khan

      Град раскалывался о деревянную крышу небольшого домика, запрятавшегося в глубине торгового города. Целый червонец — и у лошадей удобные стойла, а у путников — еда, вино медовое и короткий ночлег.              Масляные лампы колыхались на деревянных столах, доски которых покрылись трещинами то ли от сухости и старости дерева, то ли от ударов, нанесенных ножами, мечами и кулаками.              В самом углу, под полотном застени, за широким столом уместилось четверо и еще один.              Чонин посапывал, подложив длань под щеку и упав лицом на занозящие стыки. На лавке между Ханом и Сынмином устроилась Ёра, покачивавшая ногами в неровном такте. Минхо о чем-то тихо переговаривался с Ханом: то рукой коснется чужого запястья, то шепнет что-то на ухо.              Дотлевали лучины, и тучная, слегка поддатая хозяйка разносила плошки да поварешки.              — Эх, не место это для маленькой девочки, — цокнула она языком и взглянула на Ёру.              — А еще — не место для твоего длинного носа, — Минхо отмахнулся от нее рукой, и хозяйка, опустив жаркое на стол, тут же скрылась в душной полутени, засуетилась да сбежала к другим скитальцам.              — Полно тебе, — Хан провел рукой по спине Минхо. — Это бабская тревога, простая и искренняя. Уж и вправду, много худого может случиться. Эй, Сынмин, что нутро твое говорит об этом?              — О чем?              — О дурном.              — Тогда всего и не перечесть. Допусть, подсказывает мне оно, что Чанбин и Хенджин заплутают в городе, а обратной дороги к нам не найдут. И чуть позднее тать украдет наших коней, пока вы тут хмель топите скупь.              — Что ж ты молчишь? Керасть ты, не боле, — Минхо всплеснул руками и встал из-за стола.              — Куда ты, душенька? — Хан схватился за его рукав.              — Туда же, куда и ты. Вставай. Сначала наших отыщем, а потом и о конях позаботимся.              — А чего не о конях сразу? — Хан нехотя поднялся с лавки, расправил плечи и поглубже вдохнул.              — Кони хоть сами себя брезеть могут, а эти… — Минхо тяжело вздохнул. — Уж славно будет, если мы их до брезга отыщем, а они друг другу или кому другому глотки не перегрызут.              Минхо, поджав губы, вытек на улицу, да и Хан за ним — разве что, успел Ёру потрепать по голове, взъерошив волосы на макушке.              — Ну вот, — вздохнул Сынмин и взглянул на Ёру. — Остались с тобой одни. На Чонина не смотри, он не в счет.              Ёра улыбнулась и отпила из деревянной чаши молоко с медом.              — Не умею я с вашим карликовским народом общаться. С детьми, то бишь, — Сынмин говорил, не глядя на Ёру. Изучал витиеватые линии срубов, отпечатавшихся на досках стола. — И что же мне с тобой делать? Ума не приложу. А, может, хочешь сказку послушать, пока твой Хан не вернулся? Ну, ты мне все равно слова против не скажешь, так слушай теперь.              У всего есть свой дух иль душа. Даже у старого лиса, у Минхо нашего, она отыскалась — уж не знаю, как Хан там ее нашел, но то лишь убеждает нас в одном: что ни возьми, все живо.              Особенно много духов бродит по лесам. Быть может, маленькие божки — быть может, воплощения трав и стихий. То не важно. Я об одном тебе рассказать хочу.              В долине между горами Сурён и Чхэсок есть непроходимый лес. Его не станет через тысячу лет, да только что есть тысяча лет для такого леса? Подобные ему всегда возрождаются.              И все в этом лесе живо.              Есть в нем и небольшая река, вливающаяся в Йосонган вблизи самого Кэсона. Сейчас мало кто знает об этой реке, уж поросла она совсем, но тогда — много лет назад — была она не ручейком, а буйной речушкой, на берегу которой клубились ивовые заросли.              Ивы плакались речушке, что погибают, но речушка ничего не могла сделать. Тогда одна ива склонила свои ветви к реке настолько низко, что течение сорвало ивовую ветвь и унесло ее серьги. Серьги эти прибились к берегу небольшого острова, возникшего на перепутье вод — там, где река впадала в Йосонган.              Уж и проросли из ивовых сережек новые ростки, ано вытянулся лишь один.              Он не был сильнее своих братьев, да только оказался выше и отрастил себе густую плакучую крону. Росток рос, и сам не заметил, как стал старой ивой.              Старая ива вслушивалась в течение двух рек — широкой и невзрачной. Вслушивалась в ветреный вой — то он нес сухой обжигающий ветер, то безжалостный ливневый дождь.              Старая ива росла, вбирая в себя все услышанное и наматывая на древесные кольца. Скоро остров стал так мал для нее, что ивовые корни оплели его по всем берегам. Ствол накренился.              Жалела старая ива, что уходят ее дни.              Однажды на реки обрушилась буря, и маленькая лодчонка с двумя монахами причалила к ивовому острову. Монахи бросились под иву, чтобы укрыться от грозы, но тут молния ударила в нее — ветви на миг вспыхнули, задрожали, и затрещало деревянное гниющее нутро.              Ива рухнула в устье речушки и погребла под собою монахов — лишь один из них спасся, а как только небо прояснилось, он взобрался на поваленную иву и вырезал из сердцевины ее ствола маленького божка.              — Пусть ведает он все то, что ведали мои братья.              Монах положил ивового божка в карман, столкнул лодчонку с берега и направился дальше к Кэсону.              Целый день монах искал храм, где мог бы найти себе приют, а как только нашел, понял, что потерял божка где-то на бесконечных улицах столицы.              До следующей полной луны божок провалялся на обочине, а позже его подобрал знатный мальчонка, сбежавший из дома в тихую ночь, и отнес божка своему учителю.              Учитель не ведал, какому богу посвящен ивовый идол, и не знал, как стоит с ним поступить. Он верил лишь в истину звезд, но богов уважал — даже самых бессмысленных и бесполезных.              Потому оставил учитель божка в своем доме, закрыл его в библиотечном чулане и забыл про него. У учителя родился сын, а после — внук, и правнук, и внук правнука. Сквозь поколения передавалось знание о звездах и о той истине, что они могут шептать — сквозь поколения передавался ивовый божок.              Он, сидя в темному чулане, подслушивал людей. Их разговоры были ни о чем и обо всем в то же время. Божок слышал, как открываются двери и закрываются окна, как метлы шелестят по выкладке садовых дорожек, как шуршат шелковые подолы чхим, как рожают женщины, как погибают мужчины — слышал скрип половиц и дрожь скрепов общества.              Ивовый божок слепо и безмолвно наблюдал за людьми, но дверь чулана однажды приоткрылась и крепкие руки молодого мужчины вынесли его на свет. Завернули в мешковину и отнесли на новое место — в светлую комнату, хозяин которой возвращался лишь вечером.              Он наливал себе чаю или грушевого вина, пил и повествовал.              Иногда к мужчине приходили дети — юные мальчики, которые звали его господином Кимом. Иногда к нему являлись люди, одетые в лучшие паволоки, — они звали мужчину звездочетом.              — Ой-йо, ой-йо, — завывал обычным тоном звездочет, ударяясь головой о стол, — что ж я императору скажу? Вновь он на меня взъесться, да только молчат звезды! А коли молчат, откуда мне тогда знать, что станется с новой наложницей?              Ивовый божок, натерпевшийся слез, неожиданно взял да ответил:              — Помрет она.              Звездочет как подскочил, так и осел обратно на пол без чувств. А следующим утром проснулся — вместо божка нашел он маленького деревянного человечка с огромным носом и кривым горбом.              — Ух ты, черт токкэби! — взвизгнул звездочет.              — Неужто я так страшен?              — Да страшнее, чем подохлая кобыла.              Опечалился токкэби, ударился головой о стол и превратился в прекрасного юношу. Нос у него сделался орлиным, стан прямым и рост великим.              — Помрет она, — повторил токкэби, бывший некогда ивовым божком.              — Кто помрет?              — Новая императорская наложница, — токкэби сел на звездочетское место и снизу вверх взглянул на прежнего хозяина. — Родит императору дочку — император полюбит ее без ума, сильней всех своих остальных дочерей. Да только наложница сойдет с ума, изуродует ей лицо, а после помрет от горячки от бешеной.              — И что ж это, правда все?              — А ты мне не веришь?              Побоялся звездочет говорить такую истину императору, но тот с него вновь спросил, а потому пришлось. Разозлился император на звездочета — да только все случилось в точности, как поведали. Разгревался император. Вернул звездочету доверие, и статус, и привилегии.              С тех самых пор советовался звездочет с токкэби и по его истине слова говорил.              Все сбывалось.              Лишь один недостаток был у таких слов — не могли они прийти в нужное время. Или знал токкэби, или не ведал — другого не бывало.              Прожил токкэби вместе со звездочетом столько лет, сколько есть в половине человеческой жизни. И был счастлив токкэби превращать порядок в суету и спокойствие в трепет. Он жил средь углов и теней. Нагонял на людей кошмары, предсказывая им всю злость судьбы.              Чем дольше тянулось время, тем чаще появлялся токкэби в пределах улиц столицы. Он выкрал у императорской прислуги каягым и начал наведываться в дом кисэн — уж там есть кому послушать про свое будущее.              Платил токкэби всегда щедро — он брал в ладони деревянную щепку, или горсть земли, или уголь вперемешку с печным пеплом, встряхивал ладони над собой, ухмыляясь, и раскрывал перед всеми: щепки сменялись золотыми монетами, земля — серебряными, а пепел — драгими каменьями.              Не выдавал токкэби того, что все, появившееся у него, исчезало у кого-то другого.              Полюбился ему дом кисэн, а там уж он и встретил мондальгви, невидимого для девичьих глаз.              — Что ты делаешь здесь? — спросил его токкэби.              — Жду, пока отыщется та, что убила меня. А ты?              — Тоже жду. Просто.              — А ты не жди. Сердце всегда к чему-то новому тянется. Даже твое. Я вас токкэби знаю — вы ведь рождаетесь, если вещь долго на своем месте была. А ты возьми и покинь свое место. В тебе от вещи ничего уж не осталось, а от человека и подавно.              — И куда мне идти?              — Куда глаза глядят. Можешь пойти со мной. Я познакомился со странным лисом — с хитрым кумихо. Он отправляется в путь, которым обогнет все ведомые человечеству земли и вернется обратно. Быть может, в пути ты отыщешь то, что ты ждешь.              — Где же я встречу твоего кумихо?              — В императорском саду. Он притворяется учителем принца, но вскоре тайна раскроется, ведь лис уже наточил свои зубы и скоро вонзит их в чье-нибудь тело. Тогда-то мы и уйдем.              Токкэби стал думать над словами мондальгви и ждать теперь уж лиса. А чрез неделю умер молодой сановник — кто-то мощной рукой проломил его ребра и изъял его сердце.              Поговаривали, что сожрало его лесное чудище. Принц ходил хмурый, точно не свой, а его хитроватый учитель приговаривал, мол, не бывает лесных чудищ во дворцах. И все страхи сотворены людьми.              Был уже стар звездочет, когда токкэби предсказал его смерть, свершающуюся по приказу императора. Не хотел звездочет в это верить. Затаил на токкэби обиду.              А токкэби сам обижен на всех, кто обиды на него держит. Вот и сбежал он в императорский сад, где повстречал старого лиса. Не скрывал он боле своего лисьего взгляда, а потому яснее дня становилось, что не человек он, а древнее зло.              — Ты искал со мной встречи, имхоги? — обнажил свою острую улыбку кумихо.              — Искал. Про тебя мне поведал мой добрый друг мондальгви. И сказал, что с тобой я отыщу то, что мне нужно. Я принял это за истину, заглянув в свою судьбу.              — В свою? А про мою судьбу что поведаешь?              — То, что не вижу ее окончания. Видать, удачный из тебя прохвост.              — Что ж это значит? Всю оставшуюся вечность я так проживу, как сейчас существую?              — Не так. Иначе. Уйдешь ты на северо-запад, далеко уйдешь — и душу там отыщешь.              — Уж ты больший прохвост, чем я, коли про мои планы ведаешь.              Кумихо, усмехнувшись, взмахнул рукавом и направился прочь из императорского сада. Токкэби, как истинный имхоги, сливая с тенями, ступил за ним. А после… Эх ты, смотри-ка, Ёра, кого к нам нелегкая привела.              Сынмин чуть толкнул девочку, привлекая ее внимание к двери: в нее только что ввалились люди, про коих Сынмин в иной деть пожелал бы забыть.              — Нам, хозяйка, мяса в глиняных черепках! — провозгласил Чанбин, стряхивая с волос остатки воды.              Хенджин, сильно сгорбившись и будто вдвое сложившись от усталости, сел на лавку напротив Сынмина.              Минхо взглядом приказал Хенджину сдвинуться и, проследив, чтобы Хан сел в центре, набросил на того свой плащ. Ёра чихнула, и Минхо потянулся в рукав за горстью сушеных трав, упрятанных в мешочек.              — И еще молока с медом! — крикнул Хан. — И сбитня!              Ёра сонно раскрывала глаза, тяжело прикрывая их после. Тихонько зевала своим немым ртом. Плошка с горячим медовым молоком плюхнулась перед ней, Минхо засыпал в нее травы, Хан размешал их черенком ложки.              Чонин продолжал сопеть. Хан глядел на Минхо, Минхо спорил с Чанбином.              Хенджин, распрямив наконец свою спину, отлеплял глиняную корку от запеченной птицы.              Сынмин незаметно сгреб сухую глину в кучку, растолок ее и, наклонившись к Ёре, шепнул простое «смотри». Он сжал в кулаке мелкие глиняные осколки. Пальцы его разжались, и на стол посыпалась золото.       ____________________              Ливень рассекал душный застоявшийся воздух и прибивал иссыхающуюся пыль к дороге. Полевые цветы уронили свои отцветающие гроздья, склонились к земле. Небо сделалось черным, словно ночь забыла, что полдень — время солнца.              Посреди поля под единственной елью, которая вырывалась из земли будто острие копья, сидели путники.              — Эй, Сынмин, — Чанбин толкнул его в плечо, — а не свалится ли ель на нас, когда молния в нее прилетит?              — Не свалится, — Сынмин раздраженно отвернулся. Отклонил голову и уронил затылок на шершавый ствол, прикрывая глаза.              Минхо и Хан тихо переговаривались о чем-то, изредка поглядывая на Ёру. Минхо хмурил брови, и Хан опускал руку на его щеку, вновь вторя собственным словам.              Ёра сидела поодаль от остальных и плела венок из цветов, сорванных Чонином. Она то и дело прикладывала цветочный обруч к его голове, примеряя, сколько еще колокольчиков и ромашек стоит вплести в венок.              — Жаль мне тебя. Того, что ты слова сказать не можешь, — Чонин подсел к ней чуть ближе, увлек свой взгляд к полю, по которому гуляла буря. — Я тоже раньше говорить не мог, а как голос прорезался, так и не унять меня было. А знаешь, что? Пока ждем, давай расскажу тебе сказку?              Жил-был на свете один юноша по фамилии Ян, и было у него два брата.              Старшего брата судьба одарила умом удивительной остроты. Все учения, за которые он брался, давались ему так же легко, как полет дается сапсану. И взяли старшего брата советником при дворце.              Среднего брата судьба одарила силой. Знал он все о владение мечом и луком, копьем и щитом. Его удары не уступали в силе ударам черного медведя и храбрость была столь же явной, как явны все его чувства в отражении на лице. А потому приняли среднего брата за славного воина и приставили охранять императора.              Младшего брата судьба одарила красотой, да и не боле. Учитель жаловался его отцу, что у мальчика память, как у мотылька-однодневки, да и силы в нем столько же: не мог он удержать ни меч в руке, ни знаний в голове.              Отец же их особой значимостью не обладал, но как только понял, что старшие сыновья могу многого добиться, решил упросить императора о должности для младшего сына. Пускай его хоть учеником звездочета примут, а все равно лучше, чем прозябать в никчемности.              Указал отец своим старшим сыновьям вместе с ним идти и за брата просить. Одели они молодого Яна в лучшие одежды, напомнили обо всех правилах и манерах да повели во дворец.              У входа в императорскую залу Ян заметил каменного хаечи — чудовище с львиным телом, покрытым рыбьей чешуей. Отец окликнул Яна — тот не обернулся. Коснулся хаечи, и хаечи принял его.              Их души слились воедино, и тогда узнал молодой Ян обо всем, что случилось с хаечи.              Был он порожден местными водами тысячи лет назад и награжден силой воздавать справедливость: хаечи мог распознать, когда человек лжет, а когда правду молвит. Когда искренен он, а когда льстив и лжив.              К хаечи ходили за советом и за помощью, статуи с его изображением ставили перед знатными домами, да так, что голова его была повернута к тому месту, от которого ждали опасности. Коли начнется пожар, хаечи тут же почует это и убережет дом от рьяного пламени.              Однажды сам император — древний правитель, имени которого уже и не вспомнить его потомкам — попросил хаечи о помощи, но обманул и заточил в каменной статуе, чтобы тот дарил защиту лишь императорскому дому. Люди продолжали ставить статуи хаечи на границе своих владений и верили, что он придет и поможет, да только не сумел бы хаечи, ведь силой его привязали к императорскому двору.              Хаечи не мог обратить свое каменное тело вновь в живое, но мог пробраться в душу к тому, кто слаб, — так и превратился молодой Ян в древнего хаечи. И тут же упал без сил.              Отнесли его обратно в родительский дом и облачили в речи, полные упреков.              — Почему ты не умен и не силен так же, как твои старшие братья? — спросил отец. — Почему не так хорош, как они?              — Да что же в них хорошего? Один зло творит: ворует императорские деньги, посланные в города, переписывая ценные бумаги. Второй того хуже: коли что не по нраву ему, сразу меч берет и голову срубает, а императору докладывает, будто в той голове были недостойные мысли. Быть может, проку от меня никакого, но и плохого от меня нет ничего. Чем же я хуже?              Ничего не ответил отец.              На следующий день вновь повели молодого Яна к императору. Пропустили его в императорскую слушательню, а старшим братьям и отцу приказали ждать.              — Примите меня на службу, Ваше Величество, — поклонился императору молодой Ян.              — Кем желаешь быть? — спросил император.              — Отец говорит, чтоб просился я на учение к звездочету.              — А сам чего хочешь?              — Помогать суду.              — Знаешь ли ты законы?              — Знаю, но не те, что писаны на бумаге, а те, что нашептаны разумом.              Император нахмурился.              Дверь в слушательню распахнулась, и сквозь нее вбежал один из молодых советников, придерживая черную долгополую шляпу.              — Простите меня, Ваше Величество, — взмолился советник и упал на колени, — не мог я ждать и молчать. Горе случилось, беда пришла. Как вы и приказали, мы сложили погребальный костер для генерала Чхве у главного храма, но поднялся ветер, и пламя перекинулось на храм.              — Что монахи?              — Бросились прочь из него, теперь тушат пламя ведрами.              — Что сыновья генерала, пришедшие с ним проститься?              — Помогают монахам.              — Так и что могу сделать я? Прийти и начать лить воду вместе с ними? — император зло выдохнул через ноздри. — Ты был там, мог помочь им, и все же ты прибежал сюда, будто сам не можешь позвать больше людей. Разве не ты должен был следить за церемонией? Эй, молодой Ян, раз так хочешь быть правосудным, вот тебе первое дело. Кто виноват в этой беде?              — Вы, Ваше Величество, — ответил Ян. — Прошлым днем советник предупредил вас о том, что костер расположится близко к храму. Этим утром вам доложили о направлении ветра с востока на запад и о пересыхающем колодце близь храма.              Тем же вечером молодого Яна осудили и бросили в темницу. Не мог Ян понять, что на него нашло, но внутри словно нечто переменилось. Все чувства стали тверды и ясны, словно были они выточены из камня. И знания, которых не могло у него быть, вдруг появились из неоткуда.              Молодой Ян сидел на холодном полу, ожидая близкой смерти, и вспоминал то, чего помнить он не мог.              Каждый раз, когда стражники приходили проверить Яна, он не мог сомкнуть своих губ: все, за что могли бы быть судимы люди, Ян выдавал как на духу.              «Мы теперь едины, — шептал хаечи, скрежетал по костям и дурманил разум. — Я дал тебе силы и дам бессмертие, а ты воплощай мою волю.»              Молодой Ян, схватившись руками за голову, пытался зажать свои уши, но голос шептал изнутри, и потому Ян слышал все, что твердит ему хаечи, и говорил то, что хаечи требовал.              — Вставай, — вдруг раздался знакомый голос, и молодой Ян поднял голову, опуская руки. — Утри свои слезы и иди со мной.              Во мгле темницы прояснилось знакомое лицо, и молодой Ян узнал юного господина Со, с которым давеча познакомился в императорском саду.              — Я услышал твои кошмары, что ты видишь в коротком сне, доступном тебе здесь, — Со размял шею, подошел к тюремным прутьям и, взявшись руками за чугунный замок, дернул его на себя. Замок разломился надвое, и Со надкусил его — метал заскрежетал под натиском зубов. — Хаечи выбрал тебя, и потому я тоже так поступлю.              Со вывел молодого Яна из темницы и познакомил со старым лисом.              Хаечи внутри Яна, лишь взглянув на кумихо, тут же разразился беспрестанным говором.              — Я научу тебя молчать, — сказал кумихо, дождавшись, пока из Яна изверзнутся все совершенные лисом грехи. — Я научу говорить тебя только то, что ты хочешь. И я не обучу тебя, как подавить хаечи или как избавиться от него, но научу, как сделать его своей частью.              Приручил молодой Ян хаечи, и покинул родной город, и не жалел об этом никогда, ведь все сожаление остались кумихо. Эй, Ёра, мне кажется, твой венок слишком велик для меня.              Чонин рассмеялся, смотря на длинную цветочную нить. Ёра лишь уклончиво улыбнулась и тут же бросилась прочь от Чонина да ближе к Хану и Минхо.              Что-то бегло показав жестами, она взглянула на Минхо, тут же обратившегося черным лисом. Лис склонил голову и с подрыком чихнул, когда пыльца из задетой им пижмой коснулась носа.              Хан взял Ёру на руки и поднял ее выше — так, чтобы она могла опустить венок на лисью голову.              Облака прорезались солнечными лучами, заскользившими по влажным травам. Словно вспыхивающие огоньки, блики заструились по осевшим каплям дождя, по скопившимся лужам, по черной шерсти.              Лис облизнулся и щелкнул пастью прямо перед Ёрой. Мотнул головой, но венок не упал, зацепившись за лисьи уши. Хан расхохотался так сильно, что свалился в сырую траву.              Лис вновь наклонил голову и уткнулся в Хана влажным носом. Начал пыхтеть, выдувая воздух сквозь ноздри, и смех Хана солнечным звоном заструился по глади полей.              Отступив, лис опустил уши.              — Ты что ж это, обиделся? — Хан вновь рассмеялся и поднялся на ноги, подошел к лису ближе.              Обнял, обхватив руками шею — да только ж всего обхвата не хватит. И не хватит всех слов, чтоб описать, не хватит всех граней чувств, чтобы понять, отчего так тепло, когда руки тонут в прогретой солнцем черной шерсти.