Что может связывать четкого пацанчика с понятиями и хоккеиста юношеской сборной? Саня и Андрей знают друг друга с детства, к тому же, оба переживают неудачи в отношениях, но в один зимний вечер один из них слышит: "Выручишь по-братски?". И с этого момента все меняется для них обоих.

Когда-то у Ромы был шанс получить КМС по волейболу. В итоге получил только по забегу-от-себя-на-большие-дистанции. Бегал круто, но вот опять линия старта ударом по морде. Вот он стоит, смотрит. Снова вспоминает, как тот подходит на стадионе, пока вокруг носятся малолетки, и спрашивает, че он, Романчеус, такой загадочный. И кого слушает: Коржа или Депо. Рома умеет бегать. Миша — ставить подножки. И вот он напротив. Снова откат к полной жопе. И Рома думает: что же ты, сука, наделал?

– Юлька, короче, я придумал, мы с тобой будем членами перед камерой трясти, за деньги, – голос у меня бодрый, но зад в это самое время делает предупредительно-пугливое «жим-жим». Юлёк поднимает взгляд от телефона и некоторое время хмурится. – Я не совсем понял или, возможно, ослышался, – говорит он в переводе с пацанского своим лаконичным: «Че?» Хорошо, что я шарю в этом иностранном языке.

Воха, держала района, ломает ногу и открывает для себя прелести беззаботной жизни. Теперь каждый второй бегает ему за пивом и сигами. Девки трясутся как над припухшим. Мутные типы тикают от вида металлических ходуль. Ещё и пидорок послушно проходит обряд посвящения в пацаны. Ну прямо-таки всё чётко.

Славик вообще ни на что не подписывался – ни на предстоящие события и изменения, ни на то, чтобы его душу выворачивали и делали из этого сборник забавных и не очень историй. Если честно, он вообще не задумывался, что его жизнь можно переформатировать в художественный рассказ. Славик просто жил. Просто был. Учился на втором курсе колледжа – на ту профессию, в которую попал “ткнув пальцем в небо”.

Гарик хочет изменить свою жизнь. Он переехал в другой район, нашел новую работу и усиленно пытается выбросить из головы свою глупую влюбленность в парня лучшего друга. От переживаний Игоря отлично отвлекает новый сосед: у Матвея пунктики на тысячу мелочей, которыми он постоянно попрекает парня. Если Игорь не научится сосуществовать с тараканами Матвея, то ему придется съехать. Или... они смогут договориться?

С тех пор как Воха с района свалил, всё говно на Витьку полилось. И базары, и предъявы, и всякая хуйня, которой раньше он не касался. Теперь он тут авторитет, а значит за движ отвечает.

Он сохранил этот сюжет с НТВ в подкорке детства: страшные кадры обескровленных куриных туш, испуганные лица бабулек и фотороботы монстра, которого никто не видел. Мама говорила, что нет никакой чупакабры — за перегрызенные цыплячьи глотки отвечают обычные хорьки и куницы. Только Кеша ни хорьков, ни куниц не боится, а от его взгляда дрожью покрывается позвоночник. Значит, мама ошибалась. Для каждого птенца существует своя чупакабра.

Никита после развода родителей переехал в не самый благополучный район. Здесь поколениями живут простые работяги, а местная молодежь не отличается толерантностью. После случайной стычки в парке Никита знакомится с парнем по прозвищу Демон. На районе он известен тем, что без страха ввязывается в драку, ходит на стрелки с друзьями и ненавидит педиков. Случайное знакомство перерастает в дружбу, но есть кое-что, что способно все испортить. Демон не знает, что его новый друг — гей.

Дитрих и Майский – одногруппники, которых едва ли можно назвать друзьями. Майский считает, что жизнь следует прожить легко и непринужденно. Дитриху кажется, что расслабиться он сможет только в гробу и то не факт. В связи с этим, взаимоотношения между ними строятся весьма натянутые. Но жизнь – изменчивая штука. И то, что еще вчера вас раздражало, сегодня может оказаться единственно желанным.

- Tu as peur de quelque chose, mauviette? - парень, пьяно стряхивая челку с глаз, издевательски оглядел Виктора, и у того впервые за пять лет по-настоящему сняло башню. - Говори по-русски, мразь. - прорычал он, медленно сжав пальцы на чужой одежде, но "мразь" продолжала смеяться. - Ты и без перевода все прекрасно понял.

Провинция душит и рвет на куски, до скрежета зубов знакомые улицы навевают только тревогу, пробуждают желание сбежать туда, где старая жизнь покажется вырезками из когда-то прочитанной автобиографии. Слава сбежал. Сбежал от себя, сбежал от родных, сбежал от воспоминаний — а они собрали чемоданы, купили билеты и выехали за ним следующим же рейсом.

– Дмитрий Юрьевич, – начинает Юрочка елейным голоском, когда в правом углу значится +2 человека. В конференции остались только они вдвоём. – А вот вы знали, что по статистике только семьдесят процентов подключаются к конференциям полностью одетыми?

Мой друг, топавший на работу со своим батей, однажды утром обнаружил меня, пристёгнутым голышом к забору, и пошло-поехало.

Сегодня девятое марта. Семьдесят три дня до его возвращения. Через семьдесят три дня этот ублюдок снова будет здесь. Лучше бы он сдох там. Конечно, так смело я могу думать только про себя. На деле меня трясёт с самого утра — стоит лишь мелькнуть мысли об отце, который пишет очередное письмо с зоны. Каждое такое я сжигал, не читая.

Я долго верил, что молчание спасает. Что если не отвечать, не поднимать голову — всё обойдётся. Так учили. Иначе было нельзя. Но однажды я увидел, к чему это приводит. Озеро. Тело. Тишина вокруг — густая, липкая, привычная. Никто не кричал. Никто не звал на помощь. Даже тот, кто тонул, будто смирился. Кто-то когда-то сказал: если тебя ударили — подставь вторую щёку. Но никто не объяснил, что бывает, если бьют снова. Если молчат все. Тут о страхе быть собой и о запретах, что убивают.

Он наблюдает за чужими окнами, потому что в своих — пусто. Крыши, чердаки, чужие жизни под стеклом и почерк умершего брата — всё, что у него осталось. Пока однажды он не видит то, что лучше было бы не замечать. Он знает, во сколько у неё гаснет свет, хотя они ни разу не говорили. И тогда становится ясно: наблюдать — безопасно только до тех пор, пока тебя не замечают в ответ. Пока тебя не замечает тот, кто видеть не должен. Тот, для кого ты — табу. И вас растворяют города.

Одна ночь — и всё рушится: семья распадается, привычная реальность трескается по швам, а она — исчезает. Кирилл пытается удержаться на поверхности, но прошлое тянет вниз, а тайные желания подталкивают к грани, за которой уже не вернуться. Каждый взгляд — вызов, каждое прикосновение — как удар током. И чем ближе правда, тем сильнее ощущение, что она способна уничтожить его окончательно. История, где тишина громче крика.

Обещал ведь. Талдычил, как дебил, каждый раз, что безопасно со мной, что хер кто больно ему сделает. Спиной по двери машины сползаю, оседая на пыльную дорогу, сжимая в одной руке мобильник, во второй — тапок. Пульс в ушах долбит, заглушая собой и говорящий динамик, и вой сигналки. А я глаза его вспоминаю. Руки, губы. И умираю от каждого нового вопроса, звучащего в сознании.

— Как думаете, каждому в этой жизни предлагается второй шанс? — Вряд ли. Время идиотских вопросов? Шанс нужно заслужить. Свой второй шанс я не заслужил.