Теперь он понял, понял, цепляясь за чужую кожу, зарываясь в чужую одежду и смотря на каждого, наблюдавшего за этим действом, как на врагов народа. На всех, кроме Уралова. Он не чужой. И он тоже лапулька. Ему можно.

Юра, на самом деле, человек думающий, пусть и импульсивный. Музыка заполняет собой проплешины в жизни, поэтому ей в некотором смысле можно давать характеристику людей.

Юра стоит напротив, делает затяжку и смотрит своими невозможными глазами, глядя будто в саму душу Уралова. Дальше смотреть в эти чёрные очи не пропав них, словно в, такой же черной, дыре, было невозможно.

Болезнь приходит с температурой, но Юра болеет давно — собой. Костя приходит — с тёплым чаем, апельсинами и тишиной. Между дрожащими пальцами и сигаретным пеплом случается поцелуй, от которого Юра хочет спрятаться сильнее, чем от лихорадки. Он говорит: «Забудь». Потому что проще сказать "забудь", чем признать, как сильно хочется остаться в чьих-то руках.

Вставать не хочется совершенно. Если бы только это было возможно... Костя растянул бы эти минуты, когда Татищев мирно сопит, уткнувшись ему в плечо, на целую вечность.

Как в самых дурацких комедиях, Саша виснет на несколько долгих секунд, потому что человек перед ним действительно красив. Так красив, что в лучах утреннего солнца выглядит почти ангелом воинства небесного. Такой же светловолосый и голубоглазый, как херувимы на фресках. — Чё ты там сказал? – стоит этому божественному созданию открыть рот, наваждение исчезает. – Бля, ну так переделай. Или просто офисное ау, где все-все обычные люди.