Жесткие веревки до боли впивались в несколько огрубевшую, но все еще тонкую кожу смуглых рук. Она чувствовала, что поймана и посажена в клетку, словно птица. Убьют ли ее нынче, или позже; прежде вдоволь, всласть надругавшись над все еще нетронутым ни одним мужчиной девичьим телом?

— Митя… пожалуйста… не надо… — чуть слышно проговорила Лизавета. — Тихо, коханая моя, тихо… небось. — Слезы, брызнувшие из ее глаз не тронули Митю Коршунова, он вовсе не собирался останавливаться. Елизавета Мохова должна принадлежать ему целиком и полностью.

Анна чувствовала, что сил становится все меньше, она более не могла сопротивляться сильным мускулистым рукам молодого казака, схватившего ее, как вещь, как свою законную добычу. Она не желала отдаваться во власть этого безжалостного человека, но увы, Господь покарал ее за неведомые грехи.

Казачий курень... горький табачный дым... терпкий запах лошадиного пота... Неужели придется провести здесь, в неволе у кафиров всю оставшуюся жизнь, потеряв свободу, радость и надежду на счастье?

А если представить, что не Андрий влюбился в панночку, а Остап?

В детстве она любила собирать цветы, ее манил их пьянящий аромат, их яркая красота, их нежность и невинность. Собирать и плести из них венки. Ведь и само ее имя означало "венец", "корона", "диадема". Она грезила о дне, когда прекрасный юноша увенчает ее голову венком из темно-синих, дурманящих васильков и прошепчет сокровенные слова любви. Хотя, дочь польского князя вполне могла надеяться и на драгоценную диадему, украсившую бы ее хорошенькую белокурую головку.

Чуть подрагивающими длинными белыми пальцами она дотрагивается до его смуглой щеки, нежно поглаживает ее, прикасается к приоткрывшимся навстречу алым, сочным, опаляющим ее жаром своего прерывистого дыхания губам. Он видит огонь любви в ее глазах и жаждет поцеловать ее — слиться воедино с ее влажными розовыми тонкими, но изящно очерченными губками, утонуть в ее огромных светло-карих миндалевидных глазах.