Всё было почти хорошо. Мимолётные взгляды на испытаниях и в доме, что как-то странно грели под рёбрами; грубые поцелуи под покровом ночи на балконе, в ванной комнате, на кухне; тихие, но искренние слова о своих душевных терзаниях; стоны, рвущиеся из груди, касание голой кожи и безумное влечение. Это казалось сумасшествием. Приятным сумасшест. Когда от ладони, что сжимающей плечо в жесте поддержки, внутри переворачивается всё, а сердце бьётся загнанной ланью где-то в горле.

Шепс честно не знал, что с ним. Почему резко разлюбил Краснова, которого несмотря на сомнения и вину, он все равно любил. Почему в сердце образовалась дыра, которая не затыкалась ни чем и которая не позволяла испытывать хоть что-то. И почему только в мимолетные и рандомные моменты всплывают воспоминания исключительно о вампире, от которых на него накатывают все эмоции сразу, будто за всё то время, что он не чувствовал ничего. Это сходило на тошнотворное проклятие, которое забрало у него душу.

– Ты так обиделся на то, что ты дно в эзотерике? Сзади послышался смех. Череватого забавляли все эмоции Краснова, что кипел от них. Может быть, только может быть – он не считал вампира действительно дном, принимал, как соперника, но младшему об этом знать не обязательно. Блюдо подается горячим. – Я не обижен, мне не нравится то, что... – Но ты единственное дно в эзотерике, которого я хочу трахнуть.

Мы молчим, Словно партизаны. И мы, как и они, в плену. В плен захватили нас неверность, Непонимания и разлука. Я был верен – Душой и телом. Ты мой единственный.

То, о чем Краснов так мечтал, что ему не давало спать, от снов наполненных страстью, происходит наяву. Это было слаще меда. Эта была смерть. Одержимость. Самая тёмная, искусная. Она заставляла кровь бурлить в венах, сменять чувства от ярости и ненависти до животной потребности.