"Taste blood"

      На смену ночи пришёл рассвет. Он был серым и сырым, как все февральские рассветы до него. А ещё раздражающим, как звон старого механического будильника, оставленного на прикроватной тумбочке. Этот будильник Ли купил два года назад на одной из гаражных распродаж всего за пятьдесят центов. Там же он купил свой школьный рюкзак - чёрный и с дополнительным карманом для ноутбука, которого у него никогда не было. В этом кармане он носил с собой немного налички – двадцать баксов на непредвиденные расходы - и блокнот в тонкой обложке, в котором время от времени оставлял небольшие записи. В последний раз Феликс открывал этот блокнот, перед тем как отправиться в бар. Он написал всего пару строк о том, как устал от такой жизни. Пару строк, которые после, уже будучи в школе, с ненавистью зачёркивал карандашом до тех пор, пока слова не исчезли за слоем неровных штрихов. Случившееся прошлой ночью оставило следы на его лице и шее. Под глазами залегли тёмные тени, похожие на росчерк разбавленной акварели. Рука всё ещё болела. Эта боль отвлекала от учёбы и подогревала желание этим вечером наведаться на тусовку, куда его любезно пригласили ещё пару дней назад. Там было бы дрянное, но бесплатное пиво, и такие же отчаявшиеся потерянные подростки, как и он сам. И кто-то из них обязательно притащил бы какую-нибудь доморощенную дурь. От неё выжигало лёгкие, но что-то получше никто из них всё равно не пробовал. Там Феликс смог бы расслабиться. Или кто-то помог бы ему это сделать. Его друзья были сущим разочарованием, но они знали толк в том, как сделать друг другу приятно. Так Феликс думал. Он уже представил, как потратится на бутылку дешёвого сладкого вина, чего раньше никогда не делал, и как оно польётся в горло. Представил, каким лёгким и тёплым станет его тело, и как после к нему прикоснутся чьи-то юные и липкие губы. Губы, принадлежащие кому-то, кого он знал, чьи прикосновения не будут ему противны. Возможно, тогда он смог бы действительно забыться. Ему этого очень хотелось, но Феликс быстро опомнился и одёрнул себя. Ему нужно было работать. Особенно сегодня. Дважды в месяц в пятницу он уходил за несколько кварталов от школы, останавливался у невзрачной забегаловки, насквозь пропахшей кофе в картонных стаканах и сандвичами с ветчиной и горчицей, и ждал клиента из тех, кого принято называть постоянными. Такой у Феликса был всего один: Эндрю Бирс, владелец нескольких магазинов табачных изделий во Французском квартале. Это был мужчина с грубоватым лицом, жёсткими волнистыми волосами и светлыми выцветшими глазами. Он прилично одевался, мало говорил, и от него часто пахло крепким кубинским табаком. А ещё он не любил отели. Во всяком случае, Бирс не любил заниматься там сексом и никогда не вызывал Феликсу такси. Ровно в пять вечера он сам забирал его в условленном месте и сам после привозил мальчика назад. Феликс не любил бывать дома у этого мужчины, но тот платил ему приличные деньги - то есть в два раза больше той суммы, которую Ли обычно брал за свои услуги. Потерять такого клиента - означало остаться без того, что принято называть стабильным доходом, поэтому в пять вечера Феликс вновь стоял в условленном месте. Он кутался в свою кожанку, пытаясь укрыться от ветра, и переминался с ноги на ногу. Он не заходил в заведение, чтобы его одежда и волосы не пропахли едой, и не уходил с тротуара, чтобы мужчина его точно заметил. Знакомое чёрное "ауди" появилось с минутным опозданием. Авто притормозило у тротуара, и Феликс юркнул в салон. Внутри было тепло и пахло кожей и ненавязчивым освежителем воздуха, и крепким кубинским табаком. Этот запах был Феликсу знаком. Ли бросил короткое приветствие в сторону мужчины и, расслабившись на сиденье, ненадолго закрыл глаза. Пока авто неспешно катило по городским улицам, мужчина никогда не пытался с ним заговорить. В тот день, когда Феликс впервые оказался в этой машине, ему показалось это странным. После он к этому привык и к нынешнему времени ему это даже нравилось: не нужно было отвечать на дурацкие или неудобные вопросы, не нужно было делать голос помягче и натягивать на лицо наивную улыбку. Он мог просто сидеть, смотреть на давно знакомые улицы и думать о своём. Конкретно сейчас он размышлял о том, что думали те редкие свидетели того, как он забирается в эту машину. Может быть, им казалось, что это его отец приезжает за ним, или какой-нибудь хороший друг семьи останавливается, чтобы подбросить до дома. Это было даже логично, если бы, конечно, у него была нормальная семья. Если бы его отчим имел настоящую работу. Если бы его мать была милой женщиной из тех, которые посещают клубы здоровья или занятия по личностному росту и по выходным делают выпечку. Тогда у его семьи вполне мог быть такой друг. И тогда он, Феликс, в своих тяжёлых ботинках и кожанке выглядел бы обычным бунтующим подростком. После Ли вспомнил о том, что людям вокруг нет до него никакого дела, а ему нет дела до них, и отпустил эти мысли.       К тому времени авто уже ехало по Декатур-стрит. Владелец магазинов табачных изделий жил в просторной двухэтажной квартире с видом на Джексон-сквер. Обычно это была шумная площадь. Площадь, окружённая узловатыми деревьями магнолий, забитая туристами, уличными художниками и музыкантами. Площадь, где конная статуя Эндрю Джексона возвышается над толпой и пыль под ногами смешивается с гадальными порошками. Но конкретно сейчас там было уныло, пустынно и мрачно. Погода испортилась. Вечер обещал быть дождливым. Только одинокий саксофонист сидел на скамье и наигрывал какую-то забытую мелодию старого джаза. Феликс услышал её, когда выходил из машины, но так и не успел проникнуться.       Когда его завели в знакомую квартиру, он привычно замер в дверях. Феликс наблюдал, как мужчина снимает пиджак и туфли, как кладёт на полку ключи от машины и расстёгивает часы на запястье. Ли ждал, когда с ним заговорят. - Ты можешь принять душ,- спокойно произнёс Бирс. Буквально это означало, что мальчик должен это сделать, но он всегда говорил так, словно давал Феликсу выбор.- Полотенца лежат там, где и всегда. Одежду оставь в ванной. Я буду ждать тебя в гостиной. - Хорошо. Я всё сделаю быстро. Феликс всегда так говорил, но никогда не спешил покинуть пределы ванной комнаты раньше, чем подготовит себя. Морально и физически. Феликс знал, что этот мужчина не любит, когда от него пахнет улицей и теми местами, где он успел побывать, поэтому в душе он всегда проводил много времени. Он пользовался гелем этого мужчины. Пользовался его шампунем и его духами. Он чистил зубы той пастой, которую выделил ему Бирс, и использовал ту смазку, которую ему приготовили. Феликс делал то, что и всегда, и переживал только о том, что его рука будет кровоточить. Порез набух и покрылся корочкой. Рана воспалилась и требовала лечения. И Феликс решил, что обязательно займётся этим позже. Он спрятал старый бинт в карман своей куртки и кое-как перевязал запястье. Он сложил вещи у раковины и ещё раз внимательно посмотрел на своё отражение в зеркале. Оно было мутным от пара, но Феликс всё равно видел румянец, проступивший на щеках. Он не испытывал стыда – только тепло, растекающееся по телу. Ли решил, что это от горячей воды. Он не придал значения тому, что устал, и не подумал о том, что не ел и не спал нормально уже больше недели. Он привык видеть себя таким. Привык видеть в отражении худое и острое тело. Феликс не заботился о себе. Впрочем, о нём не заботилась ни его мать, ни клиенты. Даже хозяин магазина табачных изделий, позволяя ему мыться в тёплой воде, преследовал исключительно личные цели. И, выходя из ванной, Феликс уже знал, что будет нелегко. Кутаясь в банное полотенце, он вошёл в гостиную. Там из раритетного приёмника играла старая музыка восьмидесятых годов. В кресле сидел его клиент. Бирс ждал, пока Феликс сложит полотенце и подойдёт ближе. - Что вы хотите, чтобы я сегодня сделал? С этим мужчиной Ли никогда не проявлял инициативу. Он вёл себя кротко и сдержанно. Слушал и подчинялся. И тогда, если очень повезёт, ему сверху подкидывали пару баксов. Те самые, которые можно было потратить на себя. Феликс ждал, но мужчина ответить не спешил. Он окинул мальчика взглядом, каким мог бы смотреть на обычный предмет интерьера, сделал глубокую затяжку, выдохнул дым и отложил тлеющую сигару в пепельницу. Бирс налил себе вина - в бутылке осталась всего треть, и Феликс был практически уверен, что это то самое вино, которое мужчина откупорил в их самую первую встречу,- и кивнул в сторону дивана в плотной тёмно-серой обивке. Феликс хорошо помнил этот диван и картину над ним: пенистые волны вздымают на гребнях обломки какого-то судна. Когда Эндрю Бирс привёл его в эту квартиру впервые, Ли пришлось просидеть на этом диване около часа без движения и в полной тишине. Мужчина, закинув ногу на ногу, сидел в кресле напротив, смотрел на него, спокойно курил и изредка подносил к губам бокал. Он ничего не говорил и не пытался прикоснуться к тому, кого привёл в свой дом. За это время Феликс успел уверовать в то, что живым из этой квартиры уже не выйдет. Он не знал, откуда взялась эта мысль, но тогда ему казалось, что этот мужчина, докурив, с непоколебимым лицом разделает его тело прямо здесь, на диване, или, может быть, в ванной. Даже наверняка в ванной. После бережно завернёт его в полиэтилен, отмоет плитку от крови и пойдёт спать. Эта мысль показалась Феликсу настолько правильной и реалистичной, что он неосознанно дёрнулся, когда мужчина задвигался, но тот только потянулся к бумажнику. Он сдержанно попросил Феликса одеться, заплатил ему как за секс и отвёз в то место, где его подобрал. Последующие два сеанса прошли приблизительно так же: Феликс сидел без движения, а хозяин квартиры смотрел на него и дымил своей сигарой, после платил и увозил назад. На четвертый раз Бирс пришёл с фотоаппаратом. Подкатив рукава рубашки, он неспешно перемещался по пространству, просил Феликса время от времени менять положение и делал фото. Тогда Ли так и не решился спросить, как именно мужчина собирается использовать эти фотографии, и очень понадеялся, что они не попадут туда, куда не следует. Перед тем, как высадить мальчика, мужчина сказал, что эти снимки предназначены исключительно для него. Феликс сделал вид, что поверил, и через неделю ждал мужчину на том же месте. Да, он смотрел на него и фотографировал обнажённым, иногда просил ходить по гостиной, подливать вино или менять волну на радио, но в каком-то смысле Феликс считал это лёгким заработком. Считал до тех пор, пока аппетиты Бирса не возросли. Сам мужчина по-прежнему не прикасался к Феликсу, но он всегда готовил что-то, чем тот мог или, скорее, должен был ублажать себя. Каждый раз это было что-то новое. Феликс запомнил спиральные свечи, тюбики из-под крема и связку довольно крупных бусин. Эти вещи, чем бы ни были, всегда лежали на подлокотнике дивана и ждали своего часа. Сегодня там было пусто. - Сядь,- произнёс Бирс. Голос у него был хрипловатым из-за количества сигар, которые тот скуривал за день.- Сядь и разведи ноги. Прикоснись к себе. Сделай себе приятно. Я хочу посмотреть на тебя. Пока только посмотреть. Последняя фраза особенно плотно засела в его голове. Феликс ощутил, как холодок пробежался по спине, и как к горлу подкатил ком отвращения. Его тошнило от этой ситуации, от запаха сигар, от этой комнаты и этого мужчины. Но Феликс не мог сказать об этом вслух. Он вообще не был уверен, что хочет сегодня говорить, поэтому только коротко кивнул. Когда он сел, мужчина удовлетворённо откинулся на спинку кресла и вновь затянулся. Феликс не стал спрашивать о том, можно ли ему выпить вина. Он знал, что нельзя. Этот мужчина никогда не поил его и не пичкал наркотиками. Порой Феликс жалел об этом. Он был бы не прочь выкурить что-то такое, что расслабило бы его тело, сделало бы его лёгким и гибким. Тогда в голове была бы приятная пустота и у него, быть может, получилось бы возбудиться. Феликс думал об этом, пока голос мужчины не вырвал его из мыслей. Бирс спросил, почему он медлит. Ли пришлось извиниться. В спешке он развёл ноги в стороны, ощущая, как неприятно стекает между ягодиц смазка. Феликс знал, что она впитается в обивку и останется на ней тёмным пятном. Что здесь, в этой комнате, будет что-то от него. Пусть и ненадолго. До первой уборки. Эта мысль пришлась ему по вкусу и немного сгладила острые углы. Она ласкала сознание, но не возбуждала. Как и прикосновения к собственному телу. Мягкие и скользящие, они очерчивали острые изгибы, сминали твёрдые горошины сосков. Феликс играл со своим телом, но, сколько бы ни прикасался к плоти, сколько бы ни проникал пальцами внутрь, приятнее ему не стало. Тогда ему пришлось закрыть глаза и откинуть голову назад. Ему пришлось вспомнить, как на одной из недавних тусовок девчонка на год старше него ласкала его член языком. Она была пьяной, мягкой и красивой, и её услужливый рот сделал ему приятно. Тогда он смог кончить и надеялся, что сможет и сейчас, но хрипловатый голос окликнул его. Феликсу пришлось распахнуть глаза, отпустить собственные мысли и вернуться в эту комнату и в ту реальность, в которой он находился. Реальность, к слову, совершенно не изменилась. Эндрю Бирс по-прежнему сидел в кресле и цедил своё вино. По оконному стеклу стекала холодная дождевая вода и над городом низко висели тяжёлые грязно-лиловые тучи, отчего в гостиной было слишком темно как для этого времени суток. И там, на площади, лицо конной статуи Эндрю Джексона было таким же кислым, как и всегда. Феликс этого, естественно, не видел, но он был в этом уверен так же, как и в том, что вечер для него будет долгим. Мужчина поднялся на ноги. Он включил торшер с плотным жаккардовым абажуром и окинул мальчика взглядом. Он смотрел на его тощие запястья, на выпирающие рёбра, на быстро вздымающуюся грудь и подрагивающие пальцы. Эта картина ему нравилась. Он считал её красивой, но после его взгляд зацепился за отметины на шее. За синевато-фиолетовые кровоподтёки, слишком яркие на фоне бледной кожи. Мужчина искривил губы, но после его лицо вновь стало спокойным. Он подцепил пальцами бутылку, плеснул немного вина в свой бокал, всколыхнул остаток на дне и неспешно подошёл к дивану. - Сегодня я хотел бы угостить тебя вином,- сказал он, но отвёл руку в сторону, когда мальчик потянулся к бутылке, и многозначительно повёл бровью. - Подождите... вы же не хотите...- Феликс не договорил. Его лицо побледнело, когда до него запоздало дошёл смысл сказанных слов. Он вновь шумно сглотнул и неосознанно вжался в спинку дивана. Страх, липкий и сковывающий, подобрался близко. Он осел в горле плотным комом, перекрывая трахею и не давая вздохнуть полной грудью. - Почему нет?- На мгновение на губах мужчины появилась косоватая усмешка. Он протянул руку и провёл по выразительным губам Феликса прохладным горлышком. - Это хорошее вино,- продолжил Бирс.- Может быть, тебе даже понравится. Но если ты не хочешь, я найду кого-нибудь другого. Кого-то, кто захочет его попробовать. Буквально это означало, что если Феликс сейчас откажется, то он может валить из этой квартиры и больше никогда сюда не возвращаться. И его триста баксов раз в две недели будет забирать кто-нибудь другой. Кто-то, кто будет покладистым и не таким прихотливым. Конечно, мужчина не сказал этого напрямую, но Феликс умел читать между строк и хорошо понимал, что без этих дополнительных денег ему не выжить. Это осознание больно ударило. И на мгновение у него перехватило дыхание. Феликс ощутил, как неприятно защипало в глазах, и как картина поплыла. Ему пришлось подчиниться и, приоткрыв рот, обхватить горлышко бутылки солёными от слёз губами. Он медленно вобрал горлышко в рот, а после отстранился, напоследок проведя по самому краешку языком, звонко цокая серьгой о тёмное стекло. Когда Феликс поворачивался к мужчине спиной, когда ложился грудью на диван и приподнимал бёдра, он пытался не думать о том, что сейчас должно произойти. Что холодное стекло войдёт не сразу. Что он ощутит боль, прежде чем оно провалится в тёплую упругую полость. Феликс понятия не имел, насколько далёко зайдёт мужчина, и как глубоко войдёт в него бутылка, но знал, что ещё вчера он мог умереть красиво. В комнате, похожей на инсталляцию в музее. Большой и просторной, с антикварной кроватью, над которой висел тяжёлый балдахин. Он бы умер у ног красивого мужчины и у него во рту витал бы пряный привкус чужого семени и сладкого персика. И, может быть, Джин бы пожалел его и не выбросил тело где-нибудь на свалке. Может быть, он бы похоронил его где-нибудь за чертой города и хотя бы единожды принёс на его могилу несколько болотных ирисов или опавших цветков магнолии. Так Феликс думал, а потом он ощутил, как чужая ладонь опускается ему на поясницу, как горлышко бутылки давит на мышцы и проскальзывает внутрь. Феликс плотно закрыл глаза, вцепился пальцами в диванную обивку, закусил губу и глухо застонал. Ему было больно: стекло входило туго. И это, пожалуй, было самым унизительным из того, что ему приходилось делать или, скорее, терпеть. Возбуждение, которого он добился с таким трудом, растаяло. Но мужчине, похоже, нравилось. Бирс по-прежнему удерживал его, крепко сжимая бедро, и лениво двигал рукой так, что остаток на дне бутылки едва слышно плескался. И на его лице было такое же непроницаемое выражение, с которым он сидел и курил свои кубинские сигары, только в глазах появился какой-то заинтересованный блеск. Перехватив бутылку удобнее, он наклонил её, и вино, которое мужчина считал хорошим, полилось внутрь тощего тела. Это было неприятное распирающее чувство, и Феликс поблагодарил всех богов за то, что бутылка была неполной. Поблагодарил он и за то, что подобное было для него не в новинку. Нет, никто прежде не пытался напоить его подобным способом, но у него был опыт подготовки себя. Это была долгая и неприятная процедура, но только благодаря этому Феликс мог пережить всё то, что с ним происходило сейчас, сохранить рассудок и не сломаться. Хотя он был к этому близок. Был близок к тому, чтобы сдаться и перестать бороться за жизнь, которая не принесла ему ничего, кроме страданий, боли и унижения. Он на пальцах мог пересчитать дни, когда ему было по-настоящему хорошо. Это были дни, которые любой другой на его месте посчитал бы обыденными и неважными. Дни, когда он мог проснуться в чистой и тёплой постели. Дни, когда он не давился сухим завтраком, а ел гамбургер с двойным сыром и запивал его колой. Дни, когда его бессонные ночи, проведенные за учебниками, приносили свои плоды, и он получал хорошие оценки за контрольные работы. На самом деле таких дней было действительно мало и он, всхлипывая и давясь горькой обидой, пересчитывал их в уме, ожидая, когда всё закончится. Когда Эндрю надоест, и он наконец-то отвезёт его к той самой забегаловке с кофе в картонных стаканчиках. Мысленно он умолял об этом, но мужчина не оставлял его до тех пор, пока слёзы Феликса не высохли и тот не затих. Тогда бутылка снова заняла своё место на столике у кресла, а сам Бирс отправил Ли в уже знакомую ему ванную комнату. Феликс ушёл, а мужчина вернулся в кресло, закрыл глаза и, сцепив руки в замок, слушал звуки льющейся воды, смешивающиеся с тихой мелодией из приёмника. Когда Феликс вернулся в гостиную, на подлокотнике дивана его ждали привычные триста баксов. К этим деньгам у него возникло практически такое же стойкое отвращение, как к запаху кубинских сигар, и хозяину этой квартиры. Но Феликс всё равно взял их, потому что они были ему нужны. Потому что он их заработал. Он свернул купюры, сунул их во внутренний карман своей кожанки, покосился на бутылку и опустил взгляд. - Тебе не стоит задерживаться здесь надолго. У меня ещё есть дела,- сказал Бирс, поднимаясь на ноги, и Феликс послушно поплёлся к выходу. И когда садился в машину, он вновь услышал мелодию саксофона. Тихая и трагичная, она плыла над промокшей Джексон-сквер. Феликсу захотелось выскочить из машины, найти одинокого саксофониста и, стоя под февральским дождём, слушать эту музыку, но Бирс уже завёл мотор и авто тронулось с места. Мужчина отвёз Феликса к невзрачной забегаловке. Он бросил взгляд на мальчика в отражении зеркала заднего вида и крепче сжал руль. Он сказал Феликсу, что сегодня была их последняя встреча и, когда мальчик выбрался из машины, укатил в ночь. Феликс остался стоять на тротуаре. Он не сразу сдвинулся с места. Слова, брошенные мужчиной, ещё долго звенели у него в голове. Они смешивались с шумом дождя, гулом проезжающих мимо автомобилей и громкими разговорами, выплёскивающимися из заведения. Феликс не сразу понял, что перед глазами всё плывёт не от дождя, а от собственных слёз. Слёз, вобравших в себя все обиды и боль, все разбитые надежды и горечь потерянного детства. Эту горечь Ли попытался перебить горячим кофе и сандвичем с ветчиной. Кофе он выпил, но так и не смог ничего съесть. Он завернул сандвич в салфетку и забрал с собой, зная, что дома его не ждёт ничего, кроме пустого холодильника и пачки сухого завтрака. Феликс плакал, пока плёлся до своего квартала, и уже дома столкнулся с отчимом. Тот накричал на него за мокрые следы на старом затёртом ковре и грязном пошарпанном паркете. И Феликсу пришлось отдать ему те несчастные триста баксов, которые он заработал, чтобы в эту ночь его наконец-то оставили в покое. Чтобы мужчина по имени Фрэнк, за которого его мать вышла замуж четыре года назад, заткнулся и не стал поднимать на него руку. Чтобы он наконец-то смог добрести до своей спальни, закрыть дверь и свернуться калачиком на полу, надеясь уснуть и больше никогда не проснуться.

***

В ту ночь, когда Феликс спал и не видел снов, Эндрю Бирс вернулся в пустую квартиру после ужина со своими деловыми партнёрами. Он привычно оставил у зеркала ключи от машины и поставил у двери свои туфли в мелких брызгах грязной воды. Мужчина снял пиджак и двинулся по тёмному коридору вглубь комнат. Он забрал из гостиной пустую бутылку из-под вина и, дойдя до спальни, включил свет. Он разложил на кровати все фотографии мальчика, которые успел сделать за время их своеобразных сеансов, и из них выбрал одну. На ней были изображены только губы. Чётко очерченные выразительные губы, смятые тонкими пальцами. Бирс открыл дверцу деревянного шкафа и замер, осматривая свою коллекцию. Там, в полумраке, на полках стояли ряды пустых бутылок из-под хороших вин. К каждой была прикреплена фотография глаз, рук, пальцев... Он фотографировал любую часть тела, которую считал красивой, и нёс эти снимки сюда. Поставив бутылку на свободное место в самом центре, мужчина скотчем прикрепил к ней фото. Он смотрел на губы на снимке, и на мгновение на его лице отразилось что-то похожее на сожаление. Ему было действительно жаль, что это знакомство подошло к концу. Но у Бирса было правило или даже традиция, которой он исправно придерживался. Приводя в эту квартиру нового гостя, он откупоривал бутылку хорошего вина. Когда бутылка пустела, Эндрю Бирс прощался со своим гостем и позже отправлялся на поиски нового. Кого-то, кто не знает его и не знает его пристрастий. Не знает и поэтому не боится.