— Ты всё равно продолжаешь уверять меня, что всё будет хорошо. Ничего больше не будет! Драко, — она судорожно вдыхает побольше воздуха в грудь и касается моей щеки, — Драко, очнись. Я умираю.

– Ты моя самая большая любовь и самое большое разочарование. И я бы не хотел испытать такое никогда больше. Уж точно не в этой жизни.

— Мы немного разминулись, Грейнджер. Самую малость... Вскоре после выпуска из Хогвартса Гермиона обнаруживает у себя симптомы странной, практически не поддающейся лечению волшебной болезни ханахаки, при которой внутри человека прорастают цветы и избавиться от которой можно только при условии, что человек, в которого безответно влюблен больной, ответит ему взаимностью. Гермиона не планировала просить о помощи у Малфоя. И не факт, что он смог бы ей помочь, даже если бы захотел.

На верхней площадке Астрономической башни стоял высокий, темноволосый парень и курил. Ледяные порывы ветра яростно колыхали его густые кудри. Срывали с тонких полуоткрытых губ серые клубы дыма, стремительно унося их вверх и смешивая с падающими белыми хлопьями. Ветер сбрасывал оседающие на длинные ресницы снежники, создавая иллюзию того, что снег падал не только с неба, но и из его глаз.

Начнись пожар — они бы не обратили на него внимания, потому что огонь, пылающий внутри, был сильнее и яростнее. Опаснее. Смертоноснее. Гермиона знала, что когда-то он поглотит их обоих, — они просто сгорят, обратившись в прах и пыль. Вместе. Другого окончания этой истории существовать не могло. Никаких вариантов — только испепеление.

У его жизни было нереальное чувство юмора. Он это понял, когда в первый раз выхаркнул пару лепестков, сидя на паре у Снейпа. Бархатные лепестки роз были точь-в-точь как её платье на новогоднем балу — бордового цвета. В тот вечер Тео чётко закрепил образ Гермионы в своей голове, детально воспроизводя его, находясь в душе.

— Разве ты не собирался бросить курить? — Так и было. Просто сейчас… не совсем подходящее время. Гермиона снова опустила ресницы. Тёмные и пушистые. Он часто размышлял о том, как ощущалось бы их прикосновение, если бы она уткнулась лицом в его шею. Дыхание из её губ опаляло бы кожу, дразня и обжигая. Хотел бы Теодор Нотт узнать, каково это, когда Гермиона Грейнджер целует тебя в шею.

Гермиона Грейнджер настоящая во всём. За это её стоит любить.

И я начал чувствовать. Каждый мазок вторил мне о ней. О ее запахе морского бриза, теплом одеяле в промерзлой комнате; о неловких касаниях, после которых пунцовый ходишь несколько минут. О боли и обиде, нелепости и камнях под ногами, горячем чае. Черном. С одной ложкой сахара. И, возможно, с ароматом корицы.