«L не спешит покидать это воспоминание, наблюдая, как Тетрадь снова разрывает "я" своего хозяина на куски, перемешивая их — в безобразной какофонии из ярости, ужаса, триумфа, мольбы о пощаде… Отвратительный жертвенный ритуал убийства добродетели, состоявшийся с ним рука-об-руку, не замеченный никем…»

Кира побеждает. L оказывается запертым в его комнате.

Лайт не может сказать, что ему нравится не спать каждую ночь, в то время как у остальной части группы расследования тихая комната, пустая кровать и чёртово уединение, а L склоняется над шахматной доской и просит: – Ещё одна игра, Лайт-Кун.

Лайт, которого он счел лишь оболочкой, отзвуком себя прежнего, остается все так же умен, он по-прежнему не уступает L в интеллекте. Ягами Лайт не был просто сосудом, потерявшим свое истинное наполнение. Он был прообразом первого Киры, каркасом, на котором выстроились обагренные кровью идеалы судьи нового мира. L чувствует, как его охватывает волнение. Кира оставил ему больше, чем насмешку, он оставил детективу самого себя, пока еще не искушенного безумными замыслами.

Второй Кира не объявляется. Дело стоит на месте. В попытке приблизиться к разгадке L решает повторно установить камеры в доме Ягами и становится свидетелем жестокой картины.

"Отлично. Просто превосходно" - подумал Лайт, обнаружив себя на переднем сидении машины Ватари. Рядом, за рулём, сидел Эл - насколько он помнил, впервые в адекватной человеческой позе. В зеркало заднего вида Миса поправляла макияж, звонко подпевая радио. Он пристегнулся. Эти - как он узнает позже - пять дней обернутся для него сущим кошмаром.

"Лайт ненавидит пальцы L на своём горле, осторожные, почти ласковые — детектор, заинтересованно воспринимающий движение воздуха через связки. Он хочет отгрызть их от кисти. Он ненавидит свою гортань — каждое слово и каждый звук, которые она когда-либо исторгла, и способна исторгнуть сейчас. А больше всего он ненавидит тишину".