Вся Тосва состоит из фатальных идиотов, а Казутора состоит в Тосве.

Звучали крики сирен как полиции, так и скорой. Яркие вспышки ослепляли, но не так, как слезы. Такемичи стоял на коленях, задрав голову к небу. Дождь капал ему на лицо, смывая кровь. Она была чужой. В руках его был пистолет, а перед ним, на земле, лежал Майки. В стороне, так же, лежали Кенчик с Чифую. Все они были мертвы. Ханагаки смеялся - как безумец. Поднеся пистолет к виску, парень спустил курок. Наступил тот день, когда «Плаксивый герой» все же сломался.

- Страх порождает ненависть, - произносит она непривычным для себя серьёзным голосом, но нежно улыбается, не отрывая от него взгляд. - А я хочу тебя любить.

Действительность такова: Такемичи является взрослым человеком – этого не изменить. Поведение, привычки и мысли у путешественника во времени – тоже далеки от беззаботных и юношеских...

Баджи и Мицуя переглядываются. Дракен неловко ковыряет пальцем в ухе. – Майки, – говорит он, – Такемичи не пахнет. Вообще. Майки смотрит на них, как на стадо баранов. – Вы что, в шары долбитесь? – Переспрашивает он ошарашено. AU, где Майки единственный, кто способен чуять запах Такемичи (и влюблен в него по уши).

Поправляя волосы, Харучиё высокомерно смотрела на омег, которые чуть ли не извивались, стремясь привлечь внимание альф. "Вот дуры", - подумала она, а изнутри раздался согласный клекот.

Сано Шиничиро и не подозревал, что его счастливым числом станет двадцать один.

Акаюми вздрогнула, старательно отгоняя непрошенные мысли, а после стиснула фенечку в кулаке. Как символично: перетершийся узел очень четко отражал ее чувства.

Мой план… Он необычен, он оригинален, он смел до дерзости, но разве он не разумен с точки зрения поставленной мною цели? И именно моя наклонность к притворству, вполне разумно вам объясненная, могла подсказать мне этот план. Подъем мысли, — но разве гениальность и вправду умопомешательство? Хладнокровие, — но почему убийца непременно должен дрожать, бледнеть и колебаться? Трусы всегда дрожат, даже когда обнимают своих горничных, и храбрость — разве безумие? Андреев Л. Н., Мысль, 1902

– Что тебе опять нужно?! – сквозь зубы прошипела девушка, кинув недовольный взор в его сторону. – Тебе было мало шести таблеток? – Более чем достаточно. Сладенькая, не кипятись ты так… – вторил он, прижав указательный палец к её губам. «Какие же они мягкие. Хочу...» – Я же ничего плохого не хочу тебе сделать... пока что, – многозначительно протянул он.

Гайдзин как она есть — во всей своей невежественной, варварской красе. Карен Курокава… Ишь ты, как была Кариной Шишкиной, так ей и осталась. Думает, раз гражданство получила, имя сменила, ребенка от японца родила, то одной из них стала? Экая неслыханная дерзость!

Я всегда думала, что если была бы животным, то точно кошкой, которая гуляет сама по себе, путешествуя из одного временного отрезка в другой и ни к кому не привязываясь. Но потом я встретила одного человека, из уст которого услышала такое нежное и родное "мой кролик", из-за чего поняла, что больше не одна, что я не кошка, а кролик, и что время для меня стало течь так же, как для обычных людей.

Она его на дух не переносила. Но в переломный момент он оказался единственным, кто смог ее спасти.

Снова оказаться в школе после того как отучился на первом курсе университета было удовольствием ниже среднего. Но это она вполне могла бы пережить — подумаешь, всего на пару-тройку лет назад время откатилось, может, ей просто эти года приснились на фоне стресса, ну, с кем не бывает, да? Но оказаться в чужом теле — вот это было крайне странно! Особенно в теле японской школьницы-суицидницы.

У Махиру – потребность в саморазрушении, у Майки – потребность разрушать все окружающее. Две крайности одной монеты притягиваются лишь за тем, чтобы выжить в этом мире: но разве время на их стороне? Такемичи не видит, что самолично пускает все сквозь пальцы, а Махиру наблюдает за тем, как стеклом раскалывается мир вокруг них – как адекватность Майки, конечно же. Праведность – лишь призма собственного эгоизма. Святых здесь нет и не будет.

- Точно, Махиру, - Майки поднимается, смотрит на нее так, как не смотрел никогда, и во взгляде его, вяжущем, глубоком, Фурудэ не может прочитать ничего, кроме всепоглощающего отчаяния. - У меня же кроме тебя никого не осталось.