Wild tale

Бразилия, Амазонка,

о. Ольо-де-онсо, 18:15

Земли племени народа Onças Sagradas

      Тревога.       Перманентная, щетинистая и до ломоты неприятная.       Брикс было боязно. Впервые в жизни она посмела растерять свою бойкость и снять прочные защитные латы из черствой грубости: язвить не хотелось, обороняться — тоже. Ее хваленая выдержка усеяла серебристым пепелищем голодные земли джунглей в тот момент, когда глаза ее близкого друга закатились в дурмане. Что с Тэхеном, куда его унесли, жив ли он вообще — слишком много вопросов крутилось в ее голове. Неизвестность выбивала почву из-под ног, отправляя в свободный полет — в арктические сети невесомости.       Пару раз омега уже получала палкой по босым ногам: переживание рождало бездействие, а бездействие — ругань местных смотрителей. С самого начала стало понятно, что здесь есть иерархия, причем довольно сложная и многоуровневая. Брикс пока что точно не определила каждый слой, однако уяснила одну вещь. Самая клоака — место, куда их бросили еще в первый день. Причем не только яма символизировала всю низину, но и целое крайнее кольцо территории. Там мрачно, серо, мокро, грязно и бездушно — сгодились бы любые отвратные эпитеты.       Они туда больше не возвращались.       После празднества их сразу увели: Брикс пыталась отбиваться, но все было без толку — их кинули в маленький хлипкий домик из связанных пластов бамбука и листьев папоротника, подперли вход со всех сторон мешками и бросили до утра. Сьюзан тогда снова плакала. А Брикс держалась — на одной лишь хрупкой вере.       Не сразу, но с ними стали обращаться чуть лучше: теперь водили в купальни, выдавали сменную одежду — старую и больше похожую на тряпки, но и это радовало; кормили два раза в день — выстраивали целых три шеренги людей и выдавали по пиале фруктовой каши с утра и мясное рагу с теми же фруктами вечером. Насытиться не удавалось, а вот восстановить силы — вполне себе. Брикс предположила, что высшим, как она их про себя обозвала, этого было достаточно.       Ученых использовали в качестве рабочих единиц: аборигены каждый день давали разнообразные поручения и пристально следили за их выполнением. Но такая «особая привилегия» была только у них, чужаков. Местные работники имели больше свобод и возможностей — как минимум, на них не смотрели десятки пар недоверчивых обозленных глаз.       Ученые удостоились особо презренного обращения.       Никто здесь не думал доверять им и быть с ними милосердным.       Туземцы странникам не товарищи.       Надо признать, это был не самый худший вариант развития событий. Они живы, целы, в относительной стабильности и безопасности. Работу выполняли не такую уж тяжелую, хотя для тех, кто прежде сидел все время в лаборатории, задачи казались трудными: преимущественно поручали стирку, сбор и плетение банных веников, а также сортировку чистых и грязных вещей. Выхода не было — ученые терпели.       «Вот бы знать еще, куда увели остальных членов команды», — думала Брикс.       За друга она переживала особенно: если про альф она знала с уст Тэхена — те были где-то в поселении, то вот про самого омегу информация держалась в тайне. Сколько бы она ни предпринимала попыток достучаться хоть до кого-то — жестами, звуками, мимикой — все пустое.       Тайны оставались тайнами.       Выбора не было — пришлось довериться судьбе.       А в такие моменты сущность людей склонна меняться.       Брикс не была верующей, но за участь товарищей продолжала молиться.

Вот как легко оказалось сменить свои нерушимые принципы.

В опасности и атеист к Богу взывает.

      — Интересно, как там сейчас Тэхен? — уставший голос Сьюзан вырвал Брикс из водоворота мыслей. Она держалась молодцом, даже окрепла — стала более твердой и выносливой.       По иронии Судьбы они поменялись местами — та, что искала поддержку, теперь сама была готова ее дарить.       Сьюзан откинула замыленную тряпку в сторону и, слегка постанывая от тянущей боли в мышцах, принялась разминать напряженную шею и плечи — сегодня им вновь поручили выстирать вещи. Лучистые глаза с надеждой всматривались в лицо Брикс, словно стараясь найти точный и прямой ответ так — не встречаясь с ручными монстрами загадок диких земель.       — Надеюсь, у него дела лучше, чем у нас. — Брикс смогла лишь вымученно улыбнуться, чуть встряхнув лезущей в глаза кудрявой челкой.       Опять ей было жарко, тошно и неспокойно.       Тревога. Тревога. Тревога.       Она так и вопила острой пульсацией в голове.       Брикс оставалось только надеяться на удачу и чудо.       «Хоть бы с Тэхеном было все хорошо».

Просторы Сельвы

      Во рту металлическими опилками рассыпался привкус собственной крови. Голова была чугунной, одурманенной — будто под действием чистого восточного опиума. Цветные мушки плясали вальс перед глазами, вызывая очередной приступ помутнения.       Все было плохо.       Тэхен бился в ознобе: клетка, куда его посадили, как дикое безвольное животное на убой, имела холодный стальной пол, что за все время расположения в джунглях так и не напитался теплотой.

Откуда той взяться среди празднества порока и людской тщеславной лжи?

Среди буйства Смерти только кровь способна быть горячей.

      Тэхен впервые боялся открывать глаза — знал, что ничего хорошего там, в мире дикости и всегда оголодавшей черствости, не разглядит. Пока его не трогали, но думалось, такая блажь дана ему совсем уж ненадолго: громкие улюлюканья, периодические лязги металлических кинжалов о ставшие преградой прутья и редкие, но ощутимые броски мелких камешков в его уставшее от изнурительной борьбы тело не придавали веры в людское милосердие.       То сгнило в паре с добротой еще в утробах матерей.       Лежать статично и совершенно не двигаться, даже на миллиметр, дышать медленно и практически незаметно было адски трудно — но Тэхен держался.       Выбора ведь нет.       В ловушке битва за собственную душу всегда испытывает стойкость — и твои последние пределы.       Свист. Стук. Удар по прутьям.       Лязг. Свист. Снова стук.       — Hé, salope, réveille-toi, — прозвучало противно, с оттяжкой и гнусаво.       Бросок — на этот раз булыжником и прямо в позвоночник.       Тэхен скривился, но и звука не издал, только про себя подумал: «Больно».       И не только телу.       Душу раздирает.       Зажмурившись, Тэхен резко распахнул глаза, устремив острый, подобно лезвию заточенного ножа, взгляд вперед — на лица, где застыли презрительные улыбки и искаженные от вечной злости глубокие морщины.       «Какие же мерзкие рожи».       — Toujours une créature tenace, — вырвалось из грязного рта браконьера.       Тэхена затошнило. Он представил, что теперь это чувство в джунглях будет сплошь и рядом.       Браконьер молчал. Тэхен тоже. Они смотрели друг на друга, будто готовясь к настоящей смертельной схватке — один в роли хищника, другой в роли жертвы.       Тэхен отказывался брать последнюю роль на себя.       Вообще-то ситуация была более чем опасная: в племени он хотя бы понимал, что можно ожидать от людей. Там народ пусть даже и дикий, совершенно необузданный и своенравный, однако все же следовал своим законам. Здесь, среди браконьеров, иначе — под масками людей прятались гнилые души оголодавших монстров.       И Дьявол только разберет, какие в них устои и порядки.       Лицо напротив исказилось ехидной сальной улыбкой — Тэхену казалось, если уголки губ мужчины дернутся еще выше, вся кожа сразу же посыплется и разойдется трещинами. Тот был похож на змею — омега не понаслышке знал, все же в свое время на герпетологию выбор пал не просто так. Мужчина, явно альфа, стоял с отклоненной в сторону головой, упираясь руками на колени, при этом словно заваливаясь слегка вбок: поза выглядела неестественно, слишком обтекаемо и изогнуто.       Точно анаконда спряталась в человеке.       Глаза хоть и европейского типа, но были сильно прищурены, по форме напоминая заостренные тонкие листья. Бледно-зеленый цвет радужки только подчеркивал пресмыкающиеся черты, живо передавая мерзость и склизкость характера. Форма головы была угловатой, а само лицо худым, будто иссушенным и по цвету серо-болотным. Губы обветренные, чересчур бледные и чем-то похожие на скукоженную гусеницу.       Мерзко. Мерзко. Мерзко.       — Ouvrez la cage, — альфа разрушил тишину, сделав шаг в сторону.       Тэхен весь напрягся. Ему казалось, внутри прямо за грудной клеткой начал разрастаться колючий огненный шар, давя своими острыми шипами на кости и органы — словно что-то намеревалось вырваться, подняться по глотке и опалить губителей пламенем. Он даже почувствовал вибрацию — ту, знакомую, согревающую и вместе с тем угрожающую и слегка болезненную.       Ей нужно было выбраться…       — Suis-je fou ou cette chienne essaie-t-elle de grogner? — другой голос, переросший в хохот. — Exactement sauvage.       …Увы, не сегодня.       К Тэхену приближались: быстро, шаг за шагом, очень агрессивно. Толстая подошва походных сапог поднимала пыль, откидывая в сторону мелкую гальку. Земля громыхала, тряслась — Тэхен тоже трясся. Смотрел загнанно, дико, предостерегающе. Зрачки расширились, когда он понял, что чужие руки в одно мгновенье оказались рядом и грубо стиснули клетку. Увесистый замок щелкнул, омега стремительно пополз на локтях назад — нутро отчаянно вопило.       Дальше ничего хорошего.       Лодыжку обожгло грубым касанием. Тэхен задергался, пытаясь отбиться ногами — безуспешно. Его рывком потянули вперед, с садистским наслаждением протаскивая вьющееся из стороны в сторону тело по неровной поверхности.       Слезы все же выступили в уголках глаз.       Спину жгло так, будто по ней прошлись свежей наждачкой. Руки пылали еще больше, в особенности пальцы — ими Тэхен цеплялся за толстые металлические прутья, сжимая их с надеждой.       Вдруг спасут.       Но спасения не было.       Тэхен не смог сдержать крика: хоть мышцы и стали более эластичными, но даже обретенная «особенность» не уберегла от боли. Его вытаскивали из клетки нарочно медленно, с холодным расчетом, наблюдая, как он, вцепившись в решетку, сам себе рвет кожу и ломает пальцы, цепляясь за иллюзию безопасности.       Чем отчаяннее он впивался в прутья, тем грубее его тянули за ноги, заставляя все мышцы, но особенно рук, чуть ли не трещать под напором. Тэхен горел как в настоящем огне, кусая губы до алой крови — хотелось вопить так, чтобы самые разъяренные и крупные хищники услышали его мученический крик.       Чтобы, когда его страдания закончатся, нелюди узнали боль не меньше.       — J`en ai marre, — раздраженно выплюнули.       Клетку обошли кругом, и один из мужчин, не колеблясь, врезал носком ботинка по пальцам. Удар пришелся на фаланги, следом на костяшки — для верности ударили два раза. Хватка разжалась мгновенно. Тэхен завопил — громко, с надрывом, так, что в горле перехватило воздух. Руки безвольно упали на землю, и его, уязвленного и полубессознательного, выволокли наружу. Он зажмурился — детская попытка спрятаться от боли, хотя бы в темноту под веками. Пытался дышать ровнее, но дыхание сбивалось, пока тело волокли по земле, словно ненужную тряпичную куклу. Каждая мелочь вонзалась в кожу: та самая галька, сухие острые щепки и даже оторванные крышки от консервов. Тонкая ткань одежды не спасала — некогда легкое, полупрозрачное полотно теперь превратилось в грязный ком, местами разорванный, пропитанный пылью, землей и собственной кровью.       Вся боль приходилась на спину.       Тэхена по-настоящему поразило: в плену у дикарей он видел больше уважения и человечности. Там с ним обращались как с врагом, но все же — с человеком. Здесь же — как с невзрачным мусором.       Там смерть дарили плавным движением клинка, здесь — путем долгих пыток.       Движения вокруг внезапно прекратились. Его отпустили, дав впервые за долгое время вдохнуть полной грудью. Потускневшие глаза уставились вперед — на собственные безвольно лежащие руки. Пальцы распухли, кожа в местах удара почернела; гематомы выглядели страшно. Попробовал шевельнуть — не смог.       Внутри разбитым стеклом царапало и рвало.       — А теперь давай говорить, — решились пойти с ним на контакт. — Этот язык ты ведь знаешь, верно?       Глаза коварной змеи хищно блеснули.       — Вы тоже, верно? — Тэхен улыбнулся.       Улыбка та была язвительная, злая, ненавидящая.       — Вопросы здесь задаю я! — рявкнул альфа. — Сколько здесь всего племен?       Тэхен нахально выгнул бровь и с хрипом приподнялся на локтях, продолжая улыбаться — эти идиоты всерьез думают, что он им что-то скажет? Упрямство всегда было его проклятием и защитой, а джунгли только закалили это качество. Если браконьеры надеялись выудить из него сведения, то были еще глупее, чем он предполагал.       Безнадежно глупые.       — Решил поиграть в молчанку, дикарская сука? — От злости вены на лбу альфы вспухли. — С нами не получится.       Мгновенный жест — и кто-то подошел сзади. Тэхен едва успел повернуть голову, как его схватили за волосы и резко дернули назад. Боль ударила вспышкой — кожу на затылке будто вырвали с корнем. Перед ним — пара мерзких, блестящих, довольных глаз.       — Fais-le mal, mais ne le tue pas, — прозвучало холодно, почти безжизненно.       Тэхен дернулся, но тело не послушалось — слабость окончательно подчинила.       Собственный организм подставлял, заранее проигрывая каждую предстоящую битву за жизнь.       Хватка усилилась, и в следующую секунду его лицом впечатали в землю. Щеки скользнули по гравию — грубо, нарочно. Вот же ирония: когда он бороздил просторы Сельвы, всюду были мягкие полотна почвы, не высохшей после дождя, а стоило попасть в охотничий капкан людей — природа иссушилась, встречая колющими объятиями и терновыми поцелуями. Они оставляли бесконечные рубиновые следы на еще недавно мягкой бронзе кожи, разукрашивая красоту природы оттенками увядших диких роз.       Вот сейчас они поползли мазками по щекам и лбу…       Стук, удар, хруст. Удар, хруст, еле различимый хрип.       Лицо горело: его ударили три раза. Первый — на пробу, словно надеясь обмануть неуловимой призрачной пощадой. Второй — резко и мощно, не давая возможности даже прикрыть в защите веки. Третий — так, чтобы каждая клеточка бархатного кожного покрова тщательно запомнила и почувствовала все острые неровности, тонкие зубчатые края камней и твердый, практически ледяной гранит. Он чудом не сломал нос, хотя кровь все равно потекла, обагрив землю. Омеге думалось, что сотрясение все же удалось заработать — оставалось неясным, лучше ли это, чем раздробленные кости. В глазах снова поплыло, поверхность лица онемела и некрасиво опухла вслед за пальцами, зудя и поднывая.       — Говори, — бросили коротко, холодно.       Вопреки происходящему, это только вызвало у Тэхена беззвучный смех. Глухой, истеричный, застрявший где-то между зубов. Он поднял взгляд — режущий, яростный. Радужки покрылись обмороженной корой, что была прочнее любого существующего в мире щита — они налились чернотой, обращая мягкий мед в липкую опасную смолу.       Хищник все никак уснуть не может.       И сделать ничего не может — тоже.       — Я уже говорил, — процедил Тэхен, сплевывая кровь — губа сильно пострадала. — Я не местный. И в душе не ебу, сколько здесь племен.       — Врешь. — Альфа был уверен. — Ты один из них. — Кивком указал на его одежду, точнее, на то, что от нее осталось.       — Если вы так в этом убеждены, то почему думаете, что я стану отвечать? Раз уж я такой же дикарь.       — Боль еще никого не оставляла бесстрастным, — длинный язык скользнул по губам с предвкушением.       Густые локоны вновь намотали на пальцы, и он уже чувствовал — пытка вот-вот начнется по-новой. Десны защекотало, подкатил ком тошноты, а раскаленные до предела мышцы зажглись очередным импульсом рези. Дыхание сперло, и омега приготовился еще к одной порции истязаний.       Секунда. Две. Три.       Ничего.       Пространство утонуло в тишине.       — Que diable? — настороженно, шепотом.       Хватка ослабла, и Тэхен ударился затылком о землю — в этот раз хотя бы сам. Несколько шагов в сторону — гравий зашипел и хрустнул под тяжелыми подошвами. Мучитель небрежно обогнул его тело, уходя чуть вбок, давая омеге возможность глубоко вдохнуть и увидеть над собой сумрачное небо.       Щелкнул затвор оружия.       В джунглях закричали попугаи — громко, истошно, будто предвещая смерть.       Только вот чью — свою или чужую?       Мужчины вокруг застыли. Время вместе с ними — натянулось подобно струне, и в его дрожании чувствовалось приближение чего-то неотвратимого.       Это «необратимое» пахло свинцом и пленительной сладостью фруктов.       Плотной волной запах окутал глотки, душил, вязал воздух. Пахло дикой, переспелой дыней. Она была липкой, разложившейся — такой, что при каждом судорожном вдохе легкие сжимало болью.       Людей сковывала паника.       Поддавшись общей гнетущей ауре, Тэхен не двигался: только чуть приподнялся на локтях и застыл, стараясь успокоить буйное сердце. Медленный вдох, медленный выдох. Не помогло — сердце забилось быстрее. Ожидание пугало сильнее разъяренной Сельвы.       Стрекот цикад. Последние крики птиц.       Прошла ровно минута.       Минута, прежде чем Ад обрушился на земли…       А Смерть пришла на зов своих.       Одновременно крутанув головами, люди повернулись направо и уставились в темноту притаившейся Сельвы. Знали — вот-вот произойдет непоправимое, невозвратное. Каждый вцепился в оружие: кто — в кинжал, кто — в пистолет, кто — в автомат.       Тэхен же лишь поджал пальцы на босых ногах — цепляться было не за что.       «Разве что за надежду».       В тишине раздался гулкий звук катящегося предмета — глухой переменный стук, потом хруст. Словно кто-то пнул мяч, и тот покатился по земле с короткими скачками.       Только это был вовсе не мяч…       …а оторванная голова.       Свежая. Окровавленная.       Тэхена вырвало. Желчь обожгла горло. От вида пустого безжизненного взгляда будто в самую душу, высунутого языка и окровавленных кусков человеческого мяса его стошнило еще сильнее — и не только его: рядом раздались такие же отвратительные звуки выворачивания желудков.       — Tirez! — отчаянный крик.       Следом — гремящие очереди автоматов.       И опять тишина.       Запах пороха и гари смешался с безысходностью. Полупрозрачный дым защекотал ноздри, в уголках глаз скопились слезы, и Тэхену нестерпимо захотелось чихнуть. Превозмогая боль, от которой ломило все тело, он сморщился, чтобы заглушить царапающее чувство, и начал мысленно считать — знакомый интервал.       Один. Два. Три.       Хруст веток.       Один. Два. Три.       Удары массивных лап.       Один. Два. Три.       Крики — истошные, рвущие горла.       Один. Два. Три.       Суматоха, падающие факелы, бегство.       Один. Два. Три.       Смерть в ночи пришла по души своих должников.       Омегу оглушило: сокрушительный, низкий и совершенно дикий рык пронесся ударной волной по джунглям, сотрясая целый остров. Дезориентированный, он пополз назад, пытаясь онемевшими руками и ногами зацепиться за неровности почвы. Теперь стало действительно страшно. Такого рева Тэхен не слышал никогда — даже от самых разъяренных хищников.       Это было…       Мощно. Подавляюще. До дрожи в коленях и сухости во рту.       Так властно, точно сам правитель проклятого острова сошел к своим землям.       Ночное чудовище. Царь всех живых мертвецов. Властелин необузданной Сельвы.       Посланник той самой Смерти.       Ее любимое, поцелованное тьмой дитя.       — Non, pitié! — по-настоящему молящий, последний вскрик.       Тэхен рефлекторно повернул голову в сторону и ужаснулся: нечто большое, даже гигантское, угольно-черное, рычащее и неуловимо быстрое разрывало на части одного из браконьеров, раскидывая куски на метры вперед. Пули не прекращали рассекать воздух, но карателю было наплевать — он обезумел в жажде крови и отмщения. Бесполезные свинцовые шарики со звоном лишь отлетали по сторонам, будто спотыкаясь о невидимую мистическую стену.       Омега тоже спотыкался, стараясь уползти в укрытие.       Слух резали истошные крики, многочисленные взрывы, лязг металла и громкие выстрелы; в голове резонировал звон, высокий и стягивающий барабанные перепонки. Воздух в легких неожиданно стал кончаться, силы — тоже. Но, собрав всю свою волю в кулак, он перевернулся на живот и, упершись пальцами в холодящие кожу камни, ползком направился к клетке.       Заточение вдруг стало единственным спасением.       Подушечки пальцев едва успели коснуться металлических прутьев клетки, когда позади все стихло.       Насовсем.       Тэхен замер вместе с миром — в который раз. Он даже задержал дыхание — ему было неважно, что то и так замедленно и сбито. В животе закрутило как от голода, пот вдруг выступил на теле каплями вечерней росы, а кожу пронзило мелкими раскаленными иголками, что задвигались внутри подобно противным древесным жучкам.       Тэхен боялся обернуться.       Его сильно затрясло — как при начинающихся конвульсиях. Иррациональный, продиктованный животным началом страх сковал и обуздал строптивца, не позволяя залезть обратно в клетку и закрыть замок.       А ведь оставался жалкий сантиметр.       Один жалкий сантиметр до спасения…       «Неужели я так и закончу?»‎       Мягкая поступь позади отрезвила, но двинуться так и не заставила — лишь сглотнуть вяжущую сухость в горле. Шаги звучали громко и устрашающе, но в них чувствовалась кошачья грация и несомненная уверенность. К омеге подкрадывались, не скрывая, наоборот, таким образом дразня и даже поучая.       Мол, зря, котенок, из укрытия ты выбрался.       Теперь вот за поступки отвечай.       И Тэхен в этот момент, прямо в эту секунду смирился с жестоким жизненным уроком: не сопротивлялся, не бился, не кричал.       Покладисто ожидал вердикта местного чудовища.       Он его так и не разглядел, но сознание рисовало фантастически страшные полотна и без этого: ему представлялся огромный звероподобный языческий бог, покрытый черной жесткой шерстью, с золотом горящими глазами, с заточенными толстыми клыками размером с его голову — специально, чтобы ту прокусить и раздавить, с крепкими изогнутыми когтями и могучими здоровыми лапами. Он представлял, как кровь не просто капает — льется из огромной оскаленной пасти, оставляя за существом длинный алый след из невысказанных прощений и убитой бесчеловечности. Он, все еще не оборачиваясь, наяву видел чужой разъяренный взгляд, несущий в недрах праведный огонь и животные желания.       Только вот какими они были?       Чудище остановилось: рядом, непозволительно близко, оно опаляло затылок теплом, шумно выдыхая. Краем глаза можно было разглядеть лапы с когтями, точь-в-точь как из фантазии, что расположились аккурат по обе стороны от вихрастой макушки. Тэхен не удержал всхлипа и опять сомкнул веки — вдруг так будет легче принять собственную участь.       Секунда, две, три.       В нос забился аромат, что ощущался всеми фибрами еще до побега, в глубоко запрятанной каменной пещере. Аромат настолько плотный, что полностью перекрывал запах леса, утонувшего в крови.       Запах карамели, дикого вяжущего фрукта и жженого муската.       — А-а, — несдержанный стон слетел с губ Тэхена, украсив тишину джунглей сорванной нотой.       Тэхен почувствовал, как вдоль его шеи прошелся мокрый, шершавый и невыносимо горячий язык, увлажняя открытые участки ран. Кровавая слюна потекла вперед, собираясь под прижатым подбородком в небольшую лужицу. Было мокро, дьявольски мокро. Движения изводили: язык затронул щеки и уши, приятно щекоча, и нырнул ниже, к лопаткам, плечам, особенно долго задерживаясь на стороне родимого пятна. Чудовище скрупулезно ласкало каждый миллиметр кожи, каждый вставший тонкий волосок. Слюны было много, очень много — та, к удивлению Тэхена, ощущалась не мерзко, а приятно и даже как-то спасительно.       Боль начала отступать.       Его словно метили, тщательно вылизывая — так обычно животные выражают эмоции, кошачьи в частности. В этом простом, на первый взгляд, действии таилось слишком многое: омеге показывали и привязанность, и будто стремились укрыть в защите собственным отличительным запахом, при этом выражая одновременно сильную злость. А еще, что удивительно, неизвестный зверь успокаивался: грудь его мерно вибрировала, и эта низкая, утробная тарахтящая мелодия проходила дрожью вдоль тела Тэхена.       Что-то внутри откликнулось.       К его огромному стыду — возбуждение. Волна похоти нахлынула резко, меж ягодиц стало влажно, когда язык прошелся в опасной близости к интимной зоне.       «Что это, черт возьми, такое?» — кричал Тэхен внутри.       После небольшой передышки его тело снова затрясло, он пропадал в пучине противоречивых чувств: покорности, страха и вожделения.       Когда он оказался на самой грани безумия, чудовище внезапно перевернуло его на спину. Все произошло так стремительно, что Тэхен не успел ни вдохнуть, ни вскрикнуть. Перед его лицом предстала морда ягуара-меланиста, огромная, раз в пять больше обычных особей, что обитали глубоко в джунглях.       Мир поплыл. Сквозь расплывшиеся контуры он успел различить бледные, практически незаметные глазу коричневые пятна, прилипшие куски мяса на щеках, много крови и горящие огнем глаза хищника.       Это последнее, что он запомнил.       Осознанные и уже такие знакомые глаза дикаря.       Тэхен сошел с ума, ему показалось или Сельва наконец-то приоткрыла одну из своих самых страшных тайн?

***

Бразилия, Амазонка,

о. Ольо-де-онсо, 20:30

      Мягкие волны невесомости бережно окутывали уставшее тело, растворяя остатки напряжения. Касания казались родными, теплыми и безопасными — словно омега вернулся в первые годы детства, когда родители любовно раскачивали колыбель, убаюкивая его. Было так же тихо, спокойно и правильно.       Просыпаться не хотелось.       Но пришлось.       Организм постепенно насыщался энергией, восполнял силы и вновь разжигал искру жизни. Руки, ноги, голова начали приятно гудеть — на пальцах заискрился неуловимый человеческому глазу ток. И, что удивительно, боли не было вовсе.       Жизнь расцветала.       А запах… О, как же он был вкусен. Смесь душистой пыльцы тропических цветов, растущих какао-бобов и сырых кусков коры отдавала ванилью, карамельным сиропом и изысканным вплетением нот влажной травы и рыхлой почвы. Сочетание необычное, но очень приятное на вкус: хотелось поймать аромат языком и раскатать по мягкой поверхности, чтобы потом смаковать с глубинным прерывистым урчанием.       Мышцы живота дрогнули.       Тэхен окончательно пробудился. Мозг, привыкший к резкому переходу между забвением и бодрствованием, за секунду включил все системы. Сначала открылся правый глаз, омега лениво им поморгал, фокусируя зарябивший горизонт; затем левый, превращая мутную картинку в цельное полотно.       Вокруг было пусто, но уютно. Тэхен приподнялся, заозирался по сторонам: перед ним тлел притушенный костер, причудливо обставленный плотным кругом из камней и веток, специально, чтобы тепло рассеивалось и питало землю, а яркие всполохи огня не привлекали посторонних, утопая в ограждающем куполе. Дикая Сельва величаво, но смиренно наблюдала за омегой изо всех углов, изредка напоминая о своей опасности далекими криками птиц и ненавязчивым шумом стрекочущих сверчков. Тэхен четко улавливал эти еле заметные звуки. В них читалось между строк предостережение.       «Все изменится», — предупреждали они.       Тэхен не был согласен. Судьба — тоже.       Все уже изменилось.       На небе замигали звезды — на остров опустился величавый полог непроглядной, но красивой ночи. Огромный купол переливался мрачными оттенками и жемчужным мерцанием. Зрелище было завораживающим: Тэхен никогда не видел настолько удивительной картины. Широкий небосвод раскинулся атласным нефритовым платком, но не давя, как это обычно бывает, когда небесный купол расположен настолько низко, а наоборот, даря чувство небывалой свободы и безграничного простора. Омеге захотелось взлететь вольной птицей, раскинув в стороны длинные изящные крылья и пропуская могучий ветер между мягких перьев.       Ему бы парить и купаться в свободе, а не быть пленником чужих судьбоносных интриг.       Урчание в животе вернуло его в реальность. Хотя — точно ли это не сон? Тэхен терялся. Все вокруг казалось обманчивым: он запутался, попав в пурпурные сети непредсказуемой судьбы, плотно увязнув в сплетении тайн и загадок. Он не понимал, где он, кто он и почему жив. Мысли жужжали пчелиным роем, заглушая говорливую природу.       Потянувшись, Тэхен нахмурился. Отсутствие боли — вообще любой, — смущало. Пальцы двигались свободно и пропускали меж изгибов длинные колосья травы, он каждой клеточкой ощущал ее освежающую сырость и грубость зеленой оболочки. Омега подставлял лицо под мягкие укусы сквозняка, оно покрывалось здоровым румянцем, что наливался красными цветами в рыжем свете пламени. Кожа, которой касались раны и грязь, залечилась, сверкая прежней гладкостью и бронзовым отливом.       Ни одной царапины на теле не осталось.       Обстановка, в которой Тэхен проснулся, тоже вводила его в ступор — чисто, безопасно, спокойно. Непривычно. Последнее, что он помнил — страх, а после — кромешная темнота. Кто-то его спас, укрыл и обустроил ему ночлег.       «Боже, неужели это правда моя реальность?» — Тэхен прикусил палец, не в силах поверить.       Лишь остаточная тянущая боль в мышцах, его одиночество и порванная одежда, скрученная сейчас тугим поясом на бедрах и прикрывающая только пах, свидетельствовали о пережитом опасном приключении. И образ глаз — золотистых, хищных.       Тэхен метался, не в силах сделать выбор: признать крушение привычных ему устоев или поддаться соблазну и принять помощь забытья, отрицая все необъяснимое. Пока что он находился где-то между.       Он прикоснулся к груди — сердце билось ровно. Удар за ударом. Вдох за вдохом.       Жив. Он жив.       И только сейчас понял: мог не выбраться; его могли не спасти.       Чудище из его кошмаров оказалось человечнее всех людей на той поляне.       Тэхен дрогнул, скользнув вниз и нащупав рукой ткань — шершавая и грубая. Неудивительно, омега ведь прошел через столько ударов, грязь и побег. Вещь была непригодна для носки, ее теперь — только выкидывать. Но Тэхен мысленно благодарил своего таинственного спасителя за то, что не позволил ему остаться полностью нагим, сотворив из оборванных лоскутов пусть ненадежное, но прикрытие.       Прощупав ткань и дойдя пальцами до границ, что кончались за несколько сантиметров до коленей, он вернул руку назад и уперся ею в землю, осторожно поднимаясь. Ему хотелось двигаться, наконец размять затекшие суставы и внимательно изучить местность.       Побег был по прежнему в планах.       Оставаться здесь — риск. Больший, чем нырнуть в черноту джунглей вновь. Спаситель мог оказаться кем угодно. Неизвестность пугала. Тэхен не видел незнакомца, его мотивы могли быть разными — хорошими и плохими. «Вдруг меня спас какой-нибудь каннибал», — промелькнула здравая мысль. Тэхен теперь знал, насколько это дикие земли.       Они были готовы сожрать его живьем.       Впрочем, беспокоили его не только они: Тэхен не понимал, есть ли за ним хвост. Он надеялся, что нет. Но что слабая надежда против холодных аргументов разума? Боль, одиночество, темнота — последнее, что он помнил. Оттого ему было тревожнее найти себя здесь, вдали от пережитого.       Это не поддавалось объяснению — не притащило же чудовище его своими лапами сюда?       — Плевать, — Тэхен шикнул, делая шаг вперед.       Он уже чертил в голове четкий план: добраться до базы как можно скорее, спасти группу и убраться с этого проклятого странного острова. Медлить было нельзя. Почувствовав легкость в теле, он ускорился.       Опять бежал, когда ему строго заверяли:       «Глупостей не натвори».       А он творил.       Теплый свет остался позади, огненные языки едва справлялись с густым мраком, но к удивлению омеги, он прекрасно видел в темноте, подмечая каждую деталь как никогда точно. Лес не казался пугающим, напротив — искренне родным и долгожданно близким. Словно дыра, которая зияла пепелищем в непростой душе Тэхена, заполнилась недостающим элементом, способным заменить тепло родных краев.       Теперь в груди распирало. Так странно. И не потому, что там, под ребрами, действительно что-то ощущалось. Совершенно незнакомая, необузданная, своенравная местность пробралась упругими прочными лианами к сердцу, надежно обвивая и поражая орган немыслимой привязанностью и неоправданной любовью.       Странно было поэтому.       Сбегать оказалось тяжело. Тэхен терялся, на его губах вибрировало отчаянное «почему». Ощущение было сродни наркотической зависимости. Ему хватило одного вдоха лесного аромата, чтобы опьянеть и пропасть с концами. Он понимал — обретенная страсть принесет немало боли.       Она уже принесла.       Но дышать хотелось.       Хруст веток. Шелест травы. Тонкий звук, похожий на писк. Пройдя уже приличный путь, Тэхену вспомнился детеныш тапира — крошечный, раненый и брошенный самой судьбой.       Он ведь обещал его забрать.       Перед ним вдруг видение — глаза бусины, скрученный хоботок, раненая нога.       И вот он — переломный момент.       Так безрассудно, глупо и небезопасно. Тэхен свернул. Прошел буквально пару метров и сразу же сменил маршрут, стараясь прислушаться к внутреннему чутью и найти поблизости знакомые детали, за которые можно будет зацепиться. Он не представлял, как далеко находился от места, где с ним и с тапиром произошло ужасное, но желание найти и спасти хрупкую жизнь, сдержать данное обещание переполнило. И зыбучие припрятанные страхи не смогли уберечь от безрассудного, но храброго порыва.       Он точно самоубийца.       Дурак. Фаталист. Вечный ребенок.       Добрая душа. Искренний свет. Человек.

Настоящее воплощение Жизни.

      — Что я творю? — слетело шепотом с губ, когда омега чуть не оступился и не полетел в небольшой, но довольно глубокий овраг, успев зацепиться за толстую ветку близ стоящего дерева.       — Eu estou querendo saber que diabos está fazendo, Gatinho, — вдруг у самого уха прозвучал рык, Тэхена грубо развернули за плечо и прижали спиной к твердой коре.       Омега еле проглотил дерущий глотку крик.       Застигнутый врасплох, он замер. На загривке встали дыбом волосы, липкий пот крупными каплями скатился к пояснице, очертив острые выпирающие позвонки; сердце гулко и отчаянно билось в груди, внутри все сжалось.       Только не это.       Только не плен.       Только не пылающие глаза бесчувственного Дикаря.       — Decidiu fugir de novo, Vida? — Рык не прекращался — нарастал, покрытые чернилами пальцы сильнее сдавливали подбородок, заставляя в подчиняющем жесте запрокинуть голову вверх, открывая шею.       Тэхен не двигался, не пытался вырваться. Он не знал, как действовать и что предпринять. Когда этот дикарь был на расстоянии, окруженный толпой, — выносить его власть было проще. Но сейчас, вот так — один на один, находясь в запретной близости под покровом ночи, выстроенная защита сыпалась. Душа становилась уязвимой.       Тэхен становился уязвимым, позволяя на время скинуть маску бахвальства.       Увы, ее снова придется надеть.       — Отпусти! — Собрав всю волю и гордость, омега выдохнул, дернувшись в крепкой хватке, и начал безостановочно бить сжатыми кулаками голую горячую грудь дикаря.       Между ними была непозволительная близость.       Противоречивая, ненавистная и на подсознании желанная.       — Não se contorça, — сдавленно процедил альфа, не прекращая насыщать пространство злостью, — vou amarrá — los a mim com uma corda, até vamos ao banheiro em casal.       — Да не понимаю я тебя! — взорвался Тэхен, и его собственный голос прозвучал для него хрипло и чуждо. — Хоть осыпь меня ругательствами на своем, мне все равно! Просто отпусти, будь человеком! — Он кричал с надрывом, от безысходности.       Возвращение назад было недопустимо. Не после того, через что ему пришлось пройти.       — Eu não vou deixar ir, — ядовитое заклинание слетело с губ Дикаря, — nunca.       Широко распахнув глаза, Тэхен замер. Он понял угрожающую речь Дикаря, даже не зная язык — хищные глаза без утайки рассказали обо всем.       Слова были не нужны — Тэхена не отпустят, даже в мыслях у Дикаря этот вздор не мелькал. Омега оказался в западне, в безнадежном плену, пропадая в нем с концами без шанса на успех.       Вопреки року, Тэхен все равно будет пытаться.       Он сделал рывок, пользуясь чужим секундным замешательством, выскользнул из хватки цепких рук и побежал, сверкая пятками и вихрастой смоляной макушкой. Колючие ветки хлестали по его лицу и рукам, пытаясь задержать. В ушах набатом трепыхался сердечный стук. Грудная клетка сокращалась, а связки на икрах и лодыжках тянуло и жгло. Тэхен не оборачивался — знал, что иначе собьется с темпа.       Его заживо жег золотой костер хищных глаз.       Шагов Дикаря он не различал — только свои, глухо шлепающие по земле. Но он был уверен — его преследовали.       Стоящий над дикарями Дикарь своего не упустит.       Тот по натуре добытчик, охотник, полноправный властелин адского острова.       Тишина давила, становясь все гуще и тяжелее. Тэхен будто бежал от собственной тени, а не от реальной угрозы. Хруст веток не слышался, обезьяны не кричали в азарте, а листва не шелестела. Не выдержав давящей, звенящей неизвестности, он обернулся — инстинкты добычи не вовремя взяли верх. Только вот…       За ним — никого.       Лишь голодная тьма, стелющаяся между деревьев, и призрачные силуэты папоротников.       От неожиданности подобного поворота Тэхен запнулся, чуть не упав и не пропахав коленями землю. Ветка, вовремя попавшаяся под руку, спасла от позорного падения. Омега остановился, шумно переводя дыхание — давно он так не бегал. Вгляделся в темноту — там никого.       «Неужели не погнался?»       Но нутром, каждой клеткой, Тэхен чувствовал — Дикарь где-то рядом. В тени, за спиной, тянет к нему татуированные руки, победно скалится. Или… это снова помутнение?       «Неужели я сошел с ума?»       Вероятно.       Про себя Тэхен решил, что покажется врачу сразу, как вернется домой — с его рассудком творилось нечто. По настоящему. Эта мысль уже мелькала у него в голове, но если прежде он дурачился, сейчас полнился уверенностью.       Последний раз оглядев мрачную пелену, он хотел шагнуть в сторону, но снова оступился, вынужденно поворачиваясь.       Сердце встало.       Прямо перед ним, в паре вздохов, ярко горели золотые огни. Все произошло слишком быстро — с нечеловеческой скоростью.       Секунда. Две. Три.       Улыбка — острая, хищная — прорезала мрак. Тэхена легко, бесстыдно перехватили за живот, перевернули вверх ногами и закинули на плечо, крепко фиксируя талию хваткой. Омега понял, что произошло, только когда картинка перед глазами заскакала, а тело, принимающее на себя весь его вес, уверенно двинулось назад, в сторону костра. Ему оставалось наблюдать удаляющиеся, покрытые космической чернотой заросли, мощную голую спину, на которой так четко перекатывались твердые мышцы, и голые ягодицы, упругие, поджарые и совершенно неприкрытые.       «О, господи… какой кошмар».       «Дикарь! Самый настоящий!»       — Эй! — Пошел он в наступление. — Поставь меня!       В ответ — тишина.       Больше с ним переговоры вести не намерены.       — Я сам пойду! Сам! — Он хлопнул ладонью по спине, но реакция не последовала. — Да послушай же ты, лысая обезьяна, это важно! — выкрикнул, надеясь вызвать хоть какие-нибудь эмоции.       Без толку. Вождь обратился арктической глыбой, позабыв о хорошем слухе и прекрасном понимании.       Намеренно игнорировал.       Поучал.       С котятами только так.       — Я самолично приду и залезу к тебе обратно в чертову пещеру, только дай найти детеныша! — Тэхен не сдавался. — Он там один, раненый и брошенный.       Тишина.       Снова чертова тишина…       — Бесчувственное чудовище, тебе хоть что-то известно о сострадании? — Терпение кончалось, омега дрожал от злости. — Ну и подавись своей жестокостью! Я снова от тебя сбегу!       Яростно протестуя, он с силой впился в спину альфы зубами, смыкая челюсти плотнее, до скрипа, практически прокусывая толстый слой кожи. Подействовало: Дикарь дернулся и остановился. Он выдохнул сквозь зубы, словно подавляя разъяренный рык, и чуть ослабил хватку.       Но не для милосердия — расправы.       Раздался громкий хлопок.       В ответ на дерзость омежьи ягодицы обожгло хлестким ударом. Не сильным, но ощутимым — без пошлого контекста, ради воспитания.       Только вот жар возбуждения опалил молодое тело сразу же.       Спесь вся растерялась. Тэхен не ожидал таких касаний — в особенности не ожидал такой реакции. Кожей он пусть и не чувствовал теплоту грубой от работ ладони, но на месте, даже сквозь слой одежды, отпечатком остались колючие крапинки. Они пузырились, игриво щипали загорелый бархат, пуская по телу легкие искры наслаждения.       Это было постыдно, унизительно, томно.       Замолчал Тэхен после надолго.       В ночных джунглях стало совсем тихо, пустынно. Даже шорохи не слышались — Дикарь передвигался невесомо, совсем не издавая звуков. А Сельва словно переняла его настроение: тоже угомонилась, отправляя собственных детей на отдых и покой. Ночь вступила в свои полные права, приходя на время править в диком царстве, раздавая подданным подарки в виде сладких мирных снов.       Когда затылком почувствовал приближающиеся бледные лучи костра, Тэхен отмер. Голос его стал мягче, смиреннее:       — Молю, — пересохшие от недавнего крика губы еле разомкнулись. — Я обещал ему помочь. Он совсем маленький, покалеченный, а моей перевязки надолго не хватит. Дети не должны так рано видеть смерть.       Пришлось наступить на свою гордость. Тэхен и животных душами наделял — не мог не. Сердце разрывалось при мысли, как с хрупкими беззащитными существами могли поступать.       В собственных метаниях он не заметил, как от слов, сказанных в конце, альфа дрогнул. Это было на полсекунды, практически неуловимо — но было.       У кровожадного зверя вообще-то тоже есть сердце.       Дикарь остановился — пришли. Альфа продолжал молчать, лишь изредка покачиваясь из стороны в сторону, что-то выискивая. Щелкнув пальцами, он, все еще держа Тэхена на плече, обошел толстый ствол вековой сейбы, задирая голову вверх. Омега неуклюже повторил за ним.       И пока Тэхен пытался разглядеть нечто особенное, вождь уже вовсю действовал: что-то рвал сверху, после подбирал снизу, а затем и вовсе — наклонялся вместе с ношей к земле.       Омегу сбросили с плеча стремительно, но бережно: прежде чем он опустился на переплетение древесных корней, тело успело ощутить под собой подстилку из свежих листьев — плотных, упругих, чуть влажных от ночного воздуха. Под лопатками шершаво проступали выпуклые шипы старой коры, но мягкость зеленой подкладки сглаживала неровности, не оставляя боли — лишь странное, почти трепетное ощущение заботы.       Чужая, грубая, непрошенная — но все же забота. Она согрела самые дальние, холодные углы души.       Альфа передвигался очень быстро: даже острое зрение Тэхена едва ли улавливало отточенные движения. Перед глазами — лишь смазанные картинки. Вот сильные руки огибают ствол, крепко удерживая что-то жесткое, а вот уже перед лицом омеги предстает хмурый вид усеянного росписью лица.       И снова глаза к глазам.       Дыхание к дыханию.       Сердце к душе.       Раздался тихий скрип, и Тэхен проморгался. Оцепенение спало, а решимость и прыть вернулись. За прошедший день те окрепли сильнее прежнего, так и рвались наружу после вынужденной передышки. Он потянулся к дикарю, но застыл на полпути, широко распахнув глаза — его что-то держало.       Сначала он не понял, в чем было дело. Взгляд скользнув вниз, Тэхен наткнулся на плотное плетение узлов, похожих на африканские косички. Только прядями служили толстые лианы, темно-зеленые, средних по меркам царства флоры лет — самые прочные и практически неуязвимые.       Такие не разорвать и не прокусить.       Только ножом орудовать, и то — с отчаянием и мощью.       — Да ты… Ты… — Тэхен мог лишь хватать воздух ртом, пыхтя от недовольства.       Он ведь человек, а не вещь. Нельзя с ним так обращаться.       Дикарь только ухмыльнулся уголком губ — в этот раз забавляясь и потешаясь. Не отрывая давящего взора, он поднес ладонь к своей шее, выставляя два пальца вперед и касаясь ими области чуть ниже ушей. Не медля, он принялся круговыми движениями массировать и растирать кожу.       Тэхен недоуменно пялился на него.       Даже дышать стал реже, с рваными интервалами — настолько Дикарь вводил в ступор и поражал. Подушечки пальцев прилегали плотно, продавливали карамельную кожу, оставляя под собой красные следы. Расправившись с одной стороной, альфа перешел на другую, проделав то же самое.       И все так же не отводя своего хищного взгляда.       — Что ты делаешь? — Тэхен знал, что ему не ответят, но не мог остановить свое любопытство.       Молчание давило, Дикарь словно проверял его выдержку. Но длилось это недолго: альфа еще несколько раз повторил поочередно странный «ритуал», встал, чуть пригибая колени и припал к стволу дерева, прижимаясь корпусом.       Он начал двигаться.       Дикарь намеренно обтирал собой дерево, то обвивая ствол руками, то пригибаясь к земле, оставляя отпечатки пальцев на корнях. По его смуглой коже стекал пот, альфа лип к коре, словно стараясь слиться с ней, стать одним целым. Тэхен думал, что это странно даже для него. Он был достаточно наслышан о наличии разных ритуалов, поверий и обрядов у обособленных от современного мира племен, но и представить не мог, что наяву застанет что-то подобное.       Дикарь будто метил территорию.       — Черт возьми, — прошептал под нос Тэхен. — А ведь правда…       «Но какого дьявола?»       Эволюция, казалось, давно стерла все дикое из людей — запахи, феромоны, инстинкты. Их «животное» начало вымерло неизвестно сколько столетий назад, не сохранившись ни в одном уголке мира.       «Или все же…?»       — Блять! — вырвалось у него, когда перед лицом вдруг вырос силуэт Дикаря. Альфа закончил свой круг и стоял теперь прямо напротив — дышал часто, глаза его сверкали, пропитанные золотом; расплывшиеся по всей радужке зрачки гипнотизировали.       Тэхен больше не был уверен, что Дикарь остановил собственное безумие.       Все только начиналось.       — Нет, я надеюсь, ты не… — Но закончить не дали. Внезапно и стремительно альфа припал к его груди, прижимаясь вспотевшей, обжигающей кожей.       Который раз за день Тэхен опешил и впал в ступор, сосчитать уже было невозможно.       «Этот бред закончится когда-нибудь вообще?»       Похоже, только если убраться с острова.       Но для этого нужна хотя бы одна удачная попытка бегства.       Дикарь обтирал Тэхена с наслаждением и остервенелым, животным рвением. Кожа пылала, вся чесалась из-за мурашек, наливалась коралловыми оттенками, пятнами расходясь по наготе. Температура тела взлетела, давление подскочило, в висках застучало. Омега снова провалился в дурман.       Манящий, желанный, искренний.       Звериный.       Шершавые пальцы нашли его шею: сначала осторожно прощупывали, будто намеренно искали нечто особенное, а когда обнаружили — уверенно надавили на область.       Там были уплотнения.       Тэхен даже не подозревал об их существовании. И сейчас, когда Дикарь очерчивал подушечками пальцев таинственные переплетения, он едва дышал, пытаясь самому себе объяснить, что это такое. Походило на железу — ту самую, что признавалась во всем научном сообществе рудиментом.       Запаховую железу.       От шеи к плечам, груди, пояснице и особенно к паху протянулся предоргазменный импульс — так сладко и глубоко, что внутренности свело. Тэхену было хорошо. Уплотнения стимулировались, и с его губ беспорядочно рвались приглушенные стоны, переходящие в всхлипы. В легких надулась большая грелка, норовя взорваться фейерверком и пустить внутри фиалковые огоньки, чтобы те щекотали счастьем. Безумно приятно.       Ему хотелось мурчать.       Пальцы оторвались от шеи лишь для того, чтобы скользнуть ниже, по груди, не прекращая гипнотических круговых движений. Тэхен с трудом приоткрыл веки и столкнулся взглядом с возбужденной желтизной — теперь глаза дикаря отдавали неоном, теряя золотой блеск, но приобретая непривычную светлость. Он словно встретился с крохотными, но яркими светлячками — они рассеивали мрак, непременно обещая скорый ожидаемый рассвет.       Теперь великий вождь дикого племени не казался устрашающим, он больше походил на объевшегося мятой большого домашнего кота, у которого вот-вот слюни по подбородку потекут от удовольствия.       И потекли.       Альфа, бессовестно пользуясь чужим опьянением, высунул длинный шершавый язык и провел им по коже Тэхена, оставив вязкую, влажную линию от яремной впадины до пупка, немного царапая кожу.       Дикарь не просто вел себя как зверь.       Он взаправду им был.       Только Тэхен не замечал — всецело был поглощен похотью. Одновременно будто не своей, но собственно желанной.       «Как так получилось?»       Юркий язык еще долго рисовал узоры на омежьем теле. Повторял маршрут снова и снова, пока кожа не покраснела и не стала блестеть подобно золоту в свете огней. Только после Дикарь выпрямился, садясь сначала на пятки, а следом и вовсе вставая и отдаляясь на шаг.       Сразу стало холодно и пусто, Тэхен ощутил, как внутри потянуло разочарованием.       — Сидеть здесь и больше не пытаться сбежать. Я все равно тебя найти. — Одурманенное сознание даже не сразу восприняло сказанное.       Но вот когда дошло…       — Ты… Меня… Понимаешь? — долетело глухим звуком в удаляющуюся фигуру.

Сколько же еще сюрпризов таит в себе загадочная Сельва?

***

Бразилия, Амазонка,

о. Ольо-де-онсо, 21:20

      Строптивый. Необузданный. До зуда в клыках безрассудный.       Поэтому и привлекательный.       Внутри все клокотало и не планировало стихать: зверь кровью разбужен, а местью так и не утолился. Глаза нездорово блестели, клыки удлинились вместе с когтями, а челюсть все еще ныла от той силы, с которой он смыкал острые зубы на глотках грешников.       Хотелось еще.       Достать из-под земли и выпотрошить органы по новой.       И так до бесконечности, пока гнилая плоть не распадется на несуществующие частицы. В нем говорила злость и жажда защитить свое. Хранящий тайны остров, коварные, но любимые сердцем джунгли, живущие здесь люди, даже воздух и особенно он — все это принадлежало ему одному.       Вождь не потерпит губителей у себя дома.       Омега из-за своей импульсивности не понимал, куда лезет — точно новорожденный котенок, норовящий всунуть нетерпеливый нос в каждую неизведанную щель. Но только его уязвимость сбивала пыл и сажала всегда голодное чудовище на цепь.       Инстинкты слишком привязали Вождя к своей паре — пусть та пока не ведала о предначертанной Богами связи.       Ничего, скоро тайное взойдет из тьмы. Тогда-то его Вида увидит истинный луч света.       Ведь уже сейчас в ее глазах мелькали блики правды.       Просто признавать ее всегда тяжелее, чем прятаться в ласковых тенях любезной лжи. Правда ведь не щадит тебя, рубит сгоряча и сразу, не делая поблажки ни старикам, ни детям.       Их племя тоже не щадили.       Ни стариков, ни маленьких детей.       Правда жестока, беспощадна — и равно этому целебна.       От груди по глотке протянулась рябь: гибкие мышцы и кожа натянулись от вибрации, перекатываясь, словно прямо в организме нечто развлекалось танцами. Так происходило, когда альфа ослаблял контроль над скалящимся зверем — тому никогда покой не снится, думает лишь об одном.       Голоде и власти.       И как отрадно, что привязанный сейчас к стволу омега удовлетворял сразу оба безудержных желания.       Насколько же много потенциала Вождь видел в угодившем в плен юнце. Тот как недавно разведенный огонь: упорный, сильный, с жаждой разгореться и обжечь усеянные диким лесом земли, купая мир в собственном непримиримом жаре. Только подкинь веток и открой просторы для ветра — все спалит и с Адом сравняет.       Это не могло не вызвать улыбку — вождь восхищался. Достойную же часть души ему подарили Боги.       «Неужто подоспела плата за страдания?»       Славно, если так — иначе в этот раз альфа к самой Смерти заглянет в гости с войной и разрушением.       Пойдет против собственных отца и матери в одном лице.       Против дьявольского Бога, что породил его жестокое всесильное «я».       Запах от представленных в голове картинок сгустился. Шлейф удушающе начал действовать и на него самого, но оно и к лучшему.       Никто не сунется на меченную сыном Смерти и Порока территорию.       Его природный аромат подавлял все живое — стоит переборщить, и природа начнет лить слезы от боли и нескончаемых страданий. В джунглях знали все: к главному правителю во владения без разрешения нельзя, а каждый его взмах ресниц — уже закон.       Так было, есть и будет вечность.       По этой причине вождь позволил себе отлучиться так далеко: знал, что к омеге не осмелится приблизиться даже маленький жучок. Его феромон концентрированный, прочный, самый едкий и устрашающий: он видел эффект от обманчиво сладкой силы.       Неугодные плавились в объятиях мук, вдыхая фруктовые пары главного подарка плодородной Сельвы.       Но он мог создавать и благо: направлять, поддерживать и успокаивать. За разрушением всегда поблизости стоит немое созидание — это неизменный постулат, осознанно не замечаемая другими истина.       Он замечал, он созидал.       Концентрируясь, альфа намеренно выпускал говорящий, немного приторный аромат, периодически останавливаясь у деревьев и дополнительно растирая рукой более ощутимую смесь феромонов. Так, чтобы придуманный им путь дошел до всех животных в радиусе нескольких километров.       Точнее, до одного конкретного.       Детеныша, по которому разрывалось сердце одного строптивца.       Вождь плохо понял, какого конкретно зверя омега имел в виду — он не слышал прежде слетевшего с его уст слова. Но четко разобрал наставления о ране.       Это значительно упрощало поиски.       Ведь запах крови Дикарю уже родной.       Он чует ту за много верст.       Вот как сейчас: в его гортани осела металлическая пыль, вызывая приятное першение. На вкусовых рецепторах перекатывались ноты терпкого алого сока, отдающие горькими ядовитыми ягодами и марлевым послевкусием. В носу стоял запах сырой шерсти, горького свинца и растущего страха.       Неподалеку раздался писк, переходящий в свист.       Волосы устремились молниями вверх, а нутро все взбудоражилось — инстинкт охотника не подавить так просто. Подушечки на ступнях уплотнились и округлились, поэтому поступь стала тише, мягче.       Шрамы под глазами закровоточили: так всегда бывало при трансформации, особенно частичной. Местами подобные полосы ран проступали на предплечьях, спине, загривке и икрах, но с этим регенерация справлялась лучше.       Лишь на веках оставались неизлечимые рубцы — плата за нечеловеческую мощь.       Не первая и не последняя.       С каждым шагом вождя писк усиливался — звереныш тонко чувствовал опасность. Бедный, не знал, откуда она придет, но слепо звал на помощь.       Пусть у кого-то здесь хватало разума на это.       Правда, в джунглях звать на помощь было опрометчиво — отозваться могут далеко не те. Но сегодня альфа уверенно играл в святую благодетель: он и так достаточно, хоть и не надолго, напитал кровавым удобрением щедрую на пищу почву.       Пора и соблюсти баланс.       Шаг — и звуки стихли.       Малыш узнал своего правителя. Вождя такая реакция забавляла: от мала до велика, весь остров преклонялся перед ним. Его чувствовали, его слушались, ему доверяли.       Даже в страхе его действия не оспаривались.       — Mostre-se, — произнес он уверенно, со всем спокойствием.       Из кустов донесся шорох. Были слышны робкие боязливые шаги с заметным прихрамыванием, шумное сопение и кряхтение. Вождь наблюдал: сначала показался вытянутый трубой маленький хоботок, следом — черные глаза-бусинки, дискообразные ушки и пятнисто-полосатое тельце, худое и дрожащее от холода. Сразу бросилась в глаза умело завязанная ткань, что местами пропиталась кровавыми следами. Детеныш выглядел болезненно, жалко и точно как описывал омега — брошено.       — Anta bebê, — голос вождя не смягчился, но его душа — да.       В ответ на рычащую по своей природе хрипотцу малыш прижал к голове уши, зажмурив глаза.       Боялся.       Смирился.       — Não se preocupe, eu te levo pra casa, — вождь все же сжалился и сбавил громкость голоса.       Он наклонился и аккуратно взял в ладони маленькое хрупкое создание, прижимая к горячей груди. Звереныш свернулся в комок, утыкаясь хоботком в сгиб локтя.       Спрятался.       Пусть думает, что его не найдут.       Теперь-то он под неоспоримой защитой.       Так и вернулись к «привалу». Вокруг голубыми бабочками порхал ночной покой: здесь полностью все пахло альфой и тонким шлейфом сладкой прохлады — запахом его пары. Более точные слова подобрать для описания было чересчур уж сложно: вождь не знал, что еще так благоухает.       Но аромат манил и плавил.       Обстановка осталась неизменной — огонь все так же пылал и грел.       Только его Вида наконец-то уснула.       Послушался-таки, хотя альфа видел, что не до конца: подойдя чуть ближе, он заметил съехавшие в сторону подкладки листьев и следы от пяток на земле — омега пытался выбраться.       Но быстро сдался, успокоившись.       Вождь любовался умиротворенной картиной, детально рассматривая блестящую от пота смуглую кожу — на тон светлее, чем его собственная, непослушные волны смоляных волос; в спокойствии хрупкие, но в пылу страсти острые и фактурные черты лица и сильные упругие рельефы расслабленных мышц, что издалека казались ему самой долгожданной периной — так странники называли мягкую воздушную подкладку для сна.       Хорошо, что их никто не торопил — альфа просто не мог оторвать жадный взор.       В конце концов, в племя они успеют вернуться в любой момент, хоть ясным днем, хоть кромешной ночью: ничего рядом с ним опасности не предвещало.       Он — главная опасность.       Подкравшись той же невесомой мягкой поступью, вождь сперва опустил на землю дремлющего звереныша и только после развязал тугие лианы, сковывающие омежье тело. Он поднял его на руки, удобнее устроив голову на своем плече, положил на мерно вздымающийся живот пятнистый комочек и прижал две свои находки как можно плотнее к себе.       Закрывал и защищал.       Наступив на камни, что так долго сдерживали бескрайние границы пламени, альфа потушил костер, лишая временное пристанище какого-либо света. Только луна теперь освещала кромешные уголки тропического леса, скромно прорываясь и здороваясь сквозь густые шапки древесных крон.       Ну что же, в добрый путь.

***

Бразилия, Амазонка,

о. Ольо-де-онсо, 04:00

      Это явно не то, что он хотел увидеть первым после пробуждения. Совсем не то. И Тэхен уже приготовился разразиться гневной тирадой — за все «хорошее», как послышалось едва уловимое «тс». Дикарь в отрицании покачал головой и поджал губы, указав подбородком куда-то вниз и в сторону. Омега сам не знал, по какой причине не начал привычно упираться, а повернул голову, устремляя широко распахнутые глаза в указанном направлении.       На сопящего тапира, что спрятал голову в тепле человеческого тела.       Тэхен не мог выбрать, что его обескуражило больше: то, что к нему прислушались и выполнили важную и дорогую просьбу, или то, что его бережно и крепко прижимали к твердой груди, по всей видимости, неся на руках все это время.       «Сколько же силы в этой нечеловеческой машине для убийств?»       А достоин ли вообще Дикарь столь бесчестного и грубого нарекания?       На счету его ведь не одна спасенная на грани смерти жизнь.

Хотя и смерть он сеял не меньше милосердия.

      Пальцы зарылись в короткий мягкий мех маленького зверя. Тэхен осторожно провел ногтевой пластиной по еще не огрубевшей коже — и в ответ спящий комочек издал тихий, забавный чих. Малыш ощутил добрые касания.       Но не только он.       Тэхен тоже ощущал прикосновения — чужие, горячие. Его собственное тело невольно прижималось к широкой груди Дикаря, чувствуя ритм его дыхания, жар кожи, глухой стук сердца. Быть так близко к врагу — непривычно, тревожно, странно. Эмоции сменялись одна за другой, сбивая дыхание, но омега оставался пленником обстоятельств: изменить что-то было невозможно.       И все же, вопреки всему, Тэхен сумел отвлечься.       Простые, почти медитативные поглаживания успокаивали, возвращали равновесие. В них было нечто, что напоминало о жизни — о теплом, настоящем. Он пытался думать, анализировать, но мысли путались, цепляясь одна за другую.       Слишком много всего.       Слишком много ощущений.       Он — ученый. В его природе работать головой и жить одной, неоспоримо точной логикой.       Но наука не идеальна.       И в ней бывают сбои.       Приняв решение не копаться глубоко в своих мыслях, Тэхен стал наблюдать и делать вид, что смирился со своим положением.       Он хотел затаиться на время. Усыпить бдительность.       А если повезет — приручить зверя.       Ведь гончая, ластящаяся к руке, не ожидает быть обманутой.       Но сможет ли Тэхен пойти на ложь?       Светало. Омега воочию видел, как небо растекалось молоком, постепенно выкрашивая сине-фиолетовую накидку умиротворенной ночи в белый. Тем не менее луна пока держалась стойко, будто намертво вцепившись в свод. Она светила ярко, зазывающе, даже немного интимно и сокровенно. Делилась каким-то секретом — Тэхен прислушивался, но лишь улавливал сопение детеныша, глубокое дыхание Дикаря и собственное сердцебиение. Пока по ушам не ударил внезапный шум водопада.       Звук ворвался неожиданно, мгновенно пробираясь в долгосрочную память — красивую мелодию природы хотелось сохранить. Шум успокаивал, дарил ясность ума, расслаблял, проходясь массажем без касаний по напряженным мышцам.       Омега был напряжен уже долгое время — с самого первого дня прибытия на остров. Поэтому обычный звук спадающей воды казался ему благодатью. «А как было бы здорово прикоснуться к наверняка прохладной поверхности водоема, — думал он, — просто мечта».       Не такая далекая.       — Veio, — шепот царапнул ушную раковину, Тэхен вздрогнул.       Листья папоротников и молодых пальм в нетерпении тянули руки к медовой коже. Орхидеи и пассифлоры стелились элегантным ковром, заманивая душистым ароматом в нежный цветочный дурман. Растения сверкали насыщенными красками, будто самоцветы, очаровывая и завоевывая внимание путников.       Красиво, и это — не предел.       Дикарь сделал шаг в глубину зарослей, Тэхену пришлось зажмуриться и немного скрючиться, чтобы ни ему, ни детенышу не попали в глаза острые кончики резных листьев. Когда от напряжения стало давить в висках, он расслабился и распахнул веки.       И обомлел.       Кожу лица опалило мягкими клубами пара. Стало влажно и душно — по-особенному приятно. Мелкие брызги капель своенравно разбегались по сторонам, красуясь кристальной чистотой перед небесными светилами: уходящей на покой луной и только пробуждающимся солнцем. Проказницы словно соревновались в энергичности прыти и причудливости изгибов. Свет преломлялся, пролетая нежной радугой над головами и растворяясь в громкой и мощной стене водопада.       Такого величественного, свободного. Поток воды прорезал своей мощью покрытые мхом и лианами скалы, вытекая будто из самого сердца острова и растворяясь в божественно чистом, глубоком водоеме. Лазурь искрилась перламутром, немо колыхая гладь.       — Зачем мы здесь?       Игнорируя вопрос, альфа молча прошел вперед и внезапно опустил омегу на землю, отчего тот еле успел схватить тапира. Вождь встал позади них, сложив за спиной руки, напряженно выдохнул.       От вида альфы по телу Тэхена прошла неприятная липкая дрожь — острый взгляд пригвождал, подавлял и точно ждал беспрекословного подчинения.       Не суждено черствому вождю узреть его так скоро.       Да и удастся ли вообще — одной Судьбе известно.       — Что ты от меня хочешь? — с вызовом спросил Тэхен, параллельно успокаивая проснувшееся от смены положения животное — детеныш тапира, заметив своего спасителя, умилительно запищал, сразу же цепляясь хоботком за шею и лицо.       Хотел бы омега ему улыбнуться, да ситуация не та.       У него тут битва с несмиряемым характером звереющего короля.       Самое ужасное, выводящее из себя — Дикарь омегу понимал, но вновь являть свои умения не собирался. Скорее надеялся, что Тэхен не так благоразумен. Только вот незадача — его сознание подкидывало сюрпризы в виде миражей, но в знакомой речи с уст аборигена он был уверен. Твердо и на сто процентов.       В видении ночного чудища сомнения закрались, в словах на языке родном — совершенно нет.       — Молчишь? Я тоже буду молчать.       Напугал он вождя, конечно-конечно…

Его упрямый лепет Дикарю, как муравей слону.

Совсем не угрожающе.

      Немая перепалка длилась недолго — Тэхен не выдержал первый. Он был гордым и стойким, но чем дольше смотрел в хищные бесстыжие зеркала, тем глубже утопал в песках этой зыбучей охры. Похоже было на гипноз, умелый и искусный — не заметишь, как душу дьяволу отдашь.       Впрочем, Вождь сам устал от столь нелепых потех: отмер, сделал шаг вперед, вынуждая омегу отодвинуться — пятки его как раз касались влаги. Он очередным кивком указал на паховую область, соединил на руках пальцы и дернул ими вниз, «снимая» что-то невидимое.       «Он хочет, чтобы я разделся…?»       Тэхен, опустив вновь уснувшего звереныша неподалеку от себя, принципиально сложил руки на груди, выказывая свое «фи».       «Еще чего, раскомандовался».       Самое время строптивцу припомнить сейчас советы Марлы.       Зверя нужно не провоцировать — с ним нужно дружить.       Альфа поиграл желваками, оскалился и сократил расстояние — так быстро, что омега и выпустить из легких воздух не успел. Его схватили за запястье, стремясь развернуть к себе спиной, но Тэхен не был бы собой, если бы не оскалился в ответ. Он извернулся змеей, зашипел дикой кошкой и впился зубами в татуированную ладонь, серьезно думая прокусить прочный слой грубой толстой кожи.       Он совершенно не боялся чужого гнева.       В джунглях стал таким беспечным, весь рассудок вместе со страхом потерял.       Так кто из них двоих дикарь?       На выходку вождь прорычал: так правдоподобно, явно по-животному — Тэхен почти поверил, что перед ним в этот миг предстанет настоящий зверь. Но подняв напряженный взгляд, он столкнулся только с гневом простого человека.       Никаких когтей, длинной черной шерсти и окровавленных клыков.       Правда, гнев людей бывает не менее опасным.       Оправдывая таящиеся в глубине опасения, вождь все же развернул Тэхена, только теперь не жалея, с грубостью и раздражением. Он действовал импульсивно, с чрезмерным старанием.       У омеги закружилась голова. Как некстати, он вспомнил — его организм по-прежнему сбоил, впадая то в неестественную фазу энергии, то сваливаясь без сил, награждая временной атрофией мышц.       А он только почувствовал себя здоровым и сильным…       — Что ты… — Голова упала на твердое плечо, веки почти сомкнулись.       Кожа стала чувствительней, горячее, как при лихорадке. Опять все заново: пот по вискам, учащенное дыхание, расфокусировка зрения и колющая боль по телу. Слабость, сухость в горле, добавилась пульсация в деснах.       И насыщенный фруктовый концентрат вернулся.       Раньше запах им игнорировался, будто незримым духом следуя по пятам, тогда как сейчас вновь показал свое влияние, появившись неожиданно и не вовремя.       Тэхен снова и снова терял себя.       — Мыться. — Когда омега растерял всякое буйство, представ уязвимым и хрупким, Дикарь пошел на мировую. — Я тебя не пустить с запахом чужаков на свои земли.       Тэхен поморщился. Звучало грубо. Но было в этих фразах какое-то противоречие: что-то неестественное в интонации.       На его талии сомкнулась уверенная хватка, но уже более нежная и аккуратная — омегу приподняли, перенесли через полосу острых валунов, опуская в спасительную прохладу воды. Дикарь одной рукой приобнял за плечи, а второй потянулся к перевязанной на бедре ткани, умело развязывая крепкий узел и откидывая ненужную тряпку в сторону, на сушу.       Тэхен бы поежился и разразился гневом, да не мог.       «Ох, тело, тело, опять подводишь ты в ответственный момент».       Он был вынужден повиснуть на более сильном и стойком корпусе. Тэхен прислонился спиной к напряженным мышцам живота, по которому рассеивалась легкая вибрация, что зарождалась позади солнечного сплетения. Та передалась и ему: внутри клокотало неописуемое, отзывчивое и приятное чувство, растекаясь по сосудам живительным кипятком.       Дикарь не отпускал талию, наоборот, с каждым шагом в глубину прижимался ближе, мертвой хваткой цепляясь за расслабленные мышцы. Страховал, был опорой и поддержкой.       Лишнего не позволял.       — Будет легче. — Сухие губы коснулись ушной раковины. — Я обещать.       До дна Тэхен не доставал совсем немного. Чтобы не вставать на носочки и не тратить колеблющуюся энергию, с инициативы вождя он уперся в его тыльные стороны ступней, обретая своеобразный стержень.       И расслабился.       Отпустил себя.       Так омега может лишь в бреду.       Они остановились недалеко от низвергающихся потоков водопада — так, чтобы безопасно, но была возможность дотронуться рукой и зачерпнуть природную мощь самолично. К сожалению Тэхена, сил не было и на это — он мог позволить себе быть лишь неподвижной куклой.       Альфа оказался по-настоящему учтив — опять проявлял человеческие качества, заставляя душу Тэхена колоться на части. Он осторожно, неторопливо ополаскивал чистой водой покрытую слоем пыли и грязи кожу, делая ее сияющей, шелковой и разнеженной. Оглаживал сгорбленные из-за усталости плечи, ноющую шею, разминал твердые участки мышц. Проходился бережными касаниями за ушами, смывая забившуюся еще с первого побега грязь. Запускал пальцы в кудри, расчесывая колтуны и заодно очищая поверхность от мертвых частичек кожи. Растирал лопатки, награждая легкой краснотой, невесомо трогал поясницу и начало ягодиц — дальше не лез.       Возможно, как подумалось Тэхену, считал это излишеством.       Близость пышущего жаром тела была странной, но на подсознании такой желанной. Омега дрожал, впервые в жизни робея до молчания — говорить ему нечего.       Он мог только чувствовать.       Спокойствие и комфорт накрывали воздушной шалью. Брызги щекотали лицо, в животе порхали тропические бабочки от круговых массирующих движений и освежающей прохлады. Вода насыщала, питала, исцеляла.       Дикарь не соврал ему.       Стало легче.       Но вот надолго ли?