«Страсть к саморазрушению — именно она нетвёрдой рукой толкает на первую сигарету, выкуренную в тесном кругу в заплёванном подъезде, когда вдыхаешь „правильно”, так, чтобы получилось». Всё, что когда-то завяло, всегда вновь зацветает — считает Чонгук. Чимин же выдыхает дым в сырой воздух, думая: «Всё, что цветёт, неизбежно увянет».

Он невообразимо ярким пятном выделялся среди серых красок этого вечера. Своей вычурностью, своим поведением, своей улыбкой он влёк и отталкивал, и даже простые прохожие чувствовали это, не смея вставать на пути. Безумие Чона не так морозило кровь соперникам, как его плавная походка, которой он тебя запутывал, манил, виртуозно играясь с тобой. Грация. Изящество. Смех и улыбка. Вежливость. Но обман. А, как говорит бабушка Чимина, все слова, сказанные до «но», не имеют никакого значения.

или против всех законов общества и вселенной. [истории о вампирах и оборотнях, гуманоидах и людях, ангелах, демонах, бракованном омегаверсе и всем мало-мальски неправильном (и прекрасном)]

В один момент для Чонгука рухнул весь мир, а сердце мёртвым куском мяса упало куда-то в пятки, когда перед ним, в его же доме, в полной темноте стоял парень в маске, направив пистолет с глушителем прямо на Чонгука. - А теперь ни звука, - тихим, бархатным голосом произнёс он, и Чон понял, что попал.

Наибольший соблазн преступления заключается в расчете на безнаказанность. Maxima illecebra est peccandi impunitatis spes.

Чонгук закрывает уши, чтобы не слышать этот истошный крик. Свой собственный крик — они не вернулись в пятницу домой.

Тэхён и Чонгук дружат с детства. Тэхён и Чонгук — соседи, у них одна на двоих мансарда, один на двоих балкон, увитый плющом и розами, одна на двоих жизнь. Всем кажется, что их отношения больше похожи на сказку. На сказку со страшным концом, ведь Тэхён... Его больше нет.

— Тебе даже ничего не надо делать, — змеиный шепот пробирается в ухо остолбеневшему Чонгуку. — Просто раздвинь ножки и получай удовольствие. Это даже грехом не будет. ВНИМАНИЕ! Большинство меток относятся к миру в целом, а не к отношениям ВиГу. Пытки, изнасилование, жестокость — не об отношениях ВиГу

— Да, пожалуйста, — мужчина дёрнул руками, что были в наручниках. — Спрашивай, хочешь знать, кого я первым убил? — Да нет, вы не совсем герой моей истории, — альфа удивленно изогнул бровь. — Меня интересует — мальчик-пианист, — мужчина был явно удивлен, улыбка с лица пропала, а взгляд передавал всю свою боль за долгие годы.

— Я боюсь… — шепчет омега, уткнувшись лицом в шею, и голос его дрожит, словно тонкая струна. — Мне страшно. — Чего же ты боишься, рыбка? — альфа чуть склоняет голову, чтобы поймать его взгляд, и кончиками пальцев бережно касается щеки. — Что будет больно… когда всё закончится, — глаза Чонгука ищут ответ, но он не понимает, откуда возьмётся эта боль. — Я никогда не причиню тебе боли. Никогда, — тихо отвечает Чон, его слова звучат как клятва. — Я всегда буду рядом, всегда буду защищать тебя.

— Одержимость… — насмешливо бросает ему вслед Чонгук. — Уж кто бы говорил. Ты упрямо отрицаешь своё собственное очевидное влечение ко мне, однако, как бы ты ни старался себе же доказать обратное, у тебя на лбу всё и так написано. А ещё вот здесь, — хищник криво усмехается, постукивая себя пальцами по вискам. — Утверждаешь, что я одержим тобой, но по-настоящему одержимый из нас двоих здесь только ты, Чимин.

Мин Юнги получает сообщение с неизвестного номера, которое очень похоже на предсмертную записку. Пак Чимин прощается через сообщение, но отправляет его на неправильный номер. Мин Юнги заставляет Пак Чимина жить дольше, а Пак Чимин заставляет Мин Юнги начать жить.