвивая талию, прижимая к себе. Вода сомкнулась над ними, как пелена. — Ничего не изменилось, — прошептал Рео, и это звучало одновременно как констатация и упрёк.

Сейширо подходит к кушетке, сажает парня, вновь прикусывая его нижнюю губу и оттягивая. Он открывает глаза, разрывает поцелуй. Смотрит в фиалковые глаза своими тёмными долго-долго. Видит, как в глазах напротив плещется такое же томное желание, как в его собственных. — Можно я вас полечу, доктор?

Хотел ли он быть прижатым к этому дубовому столу в самой непрофессиональной позе? Определённо. Конечно, он хотел. Безумно. Иначе почему Микаге так звонко выкрикивает чужое имя, из последних сил хватаясь за деревянную поверхность и подмахивая бёдрами?