AU, где Чонгук достаточно резкий человек, который любит все и сразу, а Чимин очень активный и острый на язык омега, которого всем сердцем хочет забрать себе Чон.

Городские волки отличались от лесных, родившихся в стае, тем, что они из поколения в поколение утрачивали способность обращаться в полноценных волков. Некоторые все еще могли, но из-за отсутствия постоянного доступа в лес, в котором можно было бы выпускать свою сущность на свободу, и обучения, чтобы знать, как это делать, большинство со временем окончательно лишилось этой способности. Но не Чимин. Однако он сам не понимал, почему.

Стайлз смотрит на себя в зеркало и ненавидит то, что в нём видит – острые локти, худые коленки, детская угловатость и неуклюжесть фигуры и движений. Он кусает губы – эти уродливые, огромные губы, кажущиеся слишком чужими на бледном лице – и всё-таки отворачивается. Боже. Боже. Боже.

Дерек - современный, цивилизованный альфа. Он умеет держать свои инстинкты в узде и не бросаться на течную омегу, сломя голову. Да и вообще, предпочитает женщин. Вот только в одно прекрасное утро он обнаруживает в своей постели следы бурной сладкой ночи с омегой. Подушка пахнет слезами, омега оставила только запах и абсолютное удовлетворение в душе. И что же произошло?

[AU|Студенческое] Абсолютно каждый считал, что Стайлз – помеха. Некрасивый, неуклюжий и ненужный. С ним общались только потому, что хотели быть поближе к Лидии – его лучшей подруге. Стайлз – тот самый третий лишний, балласт, от которого невозможно избавиться и поэтому приходится терпеть.

Стайлз ненавидит всех альф. Он стал относиться к ним так же, как к ним относилась раньше Лидия: высокомерно и наплевательски. Теперь Стайлз понимал ее целиком и полностью. Плохое отношение к кому-либо не может появиться из ниоткуда. У всего есть причина. Вот только всем было плевать на причины Стайлза. Обстоятельства сталкивают его с Дереком, и единственная правильная концепция поведения в данном случае, по мнению Стайлза: Игнорировать и быть вежливым, вот что.

Он был дарован ему самой судьбой, но воспринят, как наказание. И единственным наказанием послужит собственное непринятие истинного.