Wild tale

Бразилия, Сан Паулу,

Эмбу, 01:08

      Тьма. Эта чертовка никогда не дремлет — даже когда на троне восседает лучистый свет, она клубится по углам, тихо скалясь и жадно облизываясь. Тьма — самый верный и желанный спутник, товарищ, соратник: губительный, но чертовски привлекательный. Она следует по пятам, соблазняет путающим мысли шепотом и не отпускает от себя и смелых праведников. Она неизбежная, она поглощающая.       Порой с концами захватывающая.       — Клыки перестали выходить на связь.       — Тц, — голос хоть и был неизменно холодным, однако нотки стелящегося у ног раздражения все равно пробивались сквозь толщу ледовых дрейфующих глыб. — Ожидаемо. Браконьеры хороши в бездушии, но так плохи в технике и результативности.       Огненные всполохи зажигалки, изящный взмах рук в перчатках и небрежный, но элегантный танец клубящегося табачного дыма. Все такой же холод, непроглядная мгла и запах неизбежного тщеславия — невозможно то не встретить в столь прогнивших кругах.       — Послать еще группу или…? — тон спокойный, будто ничего из ряда вон не происходило.       — Не группу, а минимум три. Раскидай по периметру. Если смерти продолжатся, увеличь количество вдвое. И как всегда — нанимай через левые фирмы.       — А мы не привлечем внимание?       — Пауль, — снисходительно, — конечно же, привлечем. Но это выгодно нам. А вот острову — нет. Так что это их должно беспокоить излишнее внимание.       Белоснежный оскал осветил густой комнатный мрак.       — Тогда надо удостовериться, что журналисты не сунутся. — Пауль задумчиво потер подбородок.       — Ученые ведь еще не пропали. — Острая улыбка становилась лишь шире, ядовитее. — Все в здравии. Макак за хвосты дергают, змей разглядывают и лягушек едят. Просто так погрузились в работу, что нет времени оповестить центр, — слова тянулись, их почти пели.       — Думаете, телеграммы достаточно убедительны? Американский центр начал задавать вопросы.       — Тогда напомни им, почему стоит молчать. Будут отходчивыми — увеличь сумму, упрутся — пригрози компроматом, что мы нарыли. Только ненавязчиво, мы пока не должны так светиться.       — Будет сделано. — Пауль коротко кивнул и плавно, держа осанку ровно и уверенно, развернулся, направляясь к выходу — исполнять поручения.       Когда широкая спина практически пересекла дверной порог, по помещению разлетелась мягкая хрипотца:       — К тому же, — пауза, — получилось тогда, получится и сейчас.       Ответом послужило молчание.

***

Бразилия, Амазонка,

о. Ольо-де-онсо, 5:30

Земли племени народа Onças Sagradas

      — O que está acontecendo?       — É aquele estranho…       — Por que ele está com o grande Chefe?       Беспокойный шепот зудящим роем назойливых мух летал в округе, заставляя хмуриться и смотреть враждебно и недоверчиво. Вдобавок ко всему, редкие смешки вызывали чувство недовольства и раздражения — его вели за ручку, как какую-то малолетку, сжимая ладонь крепко, с легкой болью — так, что кожа прела и еле уловимо скрипела от соприкосновения с чужими мозолями. Но в этот раз Тэхен благоразумно не пытался вырваться, даже не думал о столь отчаянном абсурде — здесь не его территория.       И не он устанавливает порядки.       Спасенный тапир тоже чувствовал внешнюю суету и излишнее внимание — тянулся мордочкой под мышку да прижимал пятнистые ушки к голове. Он, в отличие от своего спасителя, был не таким стойким и опрометчиво любопытным.       Тэхен вот был.       Несмотря на чужие пристальные взгляды, омега держался стойко и гордо, задирая подбородок выше и вытягивая изящную шею немного вперед: чего толку от покорности в глазах врага, когда можно изучить подробно тыл.       Они пересекли жилые границы с первыми яркими лучами утреннего солнца: правда, «жилыми» их назвать можно было с натяжкой. До этого Тэхену не удавалось проанализировать местное устройство, зато сейчас, при вскрывающем правду свете, проступало множество деталей. Он пока не совсем понимал, как это работает, но теперь с еще большей уверенностью был убежден в наличии классового деления в племени — что уже отличало их от пустоголовых диких аборигенов.       Самый край поселения встречал отнюдь не приветливо: кругом холод, мрак и жуткий запах трупной безысходности. Омега тогда начал судорожно глотать слюну — настолько местность выглядела прокаженной, пугающей и обреченной. Такие джунгли отталкивали, гнали уверенно прочь, внушая небезосновательный животный страх. Точно при побеге им руководило безрассудство, пока слепая нить надежды указывала путь: то, что он не заметил такое, было настоящей удачей.       Потому что если бы заметил, самолично полез бы в пещеру обратно.       Никакое бесстрашие не спасло бы.       Атмосфера давила: звуки были глубинными, рокочущими, временами подвывающими — будто монстр из детских сказок все же смог найти дорогу к людям и теперь скрывался в зловещей темноте, внимательно наблюдая за потерявшимися путниками, голодно облизывая пятки липким языком и намеренно изводя светлые рассудки. Мигал красными бликами по-больному обезумевших глаз, зазывал грудной рычащей музыкой в свои сети, протягивал когтистые худые лапы к сладким открытым бокам. То и дело по сторонам хрустели ветки, редкие птицы кричали надрывно и молебно, а в глубине вибрациями оседали низкие стоны. Земля, вопреки живости и красоте природы, казалась мертвой.       Нежилой, никем не заселенной.       В обратном убеждали только редкие разбросанные тряпки, размытые отпечатки стоп, порванные бусы и свежая кожура от фруктов.       А еще следы засохшей крови и обглоданные кости.       Тэхен даже думать не хотел, откуда они здесь появились.       Хотя пришлось пуститься и в такие размышления. Потому что при входе во вторую зону, действительно жилую, на границах, как бы разделяя их, стремились вверх высокие остроконечные столбы, у основания которых болтались привязанные отрубленные головы. Он тогда здорово приложился плечом о твердый ствол дерева, его ноги подкосились, и он чуть не свалился от нахлынувших чувств.       Дикарь не дал упасть, крепко перехватил за грудь и вытянул обмякшее тело на себя. Он все понял без лишних слов, поэтому с того момента они шли молча, с одним лишь отличием — теперь альфа держал Тэхена за руку, не отпуская от себя ни на сантиметр в сторону.       Омега не заметил близость их контакта — перед глазами слишком ясно стояла страшная картинка застывших в испуганном мучении иссохших посеревших лиц.       Позже он все же отвлекся: когда появились иные лица, на этот раз живые. И те смотрели с явным недоверием — еще большим, чем у самого Тэхена. Но он на провокации не велся: делал вид, что ему плевать, а сам в это время досконально изучал территории своих пленителей.       Новая зона была уже шумной, густонаселенной — омега убедился, насколько племя огромно. Дома смотрелись на фоне тропических лесных гигантов слишком крохотно, зато неприметно. Вдобавок материалы, из которых были сооружены жилища, отлично маскировали те в дикой среде, делая такие конструкции достаточно безопасными и надежными.       Крыши, как ему показалось, были сделаны из листьев папоротника или пальмы, издалека было не совсем понятно, а еще из какой-то соломы, длинной, плотной и наверняка крепкой. Такой покров беспросветной вязью опутывал каркас из связанных веток, образуя по форме забавную шапку, как у гнома — своеобразный высокий треугольный колпак. Сама основа здания, как предполагал Тэхен, тоже была сделана из веток, только более прочных — хотя сделать выводы трудно, вдруг снаружи лишь отделка. Возможно, сами стены возводились и из глины — не зря вблизи шумные потоки рек.       Их омега помнит до сих пор отлично.       Дома стояли довольно плотно друг к другу, хотя, что Тэхена поразило, некоторые постройки находились и сверху, около кромок деревьев, укрепленные специальными помостами.       Удивительно развитая цепь сооружений.       После он уставшим, но по-прежнему непоколебимым взглядом переключился на людей, что вывалились любопытной толпой на свежий воздух, теснясь у жилищ и наблюдая с опаской и затаенным интересом — перед вождем робели, оттого разглядывали одного Тэхена.       Он их в ответ.       Вопреки ожиданиям и всему тому, что омега видел прежде, лица дикарей были здоровые, счастливые. Кожа загорелая, отливающая в солнечных лучах карамельной глазурью, гладкая, по виду плотная, усеянная причудливыми рисунками — у кого-то меньше, у кого-то больше.       Например, у детей, что прятались за юбками своих родителей, узоры были крошечные, почти незаметные, разбросанные лишь на лице и на запястьях. У взрослых россыпь рисунков тянулась дальше, а контуры были жирнее. Однако и между ними имелись отличия. Так, у альф, что выделялись высоким ростом и массой, вдоль рук, переходя на грудь, стекались чернилами целые полотна, образуя более агрессивные и заметные картинки. В то время как у омег преимущественно простые линии украшали руки и живот, а у некоторых — ноги и ступни.       «Интересно, в чем же значение таких необычных росписей?»       Это первая загадка племени, которую Тэхену хотелось бы раскрыть.       Неужто стал проникаться культурой ненавистных дикарей?

Осторожнее, Тэхен, так ведь и погрязнуть можно.

      Природа здесь оказалась более дружелюбной. Было видно: человеческий быт не тяготил ее, а украшал. Тяжелые листья сейбы защищали от солнечных лучей, мох стелился прохладным ковром, спасая от мелких камней и острых опилок; лианы щекотали щеки, пока папоротник благосклонно гладил оголенные лопатки. Здесь звонче пели птицы, здесь радостно смеялись капуцины. Близость человека их не пугала.       Она их восхищала.       Защищала.       Чем глубже в поселение, тем громче становился шепот, заглушая голос Сельвы: судя по положению солнца, утро было крайне ранним — но это совершенно не мешало дикарям толпиться вдоль дороги и бодро вытягивать шеи и тела. Хотя были и не особо заинтересованные — по предположениям Тэхена, работяги. Те только мазали мимолетными ожидающими взглядами, но, словно не находя необходимого сигнала, сразу же отворачивались и терялись в поселении, уходя бесшумно и осторожно.       Вождь спокоен, значит, и племя переживает мирные мгновения.       Тэхен не мог не подметить, насколько сильное и безоговорочное влияние у главного дикаря: тот молчал, даже взора своего не отводил от намеченного пути, смотрел только вперед, а люди, стоило им пройти мимо, замолкали тут же, опуская в покорности головы и отступая на полшага назад.       Все замирали, все преклонялись — даже природа делала в живительных вдохах перерыв.       Один Тэхен, глупец, не разделял общего смирения.       Постепенно джунгли отступали, позволяя ощутить мнимую вседозволенность: под ногами редела трава, освобождая место гладкой скалисто-песочной поверхности, отчего стопы больше не вязли в природных цепях; кроны нескончаемых грузных деревьев выпрямлялись, открывая бледно-голубой небосвод, разрешая человеческой груди сделать вдох поглубже; толпа скуднела, неохотно разбредалась.       Вождь остановился — омега чуть не влетел собственным носом в середину увитой черно-бурыми символами спины. Зато мельком успел запомнить чужой орнамент: то, что изначально выглядело простыми полосами — Тэхен прежде за совместную «прогулку» не желал всматриваться — оказалось плотно прилегающими друг к другу строчками слов, каких, ему непонятно, но точно несущих сакральное значение.       Омеге думалось, такие люди не скупились на плетение загадок.       Особенно дикарь всех дикарей.       Задуматься как ранее, не дали. Тэхена одним коротким движением дернули за руку вперед, мало заботясь о состоянии его суставов. Тапир, что все это время не давал о себе знать, спокойно прячась то в ямке подмышки, то в сгибе локтя, встрепенулся, засвистев недовольно — так грубо его вырвали из мягкого спокойствия. Омега разделял чувства своего подопечного: свел брови к переносице, поджал в недовольстве губы и с уже привычным для обоих дерзким вызовом уставился в холодные глаза, что сейчас совершенно не горели, скорее, тлели древесными углями. Тэхен даже слегка потерялся, потонув в зыбучих песках.       Прямо в эту минуту глаза Дикаря казались обычными — разве что хищные отголоски иногда стучали по охровым зеркалам. А так, вполне взгляд человека: радужка будто побледнела, выцвела, напоминая по оттенку теперь благородный земельный гранит с частыми вкраплениями необработанного золота. И этот самый гранит был настолько уверенным, спокойным, знающим все на белом свете, что хотелось доверять, хотелось прислушиваться.       Неужто необузданный Дикарь смеет обуздаться?       Нет, то наверняка обман и болезненный мираж.       Но отчего-то у Тэхена отзывается в груди.       Внезапно внешние шумы превратились в глухой белоснежный заслон — никого вокруг, только вождь и его подневольный пленник.       Только вот кто из них вождь, а кто подневолен?       Ответы смешались в тех самых искрящихся солнцем глазах, что напряжением кололи и воздух бархатный в горячие пески превращали. Необъяснимо, притягательно, так сложно. Много невысказанного, что сидит глубоко за душой, страшась пойти у чувств на поводу и показаться в поверженной слабости. Один — несклоняемый, второй — точно такой же. Уступать никто не желает, а вот увидеть чужое смирение — каждый из них. Как в сказке, только более дикой: добро, что испачкало пальцы в вязких чернилах, против зла, что ногами ступило на поле недавно расцветших облачных лилий.       Оба когда-то невинны, оба хоть дважды, но грешны.       Видящие слепцы, мудрые глупцы.

      Нить между ними опять натянулась, со звоном сделав новый виток на запястьях.

      Повязаны — далеко и надолго.

      Сельва знает, чего жаждут ее родные дети.

      И все отдаст, дабы те в своих желаниях утопли.

      — Andar, — едва разлепляя губы, прошептал Дикарь.       Оцепенение ушло, на место вновь вернулись те крупицы разума, что на диких землях удалось с потерями, но сохранить. Тэхен дернул головой, подкидывая густые кудри вверх — старался грозность показать инстинктивно, подвластно тайным внутренним решениям. Однако он подозревал, что выглядел больше по-детски задиристо, а не устрашающе и авторитетно — не та ситуация, не то положение.       Оттого он лишь сохранил молчание, развернувшись спиной и сделав шаг.       Тэхену казалось, он стал понимать альфу без перевода: слишком уж кричащими были сквозные интонации. Сейчас от него требовали повиновения — что ж, на время, обманчиво, он все же предоставит его. Такая перспектива не радовала, но ничего не поделать: слишком горькую и липкую кашу он заварил.       Шаг. Хруст веток. Хриплый усталый стон.       Почему-то омега расслышал его довольно четко.       Голова тут же повернулась куда-то вбок и немного назад, напрягая движениями забитые мышцы шеи. Губы распахнулись, брови подскочили вверх, а вдоль предплечий, потом запястий прошелся разряд слабого тока. Тэхен заморгал часто-часто, не веря увиденному.       Неподалеку шла небольшая процессия людей, в частности мужчин. Издалека трудно было разглядеть до точностей, и тем не менее выводы напрашивались сами — шли альфы, разные, от слабых до сильнейших: слишком высок рост, заметны явные любому глазу мышцы, и волосы на теле блестели на солнце жесткими колосьями. Но цепляло Тэхена далеко не это.       — Профессор Танака… — Сколько же облегчения в рваном выдохе.       Он заметил того сразу же — за небольшой период совместной, но плотной работы успел выучить его внешность и повадки так четко, что узнал бы их даже во тьме.       Черные волосы с небольшой проседью, некогда прямые, вились змеями в тропической влаге, спадая на лоб; смуглая кожа казалась сухой, испещренная тонкой сеткой морщин, а вены взбухли от натуги; щетина превратилась в бороду, короткую, но тем не менее заметную и густую. Профессор Танака выглядел замученным, уставшим — однако то было малой кровью в алой луже их проблем.       Главное, живой.       На уголках глаз собрались хрупкие прозрачные кристаллики. Стекольная пыль проникла в легкие, царапая изнутри. В глотке засуха, под нёбом — горечь. Облегченный тремор, зуд в животе.       Живой, живой, живой.       Тэхен чуть не сорвался: не осознавал на самом деле, как скучал по этому несносному альфе. Так хотелось упасть в сантименты, обнять и тихо всхлипнуть в крепкое взрослое плечо — профессор Танака Кэнтаро долгое время был единственной опорой, самым мудрым наставником и близким человеком, хоть и не заменившим родителей.       Не врут ведь люди: что под боком греется — за данность принимаем, что пропадает, оставляя холод — скорбью поминаем.       Когда рядом был каждый — люди сливались в тени, когда нити в джунглях между ними натянулись — родные души разошлись огнями, направляя во тьме дорогу.       Скупая неприкрытая слеза скатилась по щеке. Вторая повторила следом путь.       Омега сделал шаг, готовясь крикнуть. Рассказать, что он здесь, рядом, что их команда по отдельности, но вместе. Что они обязательно спасутся, что непременно ноги каждого коснутся пыльного асфальта мегаполиса.       — Andar, — одернули с нажимом, вцепившись чуть ниже голого плеча, оставляя бледно-розовые отметины аккурат рядом с родимым пятном.       Тэхен проморгался, возвращаясь в суровую действительность.       Слишком часто он терялся меж реальностей.       Посмотрев в последний раз на профессора Танаку, он успел заметить, как тот, наклонившись, кому-то что-то шептал — видно было по оглядкам и немного нервным движениям. Догадка стрельнула неожиданно, и Тэхен прищурился: вот и Алтан рядом, такой же до безумия уставший, но спасенный, целый.       Тоже живой.       Губы дрогнули вымученной улыбкой. От сердца немного отлегло. Он не стал препираться с вождем, опять стерпел пугающую грубость, возобновляя шаг под дотошным хищным вниманием. Лишь снова исказил лицо в недовольстве.       Лоб уже практически трескался от напряжения. Еще бы, столько хмуриться и думать — тут вообще удивительно, как череп до сих пор не раскололся. И улучшить свое положение Тэхен не стремился: с каждым новым шагом только еще сильнее сводил брови, щурил глаза, отчего в виски уже не просто отдавало, а стреляло тупой болью. На это были причины, только иные: жилую территорию они вновь покинули, заходя в своеобразный «зеленый коридор».       Здесь джунгли были более приветливыми. Зелень светлее, открытого пространства больше, запах спелых фруктов ярче. Красиво, даже маняще. Тэхен бы и рад поразглядывать, вот только сзади буквально наступали на пятки, ускоряясь — намек уже был не намеком, а прямым приказом. Он бы так хотел в ответ напакостить, дать волю самым темным спрятанным эмоциям. Хотя бы нарычать на альфу.       Десны запекло, начало зудеть.       Что-то грубое и вибрирующее потянулось из груди.       Вновь этот транс. В глазах зарябило, мышцы закололо. «Что же это, мать его, такое?» Пелена, темнота, слабость.       Все же рык.       Бицепс ущипнуло болью. Тьма выплюнула омегу, возвращая на просторы Сельвы. Прошли секунды, по ощущениям — знакомая вечность. Тэхен встряхнул головой и немного оторопело уставился на причину жгучей пульсации на коже: у той вытянутая пятнистая мордочка с хоботком и невинные черные глаза-бусины. Его укусили. Не больно, просто ощутимо, с переживанием.       Вдох, выдох.       Отпустило.       Тэхен скосил настороженный взор в сторону Дикаря — тот следовал чуть позади, но рядом, слева. Шел так же уверенно, невозмутимо, словно и не заметил его промедления. Ничего в обжигающе морозном лике не выдавало хоть каких-либо эмоций — только перманентное всевластие.       «Интересно, альфа стал таким или был рожден дьяволом?» — промелькнула мысль у Тэхена.       Живой, грудная клетка дышит, а смерть с косой мирно наблюдает позади, не отпуская из-под необратимого взора.       Тэхен засмотрелся и в который раз поймал себя на не очень утешительной мысли: альфа пленял своей красотой, притягивал — та была хищной, острой, простой в своей окраске и сложной для ответов на загадки. Смотришь и думаешь: вот же ублюдок.       Но чертовски привлекательный.       Смертельно.       Картина уже въелась в подкорку, впиталась, словно ягодный сок кровавых даров необузданной Сельвы. Величавая, всегда тихая и грациозная поступь, высоко поднятый подбородок, стать, царственная осанка. Перекат мышц в бронзовом отливе, ожившие на коже древние рисунки — татуировки ли, простые краски ли, все одно, имеет смысл запрета для живых и молитвы для усопших. Шрамы грубые, глубокие и явные, оставленные где-то в душе обезумевшего зверя, незримые. В них была еще одна загадка.       Бесчисленное количество загадок лишь в одном вожде.       Сколько же таит в себе порожденное им племя?

Сельва, стало быть, вообще несусветное количество?

С чего же Тэхену начинать гадать?

      Но тайны будто сами откликались потаенным интересам чужого для диких джунглей мальчишки, убегающего от самого себя: ластились к голым ногам, щекотали пальцы, пытаясь взор раскосых глаз на себе поймать.       Тот не поддавался, под стать своему гордому обладателю.       Тэхен уже в чреве матери был полон непокорности.       Вырос — и вовсе слился с ней единым организмом.       Прошли они не так много, примерно минут шесть, прежде чем заросли стали расступаться, вновь вручая омегу в руки обманчивой свободы. Тэхен стал догадываться о примерной схеме поселения — в голове нарисовалась блекло-ровная картинка, скудная на краски, но богатая на важную информацию.       От мыслей о побеге омега все еще не отошел. Теперь, он собирался тот спланировать — не пускаться в бега без раздумий, учесть, что в диких джунглях гораздо больше дикарей.       И не все они одеты в оборванные тряпки.       — Что такое, маленький? — В руках завозились в беспокойстве, а Тэхену оставалось только поглаживать тапира и ласково шептать. — Все будет хорошо.       Будет легче.       Верил в это сам.       А может, по чужому заверению?       Опять раздался многоголосый шум. Омега напрягся, потеряв спокойствие вслед за животным: предчувствие неприятно щекотало поджелудочную скорыми дурными происшествиями. Короткий миг — и перед лицом промелькнула татуированная рука, придерживающая плотный ковер из листьев, что свисал с высоких гевей. За ним открывалась такая удивительная картина, что дух не просто захватывало. Горло Тэхена будто пережимало нечто с силой, сужая все его существование до небывалого превосходства видов.       — Bem vindo a casa, — хрипло произнес Дикарь на ухо, отчего полунагое тело омеги мурашками изошлось.       И не от рычащих ноток, а от затаенного в строках победоносного оскала.       Скалы. Перед ним громоздились, подобно гигантским небоскребам Нью-Йорка, массивные скалы. Только их величие не руками человеческими построено — самой природой создано.       Люди лишь коснулись готового творения.       Они возвышались ярусами — будто ступени Господа. И на каждой такой ступени текла жизнь: дикари, словно воинственные ангелы, порхали над землей, не опасаясь острых спусков и песчаных краев. Легкие, не обремененные оковами цивилизаций: облаченные в нарядные одежды, что подобно белоснежным облакам, парили вдоль плавных изгибов тел; носящие на ногах и руках звенящие браслеты из металлических и деревянных цветных бусин; с гордостью красующиеся дивными узорами нательных надписей, что тянулись полотнами еще сложнее.       Наполненные животворящей магией.       На фоне бледности горных пород, люди полыхали спичками: так ярко, резво — настоящие жар-птицы. Поэтому Тэхен не сразу разглядел причудливость скалистых гигантов, зато после удивился еще сильнее: они были усеяны вдоль и поперек настоящими норами — подобно той, из которой удалось сбежать, только эти были гораздо шире и выше — взрослый человек сможет без проблем пройти. Норы были разделены на сектора: отверстия находились в углублениях, обрамленных все той же прочной силой породы. Чем-то напоминало целое змеиное гнездо.       Только здесь засели люди.       Это лишало дара речи. Тэхен так и стоял, точно увязнув в земле, и смотрел с чувственно распахнутым ртом на открывшееся ему великолепие.       «Как аборигены, которых весь мир считает потерянными дикарями, застрявшими в неразвитых годах, додумались до этого?» — рассуждал он.       Это же самое безопасное и скрытное, что можно только соорудить на просторах джунглей.       Где-то в скалах мелькали выступы — целые пласты, удерживаемые каменными плечами. На них сооружалось всякое: то своеобразные «сушилки», состоящие из тонких, но крепких бамбуковых стеблей, где уже сушились тряпки и одежды; то что-то наподобие открытых мест для отдыха, с массивными валунами по краям, дабы была возможность сесть и свесить ноги; то места для ритуалов, что выделялись высокими столбами с резьбой, изображающей пугающие лики.       Свободолюбивый народ даже здесь стремился к свободе.       Окружил себя нерушимыми породами, забрался высоко.       Здесь точно жили языческие Боги — самолично, спустившись с темных недр небес.       А главный из них еще и заправлял просторами необъятных краев.       — Coração xamã, — не повышая голоса, однако достаточно громко промолвил Дикарь, подошедший сзади совсем вплотную. — O líder está chamando.       Сложив ладони плотной лодочкой и оставив лишь небольшой просвет, вождь прислонился вытянутыми губами к созданному углублению, пропуская внутрь теплый воздух из легких, постепенно добавляя тонкую вибрацию голоса. Она нарастала, сливаясь с мычанием, с первого раза обретая звуки певчих тропических птиц.       Опять Тэхен заворожен.       Выходит, вождь дикарей не только людскую речь ведает. На языке животных тоже разговаривать умеет.       Только не как омега, сразу видно: у Тэхена дар природный, а у альфы с письменами на груди — необходимый правителю навык.       Они так по-разному похожи.       Омега заозирался по сторонам в поисках призванного — он не сомневался, альфа к голосу свободных джунглей обращался не просто так. Правда, люди так и продолжали суету, будто и вовсе вождя с пленником здесь не было.       Эти дикари выделялись среди всех своей статью и потаенной силой.       В них от главного вождя было больше всего качеств.       — Sim, O Grande Chefe Onça. — Тэхен вздрогнул, когда сбоку показалась тень, а после выросла перед их лицами человеком, что глядел хладнокровно и смиренно.       Только на секунду в чужом взоре ощутился жгучий перец сожаления.       Марла. Единственный союзник и знакомый проводник среди безумия нравов племени.       Ее образ заметно изменился с последней встречи: осанка не имела изъянов вовсе, была острой и прямой, разворот плеч держался с гордостью, сверкая на солнце чернильной вязью узоров с фиолетовыми вкраплениями; волосы чуть отросли, теперь щекоткой касаясь рисунков, а голову украшало плетение из серой ткани, по бокам которой крепились цветные птичьи перья.       Остальной наряд был сдержаннее, утонченнее, выделяясь в этническом несвязном вихре племенной одежды: стан обрамлялся светло-бежевой легкой тканью, подобно той, что облачала самого Тэхена во время танцев у костра, только на Марле было меньше аксессуаров и открытой кожи — лишь тонкий пояс в тон плетеной ленты, также выделяющийся яркими перьями.       — Ocupe-se e prepare-o para minha Caverna, — быстро и коротко бросил альфа, а после как ни в чем не бывало развернулся в противоположную сторону и скрылся в объятиях лиственной шали, оставляя за собой флер недосказанности, очередных приказов и вяжущей язык сладости.       Неужто так просто он оставит беглеца на попечение свободы?       — Марл… — Губы почти растянулись в улыбке.       — Тс. — Аккуратная ладонь прижалась к собственным губам, приказывая молчать. — Aqui não.       Тэхен беззлобно закатил глаза. Ох уж эта манера скрывать свои знания в инородном для аборигенов языке. Но омега не спорил и не препирался — Марла уж точно не заслужила его скверный характер. Терять благосклонность единственного человека в племени, ведающего их родной язык — опрометчиво, глупо и непозволительно. «Хотя, единственный ли она источник к пониманию?»       Дикарь всех дикарей тоже, как оказалось, много чего знает.       Но не спешит знания использовать, явно изводя пленную натуру такой же скверностью характера.       Тэхен вовремя одумался, что у названного правителя необузданных земель не было причин идти на благосклонность, ведь омега здесь не гость, а пленник.       Временами он чувствовал себя пойманной добычей: желанной, вкусной и отложенной на завтрак. Обманчиво могло показаться, что кровожадный вождь стал вдруг светлым праведником, ища в нежности и бережливости собственное искупление. Но внутренне омега ощущал.       Хищник в лице дикаря чего-то ждал.       Таился, крался, вынюхивал.       Хищник на охоте, не иначе.       Уж Тэхен-то знал про зверей все до мелочей.       И снова путь, и снова ступни проминают горячую поверхность плодородной почвы. Марла молчала, Тэхен тоже — желание вступать в диалог временно утихло. Хотелось привести мысли в порядок, наконец-то здраво оценить происходящее со всеми ними. Многое успело приключиться, еще больше — запутаться. Мораль куда-то сдвинулась, размыв границы между жемчужно-белым и угольным оттенком черной ночи.       Все стало серым, чересчур противоречивым.       Где истина, а где игра Судьбы-злодейки?       Лицо обдало знакомым паром: теплым, пряно-травяным и бархатистым. Тэхен моргнул и перевел взгляд на вход в купальни — все те же, только в этот раз дошли быстрее, с другой стороны. Границы племени настолько необъятные, что даже зорким глазам вольных птиц не видно, где начало, а где конец.       — Давай тебя приведем в достойный вид, — наконец-то привычная слуху речь и нежные касания ладоней. — O coração de um grande líder deve brilhar. — А во взгляде почему-то обреченность, до этого не виданная.       Он ее тоже чувствует.       Но теперь на сердце не тревога.       Томительное предвкушение.       Пленник сам желает пленником быть, однако все признать никак не может.

***

Бразилия, Амазонка,

о. Ольо-де-онсо, 6:45

      Вот теперь он снова почувствовал себя человеком. Спасительная вода смыла всю тягучую усталость, пар сделал кожу мягкой, податливой, а природные масла разнежили ее, возвращая былой блеск здоровья. Настоящий спа-уход, несмотря на дикие джунгли вокруг. Дух заново воспрянул, а тело налилось энергией и былой прытью.       Сейчас же Тэхен сидел на своеобразной площади, близ греющего ладони и ступни костра, прокручивал нанизанные на острую ветку дольки фруктов: комбинация очень интересная — печеные манго и сметанное яблоко. Пахнет недурно, и на том спасибо. Но при взгляде на такой «деликатес» не было мыслей о скором насыщении. Хотелось, наоборот, чего посолиднее — мяса, желательно жирного, сочного. Еще каких-нибудь гарниров, как минимум, картошки фри — не думал омега, что соскучится по этому «убийству во фритюре».       Желудок характерно заурчал, привлекая внимание и тапира, что катался по траве возле срубленной для сидения перекладины в виде ствола дерева, и Марлы, что, наверняка подчиняясь поручению вождя, от самых купален следовала по пятам, не позволяя и на секунду остаться в одиночестве. Она хоть и вызывала доверие, однако Тэхен не спешил полностью расслабляться рядом с ней.       Он хорошо помнил, чьей стороне та служит.       — Говорила тебе, обожди. — Марла присела на корточки напротив, также вытягивая палку с едой вперед, к жару огня. — Стоишь своего положения — слишком твердолобый и упертый, чтобы быть пойманным свободой.       — У меня много вопросов, — серьезно, не терпя каких-либо возражений. Раз уж Марла соизволила, наконец, заговорить с ним родными предложениями, нельзя терять ни минуты. — И я не уйду без ответов.       — Ты не в том положении, чтобы диктовать условия, — грубо, резко, совершенно по-другому; в прошлый раз Марла была нежнее и приветливее.       Он не мог и предположить, что же поменялось.       — Пожалуйста… — Тэхен не дурак, сразу же осознал собственную глупость. — Иначе я сойду с ума. — В глазах защипало, а голос разорвался хриплыми надсадными нитями.       Да, это горькая правда — не ему здесь устанавливать порядки.       Пока, дитя, пока.       С минуту сидели в звенящей тишине: та барабанные перепонки сдавливала. Омега пытливо рассматривал некогда свою «коллегу» по работе — ведь та однажды тоже прибыла из городских «джунглей». Сейчас же в ней от тех ничего не осталось: язык — последний проводник в забытые историей воспоминания. Марла являлась с головы до ног воплощением местного духа непокорности — как и все живущие в племени. Твердая, решительная, окутанная тайнами.       Тэхен не удержался и шмыгнул носом: слабость все же подкралась со спины. Навалилась каменной грудой на плечи, прогибая всякую осанку. Он столько стресса пережил: слезы и излишняя чувствительность были вопросом времени.       И самые стойкие плачут.       Но сегодня хрустальным каплям не суждено коснуться загорелых щек: Марла кинула быстрый взгляд на Тэхена и решила поубавить строгость.       — Хорошо. — Ее лицо немного, но расслабилось, меняя маску грубости на снисходительное хладнокровие. — Можешь назвать одну-единственную тему, на большее я не согласна. Только думай тщательно, не трать попытки понапрасну — на другие вопросы не отвечу.       — Хочу знать все о племени, — без растягиваний выдал Тэхен.— Расскажи мне все, что нужно знать.       Теперь был аккуратен в личном любопытстве.       Дальше положенного не заглянет — не сегодня точно.       — Все не получится, — та хмыкнула. — Однако большую часть интереса твоего я утолю. Задавай вопросы.       — Как зовут вашего вождя? — Омега от интереса аж подался вперед, чуть не опаляя кончик спадающей кудрявой челки.       — О, неужто хочешь знать имя чудища? — Марла решила припомнить ему не такие давние слова. — Этого я не могу тебе сказать, но не потому, что не хочу, а потому, что не могу. В нашем племени не положено.       — Почему? — Тэхен не удержался и перебил.       — Какой нетерпеливый. — Марла потеплела наконец, замечая чужое искреннее любопытство. — Каждый в племени подчиняется древним Богам. Однако те довольно кровожадны и охочи до людских испытаний на силу веры и тела. Считается, именно они посылают злых духов на дикие земли, проверяя своих грешных детей. Знаешь, здесь много легенд родилось — когда, я сама не ведаю. Но одна из тех немногих, что мне доверили, гласит: спрячешь в таинстве ночи данное от рождения имя и будешь чист разумом и помыслами. Оттого у всех здесь несколько имен: настоящее, то самое родное и сокрытое, могут знать лишь близкие — семья и те, кому ты сам доверишь свою душу, для защиты же берут имена по, м-м-м, ремеслу, если так это можно назвать. — Марла сделала паузу, подцепив пальцами остывшую дольку печеного манго, закинула ее в рот, затем продолжила: — Вот нашего вождя мы так и зовем — O Chefe или O Líder, синонимы, считай. — Махнула та рукой. — Но это более неформальная обстановка: когда ты хочешь обратиться с чем-то добродушным или незначительным, по типу сообщить, что где-то дети съели запасы сладких фруктов. — Губы тронула улыбка. — У него много имен, если честно, но о прочих лучше даже не думать — те имеют силу заклятий, и никто, кроме шамана, не способен окликнуть вождя иначе. Чаще всего мы обращаемся к вождю «О grande Líder» или «О grande Chefe», что переводится «Великий Вождь».       Тут же вспомнилось: а Марла ведь сразу настоящим именем открылась.       — O Grande Líder, — Тэхену даже удалось повторить без запинок. — И что, прямо у каждого-каждого несколько имен? А если, например, одни и те же профессии? — Странно употреблять такие слова в контексте диких аборигенов, но омеге другого на ум просто не приходило.       Схоже ведь.       — Давай по порядку. — Марла коротко усмехнулась, по-доброму щуря глаза. — Имена у каждого, кроме низших — те отрекаются от самих себя, оставаясь с племенем лишь по зову крови, но об этом позже. Помимо указаний дел, можно называть по каким-нибудь особенностям. Например, быстрый — Veloz, красивый — Linda и все в таком духе. Часто сочетают: быстрый воин — Veloz Guerreiro. Если человек имеет пару, и та состоятельней и выше по иерархии, к нему так и обратятся. Слышал, как ко мне воззвал наш вождь?       — Не запомнил. — Тэхен кивнул, поморщившись.       От информации пухла голова.       — Coração xamã, — Марла растянула звуки. — Или сердце шамана.       — Погоди, но ты же говорила про пару. — Омега был ученым, но сейчас откровенно путался. — Откуда взялось сердце?       — Так здесь величают пару — «сердце». Романтично, правда?       Безумно, особенно если вспомнить, как их пленили, а после вождь зарезал кинжалом их сопровождающих, слизывая с глоток кровь, пока полная площадь дикарей следила за этим зрелищем и ликовала.       Сразу видно — любовь цветет и пахнет.       — Выходит, ты жена шамана? — Тэхен окинул Марлу уже иным взглядом.       — Да.       Не нравились ему такие повороты обстоятельств.       Насколько Тэхен вообще был осведомлен, шаманы играли в племенах не самую последнюю роль — иногда стояли даже выше племенных вождей. Тогда напрашивался вопрос: на кой черт Марле так открыто рисковать, помогая даже информацией?       «А точно ли это помощь им?»       «Что, если дикарю?»       В таком случае, омега с самого начала угодил в хитрую ловушку коварного вождя.       Опять повисла тишина. Только на этот раз, не блаженная — задумчивая, настороженная. Тэхену определенно нужно просчитать шаги — и больше с чужими не делиться нечистыми для них намерениями. Полагаться надо только на своих.       «Да вот опять же, кто теперь свои, а кто чужие?»       — Как же все запутано. — И это он не про местную культуру.       Однако Марла восприняла это иначе.       — Первое время, конечно, путаешься, да и невозможно знать каждого, — она возобновила рассказ, но уже чуть тише, медленнее. — В таком случае мы обращаемся друг к другу Um sangue — переводится как «одна кровь». Можно по принадлежности к кольцам: высшие онкасы, простые онкасы и низшие — Onça Suprema, Onça и Inferior Onça.       — Стой! — Тэхен аж повысил голос, не выдержав. — Дай мне передышку.       — Как пожелаешь. — Марла пожала плечами и откинулась назад, физически давая пространство и время.       Бремя тайн действительно нелегкое. У омеги заболели виски — а он только-только избавился от угнетенного состояния организма. Перемены не то что бежали со скоростью света, они неслись мощным ослепительным потоком, разрушая на пути все стены из гранита многолетних убеждений. Опять тяжесть в дыхании, опять Тэхен в смятении — нужда рассеяться по ветру так и кричала. Хотелось спокойствия, одиночества и не думать.       Но думать приходилось.       Если хочешь выжить — мозг обязан размышлять.       Чтобы перебить горечь на языке, Тэхен решил попробовать остывший фрукт — от разговора аппетит пропал, но руки и мысли сильно хотелось чем-то занять. Сняв сразу две дольки с импровизированной деревянной шпажки, он закинул их в рот, с усилием пережевывая. Вкус показался странным, но приятным, и не таким уж пресным, как подумалось изначально. Сладкий нектар плодов покрылся бронзовой корочкой, добавляя вязкую грубость, плавно скользя по полости рта. Так фрукты теряли свою терпкость, становясь похожими на полноценное пищевое удовольствие. Тэхен и представить такое не мог.       Постепенно омега заземлился: грудная клетка перестала содрогаться, невидимые тиски на голове разжались, а разум приготовился к очередному диалогу.       Нужно ведь еще многое прояснить.       — Почему онкасы? У этого есть перевод? — Отчего-то мысль зацепилась сначала за название.       — Есть, — спокойно кивнула Марла. — Ягуары. Племенной род так и зовется — «Священые Ягуары» или «Onças Sagradas».       — Ягуары? Не слишком ли самонадеянно?       Ведь те — короли всей неподвластной Сельвы.       Самые мощные, опасные и яростные.       Непобедимые.       «По силам ли такая ноша человеческим душам?»       — Слишком правдиво. Это вековая история, личная боль и незаменимая истина.       — Что, по ночам обращаетесь в диких кошек? — Вышло немного насмешливо, чисто шутки ради.       В голове отчаянно когтями заскреблись воспоминания о дьявольском спасителе, чья шерсть чернее ночи, а глаза — два хищных янтаря.       Но щит из отрицаний очень тесно сжал в своем плену нерадивого омегу.       Не хотелось верить в кровавые чудеса.       Иначе дороги назад не будет.       — Мы — нет. А наш Вождь — да, — в чужом голосе сталь, ни намека на юморное настроение.       Тэхен рассмеялся: громко, заливисто, чуть нервно. Безусловно, главный дикарь пугал своей свирепостью и жаждой абсолютной власти, но нарекать того монстром из языческих легенд, способным менять во мраке облик по велению Богов — словно выдумать сказку для взрослых или страшилку для непослушных детей. Он верил в нечто за пределами этого мира — таинственное, скрытое от глаз людей, недоступное для понимания трудящихся умов. Но рассудок все же сохранял: омега пусть и не дослужился до высоких степеней науки, однако был чрезмерно одаренным в своей области.       В вопросах биологии он ориентировался безошибочно.       Только вот сейчас мысль одну все-таки упустил.       Когда-то люди силу притяжения сумели побороть, сделав сами небеса покорными и кроткими. Сумели воссоздать огонь, когда тот считался велением одной природы. Смогли прыгнуть выше облаков, расхищая бесконечные просторы космоса. Даже нашли ответ в пытливости сознания, как друг с другом познавать миры из разных точек собственной Земли.       Это все считалось раньше сном и стало былью.       Так может, в этот раз опять они достигли установленных границ?       А чтобы стать открывателем чудес, надо набраться смелости пересечь черту.       Страшно. Страшно поверить и постичь разгадку тех тайн, что были недоступны прежде. Тревога сжимала внутренности и сбивала в панике дыхание. Он искал сокрытие во всем, но не в дикаре.       Ведь если тот один практически непобедим, то что с ним будет, заручись его душа словом необъяснимого могущества?       Поэтому выход один — отрицать, отрицать до последнего. Пока сам не увидит, не почувствует обман законов всех ученых, не примет. Даже если быль — обратное ребро суровой истины.       — Пф, да уж, — рассмеялся Тэхен, — легенд здесь, правда, очень много. — Убеждал себя. — Превращается в дикую кошку, ага. Вашему вождю и так этой дикости с лихвой хватает, — нотки презрения все же проскользнули.       Когда же наивное дитя откроет свою душу и избавится от ненависти?       — Не легенда это, быль. — Марла нахмурилась, недовольная такой реакцией.       — Хорошо. — Отмахнулся, не желая продолжать бессмыслицу. — А кольца, это…       — Так, все. — Марла резво поднялась на ноги, подхватывая так никуда и не убежавшего детеныша тапира, что все это время не решался отходить от своего спасителя, но и привлекать внимание тоже. — Думаю, на сегодня хватит рассказов.       Омега поджал губы, замолкая. Да, им явно были разочарованы. Слишком уж заострились движения Марлы. Однако с внутренним скепсисом Тэхен ничего не мог поделать: он готов даже в макаронного монстра уверовать, но никак не в таинственную магию дикаря — не в тот момент, когда узрел необъяснимое, поставившее под удар весь привычный мир.       Для истины выбрал остаться глухим и слепым.       Ничего, дитя, не примешь сам — Сельва выбора не оставит.       Справедлива к своим потерянным детям и равносильно жестока.       Тэхен перевел взгляд обратно на костер, всматриваясь в затухающее пламя, словно ища там ответы.       Огонь их не раскроет — омега сам все знает, просто отрицает.       Плечи напряглись, а брови привычно потянулись к переносице: опять внутри что-то сжалось с шипами. В ноздри неожиданно забился запах кокосового масла и дыма, едкий и щиплющий, сбивающий с толку.       На загривке встали волосы.       Он почувствовал волнение, но словно не свое — чужое. И все же то закралось и в его всегда бесстрашную душу, подбивая задать последний вопрос, вертящийся на языке.       — Каков шанс сбежать отсюда теперь?       Не по теме, но именно сейчас хотелось знать ответ.       «Правда ли хотелось?»       Вместе с вопросом слетела и всякая настороженность. Вернее, направилась не в то русло. Тревога рассеивалась привычным туманом рядом с лодыжками, а на пальцах колол кожу ток. Омега стал всматриваться в костер пуще прежнего, будто ожидая теперь не ответы, явно опасность.       Только пришла та с другой стороны.       Оттуда, откуда не ждал.       — Прости, дитя, — со спины неожиданно раздался сухой и все же с печальными нотками голос Марлы. — Клыки хищника успели слишком глубоко постигнуть твое сердце. — И в эту же секунду, не успел Тэхен дернуться, как ему зажали нос плотной тканью, что пахла горьким соком трав, отправляющих насильно к сновидениям.       И опять все по новой.       Шансов больше нет.       Союзник повернулся боком, не бросая, но показывая точно, на чьей он стороне. Тэхен уже не сопротивлялся, лишь для вида размахивая руками, не пытаясь в действительности оторвать от носа ядовитую для разума мокрую тряпку. Разбитая улыбка окрасила напоследок утопающее в искусственной усталости лицо, а пронзительные глаза, перед тем как снова закрыться, с пониманием вгляделись в эмоции напротив.       Ни Дикарь, ни Сельва его не отпустят.       Он теперь их.       Он теперь для них.       «Разве так выглядит свобода на необъятных землях джунглей?»

***

Бразилия, Амазонка,

о. Ольо-де-онсо, 7:45

База ученых

      Как же он жалел, что на острове нет ни единого намека на цивилизацию — помимо папуасов в юбках, конечно же: хотелось прикупить несколько пачек сигарет, чтобы вновь насытить легкие отравой и очистить голову от зуда. Пока что получалось только нервно щелкать пальцами, справляясь с ломкой рвано и безрезультатно. За прошедшие дни он успел выкурить весь запас, рассчитанный минимум на полгода: звучит дико, но и реальность их действительно была таковой.       Хосок думал. Изводил себя бессонницей и острым чувством вины — не усмотрел, не уберег команду.       Очередная вылазка не дала каких-либо прояснений и, тем более, надежд. Стоило их грубым ботинкам промять вязкую землю, как на головы обрушился страшный ливень, не позволяя идти вперед даже подготовленным военным — сама природа противилась замыслам чужаков. По этой же причине они уже неизвестно сколько времени сидели на базе, прячась крысами в палатках: ученые пытались работать, хотя заметное напряжение и апатия не могли испариться так просто. Настроение коллектива приходило в упадок, и с этим, к сожалению, ничего нельзя было сделать.       Только одно могло спасти положение.       Вернуть пропавших обратно в лагерь, а после — в объятия родных каменных джунглей.       Одни джунгли на другие поменять.       Еще и предложение Логана выбивало почву из-под ног: всегда уверенный в себе и в своих действиях Хосок сейчас просто утопал в отчаянии, впервые не зная, что предпринять.       — Вы выглядите подавленным, — мягкий, с легкой хрипотцой голос раздался совсем рядом, а после на большой валун приземлился альфа, чье присутствие не то чтобы было желанным, но и не раздражало так, как это делала близость любых других членов экспедиции.       Капитан Пак со своей дотошной формальностью на время перебивал острую нужду в никотине.       — Сколопендра ночью в палатку заползла, не выспался, — ехидничал альфа, не принимая собственную слабость. — И, Пак, бога ради, прекрати выкать, в нашей ситуации это стремно.       — Извини, долгие годы службы без отпуска дают о себе знать. — Вопреки ситуации, Чимин улыбнулся. — Никак не могу привыкнуть общаться без официоза.       — Слово-то какое намудренное выдал. — Хосок поморщился, как от лимона. — Официоз, — кривляясь.       — А ты думал, военные только команды знают? Большего нам не дано? — подтрунивал, но не со зла.       Видно, хотел ученого отвлечь.       — Не военные, — Хосок начал серьезно, — только ты.       А после рассмеялся, встретив недовольное лицо капитана, где так и плескались скепсис и осуждение. Слишком забавно Чимин выглядел с прищуренными глазами, сморщенным аккуратным носом и поджатыми, потрескавшимися, но не потерявшими свой здоровый блеск губами. Еще и темные волосы сегодня были не привычно зачесаны в идеальной укладке назад, а взъерошены, пушась по бокам — по всей видимости, он недавно вышел из душа, а по пути решил подловить Хосока.       Хватка и опыт капитана и тут не подвели — нашел, подловил, дух поднял.       Хосок удивлялся сам себе, как стал тому доверять, не стремясь, но внутренне жаждая общества военного.       — Ладно, по моей самооценке ты проехался, — снова заговорил Чимин, — а теперь выкладывай, в чем дело.       — Ты был прав, — серьезным, мрачным голосом. — «Подмога», — показал пальцами кавычки Хосок, — приехала не просто так. Я вообще, честно говоря, хер знает, почему этот упырь Логан решил поделиться со мной, но, видимо, я похож на конченого ублюдка, которого могут приманить деньги.       — И что он тебе сказал? — Чимин придвинулся ближе, упираясь локтями в колени.       — Это не просто остров. — Хосок задрал голову вверх. — Это настоящая золотая жила. В прямом смысле.       — Погоди, ты имеешь в виду… Золото? Настоящее? Здесь?       — Да, и запасы, судя по всему, просто гигантские. Он, конечно, не прямо об этом заявил, так, вскользь. Сказал, цитирую: «Поговаривают, в этих краях под землей драгоценности прячутся, может, задержимся и заодно и их поищем, координатор Чон?» — Хосок карикатурно передразнил Логана. — Намекнул, что эта информация стала известна недавно, и что центр послал их на двойное задание.       — Я так понимаю, откуда эта информация стала известна, он не рассказал? — Капитан закипал медленно, но верно.       — Пф, конечно, хуй нам с маслом, — координатор Чон опять не сдерживал ругательства. — Он очень быстро соскочил с деталей. Зато начал петь сладкие песни про доли и славу, что, мол, вся группа не только открытием в науке прославится.       — Дерьмо! — Теперь эмоции не сдержал и Чимин. — Это все пахнет очень хреново.       — Ага, немытым писюном и бабушкиными портками, — едко выплюнул Хосок. — Но с этим надо что-то делать, потому что если стоять на месте в болоте дерьма, просто провалишься и захлебнешься, пусть и медленнее.       — Согласись на его условия, — неожиданно выдал Чимин, чем сразу же заработал ошалелый взгляд альфы. — Так мы сможем потянуть время. Нашим приоритетом все еще остается, прежде всего, поиск пропавших, в случае Логана и цитринов — тоже, хоть и для прикрытия. Пусть верят, что ты повелся. Если дать им покорную наивность, они успокоятся.       — Думаешь, если отказать, что-то случится?       — Я в этом уверен. Мы даже не знаем, насколько реально существование их подразделения и, главное, насколько законно. Они могут упереться и начать гнуть свою линию. Увы, элемент неожиданности и их арсенал сыграют на руку точно не нам.       — А что им мешает применить грязные методы сейчас?       — Это лишняя морока. Так жизнь будет течь как раньше: ученые работают, мы ищем пропавших. Никакой паники и излишнего контроля. А вот если переходить в открытую фазу угроз, это лишнее распределение людей, чтобы охранять нас, заложников. К тому же, Логан не дурак, понимает — начни они открытую конфронтацию, я и мои ребята схватимся за оружие. Это потери и шумиха.       — Есть в этом зерно истины, — без препирательств согласился Хосок.       — К тому же, — добавил капитан, — кто знает, сколько реально людей на острове. Сам видишь, он просто гигантский. А еще, как бы прискорбно ни было это признавать, наша сила в количестве. Мы им нужны, как и они нам.       На это координатор ничего не ответил, просто молча уставился вдаль, любуясь спокойными волнами океана. Дождь опять мелко накрапывал, смачивая песок под ногами. Серая пелена с неба тоже не спадала — Хосока не переставало удивлять, какая же здесь переменчивая погода.       Ровно как и настроения в лагере.       — Знаешь, Пак, — протянул задумчиво, тихо. — Я никогда не верил в Господа. Но сейчас отчего-то готов обратиться к молитвам.       — Это нормально. — На плечо Хосока легла горячая ладонь, слегка сжав напряженные мышцы. — Искать надежду тогда, когда повсюду гаснет свет. Но, если тебе интересно, лучше обратиться за помощью к живым людям, а не мертвым святым. Первые если и останутся безмолвными, то хотя бы взглядом подскажут дорогу. Святые же добавят еще больше вопросов.       — Станешь моей надеждой, капитан? — хмыкнул Хосок.       Помнил ведь чужое обещание — найти их всех, вернув живыми на родные земли.       — Стану клятвой.       Взгляд к взгляду. Доверие к доверию. Один утопающий решил спасти второго такого же. Оба понимали, что берут на себя многое, непосильное, но на двоих ношу разделить — обнадеживающе. Оттого зарождалась между обреченными связь крепкая, вынужденная, такая же обреченная.       Необходимая.       О боли молчат, но в молчании этом смогли докричаться до сломленных душ. Своих. Альфы равносильно теряли, просто по-своему — один на руках несмываемую кровь носит, второй — ту же алую жидкость виной на плечах. Наверное, поэтому стали островком доверия друг для друга: пока слабого, но уже такого важного.       А Сельва тайны все сокрытые также видит, сладко ухмыляется.       Не Господь, так она их на нужную дорогу наставит.       Свою, идеально подобранную только для этих двоих.       Только куда же та приведет?       К жизни или погибели?

***

Земли племени народа Onças Sagradas

      Да это уже смешно до абсурда — таких подстав не бывает даже в комедиях. Его опять вырубили, а очнулся он непонятно где. По крайней мере, место не было знакомым, хоть и отдавало чем-то отдаленно родным.       Пещерой, из которой он сбежал.       Только теперь все было по-другому — он явно находился в иной локации. Первые пять минут просто лежал, глядя в каменный потолок, ориентируясь лишь благодаря тактильным ощущениям. Тело утопало в подушках, в меру мягких, не раздражающих колючей вязью ниток. Шкуры все так же устилали пол, но в этот раз они выступали в роли подклада: сверху лежало расписное покрывало, очень напоминающее простынь, только более жесткую и плотную. Помещение, в целом, было меньше по размеру и более камерным, создавая чувство уюта и стопроцентной защищенности.       Тэхен наконец-то нашел силы подняться и оглянулся: стены были гладкими, закругленными, светлыми — как из спрессованного песка сделанными. Сзади, прямо по центру, как раз над рядом мягких подушек, висел светильник из двух связанных между собой бивней, на острых концах которых расположились крепко закрепленные восковые свечи. Выглядело необычно, но омега даже думать не брался, как эти бивни были получены — иначе точно впадет в сумасшедшую истерику.       С противоположного конца тоже рассеивался мягкий свет. Только там зоркий взгляд встречал напольный металлический подсвечник, высотой примерно до груди Тэхена, с четырьмя такими же свечами, горящими спокойно и при этом ярко. У той же стены лежали подушки, идентичные, но чуть поменьше в размерах — прямо как на рынке: выбора хоть отбавляй, на любой вкус и цвет.       Подобное удобство уже не удивляло: то ли ремесло племени шагнуло вперед, «в ногу со временем», то ли им знакомы если не торговля, то хотя бы обмен. В более реалистичном сценарии, конечно, воровство — но сердце Тэхену подсказывало, что племени не чужды моральные устои.       Просто свои, иные.       Пальцы зарылись в мягкие, почти шелковые пряди волос, пропуская между собой крепкие кудри. Тэхен шумно выдохнул, собравшись с силами окончательно. Бежать сейчас не думал, но любопытство и жажда абсолютных знаний на этих землях толкали на новый путь, побуждая подняться на ноги и пройти вперед.       И вот тут удивление захлестнуло с головой.       Сбоку, практически в углу, виднелся проход — ничем не прикрытый, свободный, явный. Имел такую же округлую форму, как лаз при побеге — похоже, что в племени предпочитали делать эти ходы по аналогии с норами. Хмыкнув, омега ухватился за края и сунул в проем голову без всякого страха.       Куда уж ему бояться — его сама Смерть от греха оберегает.       Глаза распахнулись еще шире, аж до боли и щиплющих покалываний. Следующее помещение было больше, светлее, даже отличалось хорошим современным интерьером. Тэхен поспешно вылез и опустился на колени, только бы ближе рассмотреть местное убранство.       Это был зал, не иначе. Просторный, с высокими потолками, что были украшены рисунками и письменами на неизвестном языке. В центре, на бамбуковом настиле, стояли деревянные небольшие столы, чуть потертые на углах от времени, но довольно прочные на вид. Они не вписывались в общую этническую атмосферу, так и намекая — их принесли из другого мира, того самого, что близко знаком Тэхену.       Настоящие журнальные столики из темного лакированного дуба.       Поразительно.       А ведь омеге думалось, племя отвергает их чужую современность.       На этом алапажном, привычном для его мира великолепии стояли глиняные тарелки, наполненные сушеными фруктами и какими-то орехами. Также в свете скрытых в стенах факелов сверкали укрытые позолотой кувшины, наверняка наполненные доверху спасительной водой.       Раз его тут держат пленником, омега смеет и шалости потворить.       Без зазрения совести, Тэхен уверенно направился к центру, попутно осматривая красные узорчатые сидушки, плотными рядами лежавшие у стен и окружавшие те самые столики. На них расположились красные и бордовые подушки, а над ними, на стенах, растянулись пестрые ткани, отчетливо напоминающие ковры.       С разбегу упав пятой точкой на мягкость, омега сразу же потянулся к кувшину, легко подцепляя пальцами изящную ручку. Не глядя, он опрометчиво сделал глоток, большой, звучный.       Но в кувшине была не вода.       Вино — экзотическое, местное.       Терпкое, сладко-вяжущее, отличающееся от всего привычного и перепробованного. Оно сразу приятно обожгло глотку, наполняя тело изнутри маревным теплом. Жидкость тягучая, лишающая страха. От неожиданности Тэхен икнул, уставившись помутневшим взглядом на сахарно-губительный нектар. Принюхался: запах ягодный, легкий, напоминающий жаркий летний день. Чуть подумав, сделал еще глоток — действительно, терять в заточении уже нечего.       А вот утолить жажду душевных ран хотелось неожиданно сильно.       Утерев остатки бледного пьянящего сока и вернув графин на место, омега встал и сразу пошатнулся — все-таки по неопытности голова немного закружилась. В глазах зарябило, но Тэхен уже настолько привык к подобному состоянию, что даже не моргнул — лишь несколько секунд постоял и двинулся дальше в путь.       Утолять любопытство к дикарскому логову.       Тут уже разум подсказывал, в чьих владениях оказался — весьма обжито, богато и чересчур величественно. Он фыркнул: ну точно в стиле жадного до безграничной власти вождя, не перепутать.       Минуя зал, омега отправился к следующему проходу, за который успел зацепиться взгляд. Только в этот раз Тэхен попал не в другую комнату, а в коридор — самый настоящий. Выточенный из камня, внутри самой скалы, длинный, узкий и имеющий огромное количество разветвлений.       Глаза разбегались.       — Твою мать, — шепот сорвался с губ и разбился эхом о стены.       К слову, стены казались бесконечными — они исчезали вдали, и Тэхену чудилось, будто нет им предела. На ум так и просилась аналогия с лабиринтом Минотавра: один в один, только наяву. Вдоль такого же светлого камня внутри тянулись золотые огни, освещая путь. У омеги возникал естественный интерес: как дикари могли додуматься до столь необычного расположения освещения.       Сколько же еще Тэхену нужно познать.       Ступал мягко, однако очень нетерпеливо и взбудоражено. В пальцах зудело желание прикоснуться к тайнам других комнат, но отчего-то коридоры казались заманчивее. Поэтому Тэхен шел, с жадностью оглаживая шершавые стены, украшенные белыми тонкими узорами, своими изгибами походящими на волны рек. Гранит хорошо рассеивал тепло, словно питая неживую сердцевину дома энергией и чувством безоговорочной защищенности. Сила передавалась по касаниям, пульсируя в потоке крови, в самих венах. Стены словно ненавязчиво шептали заговор успокоения, не давая сознанию невольника задуматься о каком-либо побеге. Манили, умело вели, позволяли исследовать малые тайны.       Так спокойно и тихо.       Дойдя до разветвления, омега подметил возвышение: что справа, что слева, расходился довольно крутой подъем.       — У этого безумца явно пристрастие к скалолазанию, — проворчал, сдув со лба мешающую прядь волос.       Недолго думая, решил пойти налево, поддавшись импульсивному желанию. Без устойчивой опоры пальцы ног соскальзывали, из-за чего приходилось цепляться руками, а под конец подъема и вовсе ползти на коленях — но на удачу Тэхена, в этот раз одеждой были хлопковые шорты и свободная рубашка, что спокойно подвязывалась до груди.       Хоть не так испачкается, уже хорошо.       Обрадовавшись скорому концу пути, омега громко простонал, увидев новые разветвления и такой же длины коридоры.       Бесконечная тюрьма специально для него.       Разумным решением было бы вернуться в удобство и уют, однако что-то внутреннее, свое-чужое, тянуло дальше, разжигая в крови былой азарт и жажду приключений. Закусив губу, Тэхен уже бегом направился вперед, доходя до такой же развилки и снова поднимаясь наверх.       И снова. И снова. И снова.       Пока лицо не опалило мощным потоком ветра.       — Блять… — почти вскрикнул, вовремя цепляясь руками за острые каменные выступы.       Вниз полетели куски грунта, дрогнувший голос заглушился шумным кличем птиц, а воздух свистом проник в барабанные перепонки. Дыхание участилось, послышался хрип — надсадный, облегченный.       Раз. Два. Три.       Сердце ухнуло в пятки, ноги же сразу онемели. Его сотрясло от очередного осознания.       «Черт возьми, я же на самой вершине хребта».       На такой высоте разгоряченное тело моментально покрылось морозными мурашками, волоски на руках встали дыбом, а уши заложило. Он даже не думал, что многочисленные повороты приведут его сюда, коварством чуть не лишив пылкое сердце жизни.       Так бы и выпал вольной птицей в небеса.       Вот только летать не умеет.       Вид завораживал: с этой точки, как казалось Тэхену, было видно даже край острова, что встречал синевой океана, буйством бескрайних стихий и чужим горизонтом, где прятались не всегда добросовестные путники. Кроны деревьев слились в просторный зеленый ковер, людское племя и вовсе потерялось в красках природы. Весь мир на ладони. Такой хрупкий с высоты. Красивый, желанный в жажде обнять и прижать ближе к сердцу, чтобы никогда не отпускать.       Омеге думалось, Дикарь на мир смотрит именно такими глазами.       — Agora estamos no topo, e dói mais cair dela, Gatinho, — раздалось хрипло на ухо, и раскаленное тело навалилось на спину, прижимая Тэхена грудью к краю выступа. — Espero que você não fuja desse jeito.       Стоит только допустить мысли о вожде — сразу появится, точно как проклятье.       Впервые Тэхен не напрягся: просто умело проигнорировал чужую бестактную близость. Так и смотрел неотрывно в искренние глаза свободы — бескрайней, настоящей, безумно притягательной. Дышал жадно, с наслаждением, втягивая холодные потоки бушующих ветров. Волосы порхали в безумии, руки дрожали, на губах — улыбка, а сзади — ненавистный сердцу Дикарь.       Как всегда — стоящий грубой тенью за спиной и охраняющий от всех возможных бед.       Ведь он для Тэхена — главная беда.       Единственная.