- Впрочем… пожалуй, для тебя, Гарри, есть и третий вариант. - Гарри с надеждой посмотрел на Дамблдора, который, казалось, с удивлением прислушивается к чему-то. - Ты так много отдал магическому миру, что магия дает тебе шанс изменить всё. Спасти всех. Почти всех… Но это будет сложный путь, по которому ещё никто не шёл… - Я согласен! Я готов! - Безумная надежда загорелась в его глазах. Гарри открыл глаза, огляделся и узнал хижину, в которой Хагрид дал ему письмо из Хогвартса семь лет назад.

Для семикурсников добавили уроки Анимагии. Гарри Поттер с нетерпением ждал практический урок по анимагии. Все ждали. Ну, почти все. Драко Малфой предчувствовал унижение, позор и осмеяние, и не только потому, что тайно боялся, что его анимагическая форма - проклятый хорек, а более потому, что Снейп предупредил его, что в своей анимагической форме волшебники, как правило, не могут первое время контролировать свои чувства.

Гарри просто хотел быть нормальным. Он хотел быть, как Дадли или Пирс, а потом мечтал походить на Рона, с которым общался в поезде или на своего соседа по спальне — Майкла. Но он не был таким. А всё потому что Гарри Поттер был провидцем.

Во время Турнира Трёх Волшебников, друзья отворачиваются от Гарри, и тот вынужден противостоять общественному мнению в одиночку. Малфой оказывает ему поддержку. По заявке: "Драко находит думосбор и просматривает воспоминания Поттера".

В последнее время Драко слишком часто стал находить чужие рисунки. Они были буквально везде: пейзажи Запретного леса и Чёрного озера на подоконниках, эскизы многовековых сводов замка в коридорах прямо на полу, один натюрморт даже затесался на кухне. Но самыми необычными были не они, нет. Портреты. Чаще неживые, но некоторые — особенные — двигались.

Если внутренний голос умел кричать, он бы вопил от ужаса прямо на ухо. Гарри смотрел на фарфоровую чашечку, украшенную акварельными пионами, в которой приятным апельсиновым цветом отливал свежезаваренный чай, и понимал, что его не стоит пить. Однако Дамблдор смотрел прямо на него. И ему ничего не оставалось, как взять чашечку в свои руки, вежливо поднимая ее к губам.

Выходной день Драко Малфоя начинался совершенно обычно: не слишком ранний подьём, лёгкие, сонные разговоры с Блейзом, умывание под его же бурчание о том, как же он не выспался, и, наконец, натягивание своей школьной формы, прежде чем выйти из родных подземелий в яркий, слишком ослепительный день, на завтрак. Открыв массивную дверь, серые глаза слизеринца уже хотели зацепиться за стол гриффов, чтобы увидеть Поттера, но, вдруг, прямо за штанину его брюк вцепились детские ручки. — Поттер?..

Он никогда не говорил, что любит. Он только принимал любовь и заботу, он воспринимал это, как само собой разумеющееся. Его любимый, тот без кого не прожить, без кого не вдохнуть, он здесь, такой живой, тёплый, добрый и бесконечно влюблённый. Он всегда будет рядом. Он так думал...

Не может быть так, чтобы на протяжении всей жизни возможно было сохранять одни и те же идеалы. Уж тем более после того, как на твои плечи возлагают непосильную ношу и заявляют, что ты должен умереть ради всеобщего блага. И ради чего? Чтобы снова наблюдать мелкие стычки между чистокровными и теми, кто ими не являются? Или, быть может, стоит сделать то, чего никто от тебя не ждет?