khan

      Сквозь еловые пики леса, чрез туманные струи неба, перейдя костровой горизонт, сеть лучей опустилась на реку.              Шелестели прибрежные камни, и подводные ключи колыхали речную гладь — надрезали ее застоявшуюся кромку своими быстрыми прохладными потоками. Каменистый берег, спускаясь ниже, исчезал в дремучей пучине.              Чуть поодаль от него полукругом распустилась поляна: тихий ветер то по нежному журавельнику пробежится, то кукушкин клевер заденет. А если чуть сильнее подует, заставит последние одуванчики разлететься, как майская вьюга.              Кони спали, привязанные к крепким стволам. Изредка что-то бурчали, выдыхая влажный воздух из пышущих ноздрей.              — Устала небось, а, Ёрка? — Чанбин потрепал девочку по голове, и та, улыбнувшись, кивнула. — Ничего. Скоро наши вернутся, тогда и отдохнешь. А коли не придут, пойдем искать их.              Ёра кивнула. Села на влажную от росы землю подле огня, да и Чанбин рядом с ней.              — Рассказать тебе что? Эх, ну и славный же из тебя собеседник. Что не молвлю, а ты и слова против не скажешь, — он, достав из сумки медового хлеба, надломил буханку на две части. Одну надкусил, вторую Ёре протянул. — Так вот слушай тогда.              Жила-была на свете одна душа. Хотя нет, не так. Не жила, а существовала. Как ветры подуют, так и она понесется. Бывало, поднимут ее до самых небес, и видела тогда душа, как велика страна, по которой она скитается. Или вьюга взыграет — уж тогда-то ветры душу к земле прибьют, и не дорваться ей вновь до неба, будто весит она сотню гванов.       Повидала душа все горы, облетела все реки и низины, проплутала во всех лесах, а потом увязла в болоте. Стоило только ночи опуститься на те пустынные края, душа вспыхивала белым пламенем и манила людей, невольно притворяясь костром. Люди терялись, вязли в болоте, да так и не выбирались из него.              Плакала душа, да оплакать не могла.              В ночь одну — в такую же черную, какими были все болотные ночи — повстречалась душе женщина. Заплутала она, бросилась к огоньку, коснулась его рукой, да так и не смогла выбраться. Увязла ногами. Долго плакала она, долго кричала, но никто не отзывался на ее зов.              Тогда женщина рассмеялась, и безумство рассыпалось в ее смехе. Излились из нее жгучая боль, и предсмертный ужас, и прижизненный страх.              А на вкус они были равно что кровь — как раскаленный холодом металл.              Душа вдохнула их, впитала, и сумела сделать свой первый сквозной вдох. Голос у нее появился, и тогда спросила она у женщины, о чем этот плач иль, быть может, о ком.              Поведала женщина душе, что плач этот по ней самой. Она не из этих земель и до того была дочерью знатного человека — правителя других мест. Вот только вышло так, что пришлось ей отдаться молодому генералу в жены. Генерал был умен, хорош собой, справедлив и жесток.              Не любила его женщина и решила, что убежит от генерала прежде, чем родится их первое дитя.       Но и тут судьба была к ней жестока — как же ей теперь бежать, коли болото не желает отпускать? И уж лучше бы она осталась там, среди тысяч дверей и среди языков, извертывающихся в чужих для нее словах. Осталась бы в шелках, в тепле и в приемлемом благе.              Вновь разрыдалась женщина, и душа так отяжелела от ее слез, что пошла ко дну и сама утонула в болоте. Да только успела она расслышать звонкие голоса и радостный возглас женщины. Нашли.              И тут же все вокруг превратилось в липкий мрак.              Душа упокоилась на дне и разом ощутила боль такую, будто бы было у нее сердце, и страх такой, словно ужас мог ее пронять.              Болото начало вздыматься, заклубилось вязкой тиной — и болотная муть извергла уродливое чудище. Был у чудища медвежий стан. И лапы тигра, и глаза буйвола. Ощетинилось чудище, выползло из болота и устремилось в чащу. Как по проводной нити, последовало за страхом.              Вышло чудище к лесной тропе и повстречало на ней слепого юношу.              — Кто здесь? — спросил юноша.              — Не знаю, — прорычало чудище.              — Имени своего не знаешь?              — Никто мне его не дал. Быть может, ты это сделаешь?              — Нет, так жизнь не строится. Коли другие тебе имени не дали, ты должен сам его придумать. Ну, отвечай, кто передо мной?              — Пульгасари.              — Удачной тебе дороги, господин Пульгасари, — и, сделав шаг поперек тропинки, юноша вошел в лес.              — Куда же ты идешь? — Пульгасари сделал было шаг ближе, да только понял, что юноши уже не было, будто лес поглотил его или сам он стал с лесом единым.              Вдохнув, Пульгасари продолжил свой путь и вышел к реке. Увидел свое отражение и понял, что уродлив настолько, насколько уродливым быть не подобает. Тогда он поглубже вдохнул и сделался недвижимой черной тенью.              Вскоре добрел он до города, прошелся по его ночным улицам и, не упуская страх, устремился за ним насквозь через плотно закрытые ворота богатого дома.              Он вошел внутрь, заплутал среди стен и тут услышал знакомый голос, что-то шепчущий в сонном бреду. Генеральская жена в окружение десятка служанок спала и не могла пробудиться от кошмара, а в соседней комнате плакал ее едва родившийся сын.              Генерал расхаживал по коридору, не зная, куда направить свой гнев.              Он так любил свою жену, как она не смогла бы его полюбить. Знал он, что нет в ее красоте ничего человеческого, лишь колдовское. И ведал, что она не хотела его любви.              Пульгасари, завалившись в господскую, сел на колени рядом с женщиной — он оставался невидимым для всех, но вполне ощутимым для мира живых. Подобравшись чуть ближе, Пульгасари опустил ладонь на влажное чело генеральской жены и проник в ее сон как нежданный зритель.              В этом сне она вновь мучилась в схватках, и ее тянуло в разные стороны, и разрывало изнутри, и сжимало — нечто взрывалось в ее чреве. Старая повитуха заунывным голосом просила женщину стонать громче и обещала, что дитя разорвет ее живьем, а потом взрастит само себя, напитавшись материнской кровью. И женщина кричала, и повитуха потянулась руками промеж ее ног.              А после, отступив, показала женщине то, что извлекла из нее когтисто-тонкими руками. И Пульгасари увидел маленькое чудище, точь-в-точь напоминавшее его самого.              Женщина разрыдалась, потянулась руками к уродливому дитю и вырвала из рук повитухи. Начала душить его, сворачивать шею. И рыдала она, глотая охрипшие крики ужаса и боли. Ее вновь подкосил приступ схваток, и шея маленького чудовища хрустнула. Голова его отвалилась и укатилась в угол, звеня, как детские бумажные мячики с запрятанными в них бубенцами.              Тогда Пульгасари схватил женщину за руку, и волна страха потопила его так, как жаркое лето топит мальчишек в бурной реке и как безумная мать топит собственное дитя.              Пульгасари прикрыл свои черные глаза, а когда распахнул их, то вновь оказался рядом с генеральской женой, да только проснувшейся и прояснившей взор.              — Что вам снилось, моя госпожа? — спросила ее одна из близких служек.              — Что-то плохое. Что-то страшно-черное и правдивое, да только не помню, — ее бледные губы едва размыкались от слабости и забвенья. — Оно и славно.              Пульгасари поднялся с колен и вышел из комнаты. Нашел няньку, покачивающую ребенка на руках. Полюбился ему этот мальчик, вот и остался Пульгасари жить в этом доме.              Когда никто не мог его видеть, он становился зримым и, проникая в кладовые и оружейную, на кухни и в сады, пожирал весь металл, что мог учуять: от дешевых украшений и блюд до клинков и мечей.              Генерал сетовал на пропажи. Его жена молчаливо растила сына.              А сын, названный Со Чанбином, креп, как дуб, и рос, как гинковые деревья.              Он был дружен с другими знатными мальчишками. Почитал отца, но уважал мать.              И оба на него нарадоваться не могли. Мать, смотря на сына, почти забывала о своей ненависти. Отец, видя его, все больше привязывался к своей жене.              Ано была у молодого Со проблема — с детства мучали его кошмары. Да только не простые, а вещие. Снилось ему то, что никак уже не изменить.              Города пылали в агонии войны, люди рвали друг другу глотки от голода. Отцы продавали своих дочерей, женщины сгорали заживо в хибарах и мужчины запекали смертельные раны под безжалостным солнцем, прежде согревавшим их.              Пульгасари унимал кошмары, но не мог от них спасти.              Он встречался с молодым Со во снах так часто, что тот начал узнавать его — сначала в кошмарах, а после — среди теней под сенью собственного дома.              Молодой Со приносил ему слитки железа, и Пульгасари принимал эту странную дружбу. Иногда он выслушивал то, что молодой Со мог рассказать только ему, и вился упругой тенью на потолке. Сползал над лежащим в постели Со, как чернильная капля, все ниже и ниже. Почти касался чужих губ, когда молодой Со переходил на шепот.              Однажды Со молвил:              — Ты ведь знаешь, мне люба одна девушка из дома кисэн. Из того, в который меня водил Хван. Нет, мне не хватит слов и мыслей, чтобы описать мои чувства к ней. У нее кожа бледнее, чем лакированный фарфор, и тонкие губы ярче, чем красные нити. Ее руки изящней, чем все те стихи, которые я ей писал, и глаза ярче, чем костры в погребальную ночь. Когда она говорит, мне кажется, будто любое ее слово важно. И ее речи так весомы, что я чувствую тяжесть каждого слога, который пытаюсь унести, когда покидаю ее. Быть может, поэтому мне так тяжело уходить от кисэн каждый раз.              Пульгасари расплылся черной кляксой по потолку. Молодой Со, чуть помолчав, продолжил.              — Но вчера, когда ты помогал матушке утешить ее беспокойный сон, когда ты оставил меня — нет, нет, я тебя не виню, ты только не подумай — мне приснился сон. И я видел, как она умерла. Ее наказывали плетьми семь дней подряд, а когда она ослабла так сильно, что могла умереть в любой миг, ее вывели на площадь и прилюдно казнили. Отрубили голову за то, что она убила какого-то знатного господина.              Пульгасари сполз по стене и обнял молодого Со, укутывая его своей тенью.              — Иногда я думаю, что, не будь меня, не случилось бы и всего того, что я вижу, — он поднял руку вверх, и тень сползла по его запястью. — Но если меня не станет, матушка расстроится и отец будет горевать. Они уже тревожатся обо мне от того, каким я становлюсь от этих кошмаров. Я хочу попросить тебя об одном. Я долго думал, и все слов не мог подобрать. А сегодня моя милая Сон будто подарила мне все слова, которые были нужны. И если ее не станет, я не смогу вынести этих снов. Ты ведь можешь проникнуть в мое сознание? Можешь освободить мою душу и занять мое место в этом теле?              Тень резко отпрянула.              — Прости уж меня. Не знаю, насколько сильно ты хочешь быть мной. Но если я тебе дорог, то сделай это для меня. Прошу.              Пульгасари не считал Со близким человеком. Ему не были свойственны чувства людских сердец, потому что своего такого он никогда не имел — его душа теснилась в медвежьем сердце.              Но человек считал Пульгасари своим другом, и человек просил. Поэтому тень скользнула с руки на грудь и растеклась по лицу молодого Со, вливаясь в его сознание сквозь глазницы.              Пульгасари расслышал лишь короткое спасибо, а после увидел глазами Со, как незримость чужой души выскользнула из тела и покинула дом сквозь крышу. Ветер подхватил ее и поднял так высоко, что душа увидала, как велика страна, по которой ей предстоит скитаться.              С тех пор Пульгасари жил в теле молодого Со, да так долго, что сам стал звать себя его именем. Он думал о прошлом, как о чужой жизни, но все еще мог излечивать сны.              Тело его не ранили мечи и яды, душу его не тревожили людские тревоги. Но он понял, как ощущать все то, что дозволено чувствовать только людям. И страх теперь приобрел свой собственный. На вкус он был хуже, чем чужие страхи, — будто ржавчина выстилала горло, а после раскалялась до вязкой смолы.              И пугали Пульгасари люди.              Начали они поговаривать, что молодой Со слишком сильно изменился. Пульгасари не мог горевать так сильно из-за смерти Хвана, как горевал бы настоящий Со. Он не мог вести тех же речей и сознаваться теми же мыслями.              Генерал и генеральская жена не узнавали сына, да только не ведал Пульгасари, что же сделать такого, чтобы не расстроить их, как просил старый друг.              Однажды взял его генерал во дворец обсудить важное дело.              Но важнее того оказались новые знакомства.              Повстречал Пульгасари старого лиса, притворившегося учителем незаконного принца. Кумихо тоже не признал в Пульгасари человека и поведал о том, что собирается покинуть страну и вернуться лишь через сотню лет.              Пульгасари попросился с ним.              Вот так-то родители и посчитают, что сын их при важном деле. И не заметят, как он вовсе перестанет быть собой в их глазах.              Попрощался Пульгасари с друзьями Со, попрощался с его родителями и со своей родиной. И увидел, что мир больше, чем страна, которую он видал, когда ветры не давали ему спуститься на землю.              Вот и все.              Чанбин хмыкнул, завершая свой рассказ. Взглянул на Ёру. Та давно уже спала, прижав колени к груди. Он накрыл ее своим плащом, сомкнул глаза, вслушиваясь в трещание костра.              Давно это было.              Хорошо, что прошло.              Чанбин прислушался, распознавая знакомые шаги. Раздался мелодичный голос старого лиса и звонкий смех бывшего княжича. А после — наплыв остальных голосов.              Чанбин потрепал Ёру по голове.              Вот же судьба у девочки: была ведьмовскою внучкой, а сделалась дочерью нечисти. Расстроится лис, когда старость за ней придет, потому что за старостью всегда следует смерть. Надо погубить девочку раньше, по злым традициям здешних земель, да так, чтоб осталась она не живой и не мертвой. И сделалась бы одной из них.              __________              Деревянная ладья, остроносая и быстроходная, рассекала русло реки. Рассвет, как августовские яблоки, осыпался на зеленые травы, колосившиеся вдоль реки.              В капитанской каморке дремал Минхо. Хан, выровняв свое сонное дыхание, спал подле него. Чонин внимательно вслушивался в перешептывание Чанбина и Сынмина, решавших, у пристани какого города лучше переждать непогодливую неделю. По крайней мере, таковой ее предсказывал Сынмин.              Хенджин сидел на палубе, скрываясь под парусной тенью. Острым угольком он намечал линии на пергаменте, постоянно оглядывался по сторонам и следил за скольжением солнца.              Ёра, устроившаяся совсем рядышком, следила за рдеющими облаками, то и дело бросая короткие взгляды на взмахи хенджиновых рук.              — Скучно тебе? — Хенджин усмехнулся. Дождался резвого кивка. — Тогда слушай, что тебе скажу.              Жил-был на свете молодой господин. Был он богат и знатен: его отец носил фамилию Хван так же, как и дед его, и прадед, и столь давние предки, что слыли они названными братьями всех древних императоров.              Хван был не цепок в точных науках, но силен в искусстве и в словоречии. Его отец, старший советник, все сокрушался, как бы сынок его не вырос тем, кем нельзя было бы гордиться. Старший советник был императору не только помощником, но и старым другом, а потому не мог советник подвести Его Величество.              Хван часто бывал при дворе, сдружился с императорскими сыновьями — не было им друга более подходящего, чем знатный молодой господин. Дружил Хван и с отроками иных почтенных семей. Знавал даже странного сына генерала Со.              Каждую неделю вместе с ним Хван выбирался в дом кисэн и проводил там целую ночь. Со тянуло к кисэн так сильно, как вода тянется к почве в полнолуния, затопляя все вокруг приливами.              Хван знал, что Со неравнодушен к одной кисэн, да только все никак не мог понять, к какой именно. Сам же он, не зная различий, льнул к речам и изящным рукам всех, кто делал ему благосклонные комплементы. То к одной кисэн запропастится на ночь, то к другой.              От Хвана ждали благодушия и щедрости — он оправдывал ожидания, одаряя каменьями и жемчугами. Все девушки города знали, как сладки хвановские речи и как нежны его руки. Знали, что он не жалеет любви, да только за раз проливает ее всю без остатка.              Советник, слыша о подвигах сына, сокрушал и кручевал. Впервые в жизни обратился он за советом к императору, и тот, нахмурившись, велел привести Хвана ко двору.              Так советник и сделал.              Он послал слугу за своим сыном, да только слуга не сразу отыскал его. После дома Хванов посетил Со, лишь опосля нашел Хвана наедине с молодой кисэн, простодушно назвавшейся Сон Гакси. У нее Хван бывал чаще, чем у других, ведь улыбка ее была проще, речи — чище, и взгляд — глубже. Не могла она сравниться со своими сестрами, и Хван одаривал ее богаче остальных. Посвящал ей стихи, рисовал ее облик пушащейся кистью, оставлял ей чужие слова, запечатывая их на губах.              Стоило только слуге войти, кисэн тут же пристыженно отвернулась от двери, и Хван, не прощаясь, помчался во дворец.              Он прошел через сотни дверей, оказался в приемном зале и взглянул на отца, стоявшего подле императора, слегка задрав голову — так, чтобы разглядеть лицо того, кто возвышался над ним.              — Ты стал красавцем, — рассмеялся император. — Не то, что твой отец, — он весело взглянул на советника, нахмурившего брови. — Не обижайся, друг мой. Я все еще помню твою жену, и была она выше твоей стати. Да только умом твой сын пошел также в нее, а не в тебя. Глупец, не боле.              — Верно молвите, — советник кивнул.              — Но я знаю, как тебя облагоразумить, — император улыбнулся молодому Хвану. — Знаю, как привести твои чувства к разуму. Я женю тебя на своей младшей дочери. Быть может, она некрасива, да только ума. Пусть ваши дети унаследуют твою красоту и ее сметливость.              Хван поблагодарил императора, едва сумев разомкнуть губы.              Не помня себя от горя и ярости, он вернулся в дом кисэн, где его по-прежнему ждали.              — Куда тебя увели? — спросила Сон Гакси, и Хван рассказал ей все, как было по истине.              Кисэн, побледнев, плотно сжала губы и сдержала слезы. Не по положению, не по долгу ей было чувствовать то, что она ощущала к молодому господину, но погубить в себя зародившееся она не могла.              — Не беспокойся, — Хван подорвался с места. — Я что-нибудь придумаю. Я все решу. Заставлю принцессу возненавидеть себя, и тогда она попросит императора об отмене свадьбы.              Кисэн, кивнув, опустила голову.              По утру Хвана уже не было. Он бродил по императорскому саду, ожидая встречи с принцессой. Углубиться в мысли ему мешали случайные встречи. У кипарисовой аллеи он пересекся с учителем принца — хитроватым господином, который вместо слов произносил загадки и несусветицы. На берегу небольшого озера он встретился с сыном звездочета, спешащим доложить своему отцу какую-то важную вещь. А после разминулся с заблудившимся юношей, который отбился от отца и старших братьев, пришедших на поклон к императору.              Хван, томя себя в беспробудном ожидании, добрел до беседки подле журчащего ручья. Он скрылся от палящего солнца под крышей.              Ожидание становилось нестерпимым. Хотелось хоть раз увидать свою будущую жену, хоть раз показать ей, что Хван будет плохим мужем.              Тучи сгустились над садом.       Грянул гром, капли зашуршали по крыше, и струи воды ударили в землю, спадая со скатов беседки.              Ярко-розовый ханбок мелькнул промеж кипарисов, и молодая девушка быстрыми мелкими шагами приблизилась к беседке, едва не оступившись подле перил. Хван поймал ее под локоть, пересекся с ней взглядом.              Узкие девичьи глаза слегка прикрылись. Ничего, кроме них, в девушке рассмотреть было нельзя. Лицо скрывала плотная вуаль, которая крепилась к тяжелому шиньону.       Девушка, благодарно кивнув, отошла к другому краю беседки.              — Простите, — Хван окликнул ее, и она резко обернулась, бросив испуганный взгляд на Хвана. Правый глаз немного косил, не поспевая за левым, и Хван ощутил боязливость, с которой девушка относилась к нему. — Я мог видеть вас раньше? Быть может, не знаю как, но не здесь, а в городе? — он осторожно подошел к ней, боясь дышать.              Девушка молчала. Казалась немой. Ее глаза были так узки, что Хван мог видеть лишь маленькое зернышко зрачка.              — Простите, если я обидел вас своим вопросом.              — Мне нельзя покидать этих стен, — девушка говорила тихо, нечетко. Хван едва мог отличить одни ее слова от других.              — И вы всю жизнь провели во дворце?              Девушка кивнула, и Хван все понял. Разве могла это быть простая придворная дама? Перед ним стояла его будущая жена.              — Моя фамилия — Хван. И ваша скоро станет таковой.              — Я знаю, — девушка коротко рассмеялась, и Хван уловил ее улыбку по прищуру глаз.              — Вы не против такой судьбы?              — Нет.              — Я ужасно глуп. Меня не интересует политика, я безучастен к судьбе своей страны, и я вас не люблю. Вряд ли это изменится.              — Но вы богаты, из знатной семьи и хороши собой, — девушка продолжала улыбаться искринкой раскосых глаз. — А то, что вы меня не любите, лишь упростит мне жизнь, ведь я вас тоже не полюблю. Вы не станете мне докучать. Ваша женитьба — наказание. Так примите его достойно.              — С чего вы взяли, что меня наказывают?              — С того, что добровольно в жены меня никто не возьмет, — подцепив вуаль, девушка обнажила часть своего лица.              Правая щека была покрыта рубцами ожогов, превративших ее кожу в колею дорожных рытвин, во вспаханное поле после засухи, в рябь воды на спокойном озере. Ее губы вытянулись дугой рубцов и криво обнажили ряд аккуратных зубов.              — Кто посмел сотворить такое с вами?              — Моя матушка. Она сошла с ума так, как часто теряют разум матери, и хотела избавиться от меня. Я не помню той боли, что она оставила мне. Но с этой болью придется жить вам, потому что я не собираюсь скрывать своего лица, когда выйду замуж.              — Я не посмею просить вас об этом, — Хван наблюдал за ее руками, опускавшими вуаль на изуродованную часть лица.       Что-то сменилось в нем, нечто омрачилось. Хван видел бедность и броскость, видел красоту в нищих и уродство в богатых, видел корысть благородных и благородность презренных. Он получал отказы, он отказывал в помощи. Знал о последствии своих слов и об их безнаказанности, но никогда не чувствовал такой тяжести, которую ощутил после этой встречи.              Хван размышлял о принцессе, возвращаясь в поместье отца.              Ночью пот крупным градом выступал на его побледневшей от ужаса коже. Хвану снилось лицо его невесты. Снилось, как кожа изворачивалась и мялась, точно шелковые ткани, — она стекала с девичьего лица, обнажая кровоточащее нутро. Принцесса улыбалась, заглядывала ему в глаза, и Хван ощущал, как улыбается вместе с ней.              Этот кошмар пробуждал его три ночи, а на четвертую сменился новым.              Принцесса держала Хвана под руку. Она опускала голову на его плечо, жалась ближе, и Хван ощущал тепло ее тела, не смея противоречить. Принцесса вела его вдоль императорских садов — тянула к небольшому ручью, над которым изгибался деревянный мост. Они взбирались на него, всматривались в прозрачные воды, ловя взглядами взмахи хвостов золотистых карпов. Но стоило только солнцу скрыться, и прозрачное дно тут же сменялось отражением. В нем Хван увидел всю чужую красоту и все свое уродство — его лицо, покрытое волдырями и нарывами, стягивалось новой плотной кожей, любое движение под которой становилось пыткой.              «Но с этой болью придется жить вам»              И под утро Хван направился к генеральскому отпрыску Со.              — Помоги мне. Я же ведаю, что у тебя есть тайное знание о том, как избавиться от кошмаров.              — Прости меня, — Со безлико взглянул на Хвана. — Я помог бы тебе, будь твои сны вещими. Помог бы, окажись они обычными кошмарами — людскими страстями сна. Я могу исцелить сон, если он сам приснился тебе.              — Это не так?              — Думаю, кто-то проклял тебя. Наслал злые чары. К внешним воздействиям я бессилен.              — И что же мне делать?              — Найди того, кто желает тебе зла. Да только вряд ли ты сумеешь перерыскать пол столицы.              Хван насупился, услышав слова друга. Хван давно слыл человеком, не лишенным чести, но готовым лишить чести другого. Но сколько ж обиды должно быть в человеке, чтобы он обратился к непорядочным силам? Должно быть, тот человек, из которого Хван выбил всякую честь.              День клонился к закату, и близилась ночь кошмаров. Хван не знал, где укрыться от злых снов, — лишь одно ему тешило душу: блага дома кисэн. И Хван поплыл по нежности женских рук.              Кто взгляд его порадует, кто слух, кто тело, да только ж попусту все. Хван смотрел на красавиц и вспоминал лицо принцессы: все ей было дано поровну с этими девушками, да только забрали данное богами без спроса у них.              Хван не мог вернуть принцессе то, что украли, и не мог дать ей людское обожание, но был способен подарить уважение и достоинство. А что может быть более достойным для девушки, чем брак с господином высокого рода?       Брак с тем, кто не имеет прегрешений, кто предан и верен.              — Что желает господин сегодня? — самая старшая из кисэн с прищуром взглянула на Хвана.              — Увидеть Сон Гакси.              Кисэн лишь кивнула да проводила Хвана к привычным покоям.              — Здравствуй, милая Сон, — он вошел, прикрывая скользящую дверь.       Бросил взгляд на девушку, сидящую на полу, — она, вздрогнув, спрятала что-то в рукаве ханбока и подняла свой взгляд. Мягко улыбнулась — никто не улыбался так, как она.       — Не вставай, не надо, — и Хван сел подле нее, доставая из-под пол своего турумаги небольшой бархатный сверток. Сон Гакси тут же встревоженно взглянула на него.              — Рада вас видеть, господин.              — Я ненадолго. Только отдать тебе подарок на прощанье, — он протянул сверток Сон Гакси, и та, расправив края ткани, увидела серебряную заколку, увешанную гроздьями лунных камней — будто маленькие белые вишни зацепились за тонкие лозы.              — Прощание? — Сон подняла взгляд, встретившись им с Хваном. — Вы уезжаете?              — Я женюсь, ты ведь помнишь? И потому я больше не смогу сюда приходить. Моя невеста — хорошая женщина. И каждой хорошей женщине полагается достойный мужчина. Быть может, ты захочешь того же. Быть может, придет время, и ты отыщешь свое.              Сон, склонив голову к груди, больше не смела поднять глаз.              — Спасибо тебе за все, — Хван поднялся, собираясь уйти.              — Вы больше не придете, — тихо произнесла Сон, и будто сама испугалась своих слов.              — Не приду. Так надо.              — Вы же знаете, что я вас люблю. Я думала, что вы заберете меня отсюда, — Сон резко вздернула голову. Слезы катились по ее лицу, собираясь в крупные капли и увлекая за собой отцвет белил. — Разве вы не можете сделать меня второй женой? Наложницей? — она встала с колен, прижала к сердцу прощальный подарок.              — Я ничего тебе не обещал. Я не давал слов и клятв.              — Вы — нет, но ваши действия, ваши взгляды — да. Вы ведь любите меня!              — Ты заменила грезами разум, — Хван нахмурился. — Не порть дурными словами нашу последнюю встречу. Не забывай своего места. Не забывай, кто я и кто моя будущая жена.              Хван хотел было развернуться, но Сон сделала шаг вперед. Будто оттолкнувшись ногами от пола, она налетела на Хвана, пронзив заколкой его межреберье. Острие вошло мягко, проникло сквозь теплую податливую плоть и вонзилось в упругое сердце.              Хван взглянул на Сон Гакси и оттолкнул от себя — из ее рукава выпал мешочек, полный хвановых волос и колдовских трав.       Сон Гакси заметалась по комнате. Хван медленно осел на пол.              Его сердце билось все чаще, будто пытаясь вытечь сквозь рану, к которой Хван протянул свои руки. Промеж пальцев обагрилась кровь. Веки отяжелели, дыхание не могло наполнить легких.              Кто-то открыл дверь, и сквозь пустую комнату пронесся сквозной ветер. Всколыхнул стеклянные подвески у окна, задел шаманский оберег над дверью и капли лунного камня в заколке, пронзающей сердце.              Цзынь-цзынь — камни ударились друг о друга.              Цзынь-цзынь — рука соскользнула с груди.              Цзынь-цзынь — Хван открыл свои глаза.              Он поднялся с пола, взглянул на мертвое тело.              Нет ничего прекрасного в смерти: не знали певцы, о чем они пели, и не знали сказители, о чем молвили. Не ведали, как смерть отвратительна, как омерзительна и страшна. И самое прекрасное лицо искажается безобразием настолько ужасным, что сдержать этот ужас одним лишь рассудком становится невозможно.              Кровь пахнет раскаленной сталью и ржавчиной.              Смерть пахнет гнилостным тлением и погребальным костром.              Все, что скрыто за ее пеленой, страшно живому существу. А потому поползли по столице слухи: бродит мертвец — дух молодого господина, не успевшего обрести жену. И приходит он к своей невесте ночью, отражается десятками черных теней в зеркалах, приносит кошмары и плачет о чем-то своем, никому не ведомом.       А невеста чахнет — эти встречи изгоняют из нее жизнь.              Признали в этом духе мондальгви. А значит, лишь одно от него спасение: он должен заполучить себе госпожу — жену свою, спутника в неземном мире. То бишь женить его надобно, пускай и не по-настоящему, а иначе мондальгви сам выберет себе жену и утащит ее в логово смерти.              — Я вижу тебя, Хван, — молвил Со.              — Я вижу тебя, Со, — молвил Хван.              Так и встретились они в императорском саду.              — Неужто ты желаешь погубить свою невесту? — Со схватил Хвана за запястье так, как не мог коснуться мондальгви никто их смертных.              — Не желаю. Да только стоит ночи прийти, как я сам не свой становлюсь.              — Есть спасение. Мне повстречался один мудрый господин. Точнее, лис. Кумихо. Я попрошу у него помощи.              — Разве лисам можно верить?              — А разве мертвым можно оживать?              На том и порешили. Следующим днем после полудня… Эй, Ёра, ты вообще меня слушаешь? Али не понравилась тебе моя сказка?              Хенджин толкнул Ёру плечом. Та приоткрыла глаза и сонно взглянула на небо.              Солнце раскололось надвое и утопило свой округлый черепок за пушистой поредью леса. Речная вода превратилась в медовый ручей.              Ёра медленно подошла к краю палубы и взглянула на золотистую рябь.       Ладья прошла совсем рядом с мелью, и Ёре почудилось, будто на янтарно-песочном дне среди водных трав блеснула серебристая заколка. Всколыхнулась перламутровая гроздь лунных камней.       Холодный придонный поток поднял горсть песка, и серебристый блеск растворился в речной мели.