В ночь со второго на тринадцатый месяц

У обреченного на бессмертие мертвеца (сам Юэ Лян давно не считал себя живым) не должно возникать таких моментов, когда приходится бояться, что тоненькая нить, тянущаяся с самих Небес и в натяжении поддерживающая душу, что будто бы в качестве приманки для самой смерти нанизана на рыболовный крючок, вдруг внезапно оборвется. Однако Хрустальный Город уже много раз давал Чан Юэ возможность забыть о своем проклятии… Пять минут. Десять. Двадцать… Во мраке льдов сгореть успела уже одна палочка ладана… Две. Третья же затухла как раз тогда, когда, бестолково пробуравив ногами снег, Чан наконец сделал шаг навстречу безмолвному, расплывчатому, но в то же время настолько четкому и буквально всем своим видом кричащему о чём-то крайне болезненном, рисующемуся теми же голубовато-белыми линиями облику, который будто бы застыл во мгновении все восемь тысяч лет назад и был на века утерян, забыт и оставлен всяким живым и даже мертвым существом. С каждым движением вперёд, наполненным шаткой решимостью, чёрные пятна, въевшиеся в уже посиневшую кожу, сожженными лепестками цветущего прямо в ледяном буране персика осыпались одно за другим — в то же время яркими вспышками в памяти всплывали размазанные картинки, но ни одной из них не было под силу описать тот незнакомо знакомый приближающийся силуэт. Непонятно зачем они вообще появлялись — Чан забывал о них, как о какой-нибудь сущей мелочи или сломанной безделушке. Однако заклинание, мелким пеплом смешиваясь со снежной пылью, источало запах странной гари и пробирало глаза, что только-только смирились со встречным ветром, на горячие, но тут же остывающие и осколками самого чистого хрусталя падающие в сугроб капли. Чувств не было. Они такими же разбившимися на мелкие льдинки «камнями» рухнули к пяткам, да там и остались, больше не желая подниматься и острыми концами резать и без того уже в сотый раз помутневшее от сумасбродства, безумства и глупости, но в большей степени от нереальности происходящего сознание. Шаг один. Два. На третий, он же, наверное, уже сотый, Юэ Лян почувствовал, как силуэт раздвоился, и протер глаза заледеневшими пальцами. Оттого он скорчился — настолько долго он, идиот, не смыкал веки — и сразу же распахнул их пошире, дабы они намертво не склеились. Пропустить и одной секунды, благодаря которой он мог бы подольше оставаться очарованным дураком, не позволяло давно притаившееся в глубине уцелевшей части души некое чудное, вызывающее стыд чувство, которое на фоне этого «пейзажа» казалось не менее ужасным и немыслимым. В какой-то момент Чан понял, что картинка в глазах двоилась не от потери ума. Честно сказать, она уже чуть ли не троилась — в отражении ледяной стены Юэ Лян сейчас ясно видел, как инеем покрывается тело. Каждой клеточной внутри он отчетливо чувствовал, как мороз пускает свои извилистые корни в кровь. Подойти ещё ближе? Конечно! Только вот ноги обратились в замороженное нечто, стали весом в несколько тысяч слонов — их будто бы сверху придавило громадным валуном, который даже на цунь не сдвинешь… Тогда Чан Юэ, скрипя мышцами, всё же согнул колени и, перекинув все силы в ноги, прыгнул. Распрямившись, он носом уперся в нечто такое, что когда-то тоже должно было зваться чьим-то ликом… Однако сейчас уснувшее непробудной вечностью. Спокойно вздохнуть рядом с ледяной статуей вновь не дали — из-за спины фигуры вылетела орава крикливых существ, уже готовых вонзиться нарушителю покоя этих «покоев льда» и в руки, и в ноги — на сей раз их количество внушало именно такое ощущение — однако Чан даже не моргнул. Цыкнув себе под нос, он пару раз взмахнул рукой так, словно отмахнулся от комаров, и в один миг вся стая бешеных льдинок кучкой пыли отлетела на другой конец помещения и более не смела приблизиться. Окружив себя темной энергией, Чан вернул телу подвижность и тут же поднял взгляд — ледяная фигура оказалась чуть выше уровня его глаз — но тут же его уронил, когда два безжизненных стекла будто бы глянули на него в ответ… Юэ Лян не хотел поражаться красоте. Не хотел восхвалять в мыслях изящество этого облика. Не мог он даже похвалить «мастера» за его талант — здесь каждый упавший на лицо волосок был высечен умелой, ни разу не дрогнувшей рукой; каждая бусинка на четко отделяющейся от кожи одежде выходца из древнего народа была отполирована до ровной и правильной формы; ни одна тончайшая деталька не была сломана; нигде не было сколов и зазубрин, а от опущенных ресниц, что так же были выпилены изо льда, исходило стойкое ощущение того, что они вот-вот и колыхнутся… К сожалению, не мог… Хоть даруйте ему смертное тело, а всё равно Чан Юэ не смог бы даже мыслишку пустить о том, как красив этот образ… Просто до этого сейчас не было дела… Пусть из-за однотонности льда нельзя было различить цвета будто бы на ветру раскинутого по сторонам наряда, пусть нельзя было увидеть краски на лице и волосах, пусть не было в глазах жизненного блеска, пусть эта скульптура была и остаётся лишь достойным умельцем обработанным куском глыбы, всё же можно было сказать, что тот, чей образ здесь был запечатан, определенно точно являл собой неповторимое зрелище — во всех трех мирах ни прежде, ни в нынешнее время нельзя было отыскать кого-то второго, кого собственная же внешность могла бы так же сильно осквернить. Парой слов, очарование это было за гранью представлений и Богов, и людей, и даже демонов о том, как может выглядеть принесшее в этот мир неугомонный с истечением тысячелетий хаос чудовище. Неудивительно, почему этот облик даже на страницах исторических книг упоминался лишь так, поверхностно — никто не мог бы даже подумать о том, что демон может быть в сто раз человечнее и чувствительнее каждого живущего в Поднебесной существа… Тот, кто изготовил эту статую, явно не читал сказок, не верил строчкам истории… Даже сейчас, видя перед собой это лицо, Чан гнал прочь все ненужные мысли. Лишними не были лишь те, что цеплялись не за утонченность столь идеально выполненной работы, а за то, что она должна была собой являть… Помимо совершенства, «мастер» передал своему творению очень и очень терпкую и до неприятности трогательную деталь, при взгляде на которую перед глазами у Юэ Ляна стояла уже не бесчувственная тварь, а кто-то с глубокой, даже бездонной раной на душе… Переосмысливать ситуацию сейчас не было смысла. Чан Юэ только… Только поджал губы и рукой потянулся вперёд до тех пор, пока пальцы не соприкоснулись с твердым холодом… Демоны… Нечисть… Призраки… Злобные духи… Ходячие Мертвецы… Когда-то ведь… Не было их. Существовали на земле люди, на небесах были души достойнейших, а там, под землей, готовились к перерождению души обычных трудяг… Не было в мире места чему-то другому, более страшному, чем сама смерть и жизнь после неё. Однако ж… «В какой-то самый мирный и тихий из плавно сменяющих друг друга дней налетел на Поднебесную дурной ветер и пригнал стаи стрекочущих туч. Тогда глаза Небесам закрыло черной пеленой, и не смогли они защитить мир от зарождения в нем живой смерти» — в памяти всплыли почему-то именно эти строки из Бессмертных свитков, которые Чану удалось прочесть ранее… Все твари, появившиеся тогда и продолжающие вылезать из темных нор и пещер сейчас, берут свое начало из человеческих чувств, что при разрыве связывающей душу с Небом нити, достигли своего пика и не дали смерти до конца заглотить наживку — та сорвалась с крючка и израненная умчалась творить беспорядок… Однако… Гибли люди всегда. Веками умирали самыми жалкими и постыдными способами…! И что? И только… Только несколько тысячелетий назад эти жалкие существа научились сами отказываться от возможности просто переродиться в другом теле и стали своими собственными руками искать успокоения, становясь теми же бесами и прочей нечистью… Можно ли сказать, что то самое чудище даровало им эту возможность, став самой первой тварью на свете? Можно ли посчитать, что оно действительно омрачило землю семенами раздора и положило начало вечному страху, приходящему к каждой живой душе ночью? Можно ли… Да! Но вот… Разве ж то чудовище само не было демоном? Юэ Лян коснулся щеки скульптуры так, словно готов был поймать слезинку, что вот-вот должна была скатиться по столь гладкой и даже нежной поверхности — образ перед ним был печален. Демон. Это существо рождается часто, но довольно в редких случаях. Чувства умирающего должны быть настолько сильными, чтобы тяжелые воды Дуата при соприкосновении с ними готовыми были разверзнуться! Но… Это причина их появления сейчас, в настоящее время… — Подобный путь становления «истинной тварью» предоставил им сам Прародитель… Но… Существовал ли Дуат в тот момент, когда это прекрасное лицо, принадлежащее самому ужаснейшему бедствию всех времён, смогло бы изобразить такую нечеловеческую тоску? Пожалуй, стать высшим демоном «он» мог и без погружения в темные воды… Но это возможно только в том случае, если два этих момента происходили одновременно… !? Мертвое море создано было во времена распада и краха одного из государств и празднования победы над ним другого. Недавно только Юэ Лян отошел от шока осознания того, что Хрустальный Город - это и есть Ра Ат, бывший столицей разоренной пустыни, что после потери своих песков и стал вместилищем для Темных вод, и потому сейчас больше задавался вопросом: «Почему на твоем лице горе, а не злость?» Мог ли «он» стать первым демоном потому, что его «переживания» оказались настолько огромными, что таких прежде и мир не видывал? Вероятно, так и было, ведь положивший начало всем демоническим тварям сам должен был ощутить на себе тот «полный провал»… Но если не гнев поработил его, то… Что же? На секунду засомневавшись в догадках, Чан раскрыл разум, чтобы что-то, вероятно, ляпнуть, но и нормальной мысли сформулировать не успел, как взглядом зацепился за выставленную вперёд руку, в кулаке будто бы что-то сжимающую. Хватка не сказать, что была сильной, скорее уж сама поза этой скульптуры была изображена «в моменте». Задумавшись, Чан принял решение отступить на пару шагов, но только завел ногу за ногу, набрав в туфли ещё больше снега, и подался назад, как обо что-то споткнулся и сам себя же опрокинул… Однако упасть посчастливилось очень уж точно — не попытавшись сразу подняться, он заметил, как четко смотрят в его направлении глаза этой статуи… В ту же секунду Чан Юэ вновь глянул на руку — в той действительно был какой-то так же высеченный из тоненькой ледяной пластинки фрагмент, своим неровным краем очень напоминающий клочок ткани. Всего лишь на мгновение, но Юэ Ляну привиделось, будто бы его воротник был сжат в руке этой фигуры, и именно его одежда порвалась, и тогда он рухнул, однако… Только лишь эта мысль коснулась самой разумной из частей сознания, как Чан подорвался и принялся руками разгребать под собой снег. Оступиться на сугробе? Конечно, он не мог, ведь ноги уже достаточно привыкли к разгребанию этой снежной тяжести — каблуком он задел что-то очень большое и неподвижное. Через некоторое время из сугроба показался ошлифованный кончик носа — он сверкнул даже ярче мелких белоснежных крупинок — затем щеки, глаза, уши… Вскоре Юэ Лян потоком темной Ци просто сдул всю снежную горку у себя из-под ног и обнажил перед собой ещё одну не менее великолепную фигуру… Лицо это он прежде не видел. Но… Своим видом оно вызывало странное чувство, так что Чан поспешил отвести взгляд. Одежда… Орнаменты на ней больше походили на восточные, чем на северные — лежащий здесь юноша не принадлежал народу пустыни — однако там, где, должно быть, была эмблема его государства, красовалась рвань. Именно этот кусок ткани и оборвался, оставшись в чужих руках… Но печальный взор пусть и смотрел вниз, прямо на распластанное на полу тело, а всё же обращён был чуть ниже сомкнутых в спокойствии и умиротворении глаз и ниже самого лика, где виднелась едва ли заметная улыбка — поддавшись провокации своего же любопытства, Чан перевёл взгляд на бездыханную грудь и, слегка расчистив там уже успевший навалиться кучкой снег, пальцами нащупал будто бы вырытые прямо во льду мелкими кротами выступы, очень напоминающие… Следы от тигриных когтей. Ровно по центру неровности буквально был воткнут пушистый, словно настоящий, конец стрелы, пущенной прямо в сердце и, наверное, прошедшей между ребрами почти насквозь, ведь там, где мастер изобразил изящный и красивый изгиб губ, красовались оставляющие за собой след капельки — хозяин этого образа умер с улыбкой на лице… — «Хэй Ань*». — пробормотал он в мыслях, мягко касаясь тоненьких, словно иголки, ледяных волосков. Всплывшее в памяти имя почему-то заставило Юэ Ляна отпрянуть от образа юноши и вновь уставиться в глаза самому Лорду Мёртвых Земель. И снова печаль. Вновь эта жгучая тяжесть… Понемногу Чан начинал чувствовать, как по швам трещит камень в груди — там же невольно его рука до дрожи сжимала персиковые ткани и заставляла дыхание сбиваться. Окутывающий тело, словно змеиная кожа, барьер из темной Ци так же звонко зарастал кривыми трещинками — холод через них просачивался чересчур стремительно для того, чтобы заставить всё тело трястись, но слишком уж медленно, чтобы хоть на секунду заставить Чан Юэ руками обхватить плечи и вновь согнуться от гадкого покалывания. «Цуй Хоу… — нарушив клятву более не вспоминать это прозвище, Чан рубанул себя по груди заостренной под лезвие рукой и, только лишь немного скорчившись, избавился от того дикого зуда в сердце, который докучал уже на протяжении нескольких минут… — Дин Чжи Сун… — когда же кровавая капля, проскользнув по его локтю, на морозе застыла, он резко расплылся в кривой улыбке, затем лбом упал себе на руку и сквозь слегка согнутые в попытке стянуть с себя то уродливое выражение, кое посмело появиться на его лице, пальцы уже не белыми, а ярко-алыми глазами впился в лежащую на полу скульптуру так, как настоящему гаду и подобает нападать на крыс или мышей… В тот же момент испачкав два пальца в собственной крови, он провел ими по губам и бесшумно приоткрыл рот: — Видать, кто-то, упоминая о появлении Летней Стужи, ошибся с нулями после восьмерки… Метель-то бушует уже свыше восьми тысяч лет, а не каких-то там восьми сотен». — Под конец он намеренно усмехнулся и тогда же у себя в голове услышал, как по очереди застукали по полу деревянные футляры свитков, и как, возможно, опрокинулись друг за другом все до единого высоченные шкафы, хранящие в себе все знания о трех мирах… Так и не дослушав до конца произнесенную сразу несколькими обеспокоенными, даже ошарашенными голосами фразу: «Кто это, черт возьми, сказал?», Чан Юэ слизнул алый цвет с намертво побелевших губ и перестал слышать суетливый шум в мыслях — связь с Небесами разорвалась. После этого ничего радостного не предвещающая улыбка пропала. Как легко его мысль достигла Верхних Небес… А ведь Чан даже не напрягся — конечно, заклинание с использованием крови имело наивысшую концентрацию сил; увеличивая мощь обычного «открытия разума» в несколько тысяч раз, оно могло донести мысль заклинателя даже до тех, кто находился от него на расстоянии свыше десятка тысяч ли, однако при его использовании ни с каким препятствием столкнуться не пришлось… Кто-то намеренно дал Юэ Ляну возможность связаться с Дворцом Истины… Только вот… Чан Юэ и гадать не стал. Развернувшись и даже напоследок не одарив статуи взглядом своих не менее бездушных и стеклянных глаз, он подошел к первой же попавшейся стене и, когда прямо перед ним лед раздвинулся, создав довольно широкий проход, хмыкнул: — «К чему прелюдии?» А затем направился вперёд по очередному коридору с твердым намерением найти этого чертова «страдальца» — на этот раз уж точно его самого, а не какое-то там ледяное воплощение… Настроение было ни к черту. Юэ Лян прошел больше пятисот шагов — дальше просто не считал — свернул на двенадцати поворотах вправо и на двух влево, но ничего, кроме тех же уродливых и до жути надоедливых существ, не обнаружил. — «Так яро желаешь мне правду раскрыть? Так чего сам не явишься?!» — если бы мог, то заорал бы эти слова на весь этот проклятый Дворец так, чтобы он на мелкие щепки и камешки развалился! Однако сразу после этого крика души среди снежных хлопьев промелькнула темная тень. Затем она скрылась. Снова высунулась и вновь же нырнула в сугроб. Вскоре к ногам уже даже не удивленного Чан Юэ подобралось мелкое и мохнатое нечто, всё усыпанное снегом. Скрестив руки и изобразив на лице полное разочарование, Чан в ответ от комка шерсти получил весьма хмурый и насупившийся вид. До этого момента зверек радостно хлопал заснеженными ресничками и, как казалось, даже улыбался, словно довольствуясь встречей, однако Юэ Лян из милой зверушки сделал пусть и крохотное, но весьма обиженное существо не намеренно… Что ещё он мог подумать, когда в месте, где нет ни единой души, тут же после таких его слов перед ним кто-то возник? Конечно он посчитал, что Дин Чжи Сун - это и есть эта несносная куница. Всякое может быть! Особенно здесь, в Хрустальном Городе… Не смутило и то, что однажды Чан уже встречал этого зверя, нет, это наоборот, только лишь усилило все предположения! Ведь именно эта копна очень мягкой на вид шерсти и провела его по зачарованным льдам и вывела прямо к Городу… В какой-то момент устав соревноваться со зверем в недовольстве и надменности взглядов, Чан Юэ удрученно пожал плечами: — «Веди уж, куда следует». На этот раз зверек удивленно округлил черные глазки и, пустив в спину Чан Юэ, что двинулся вперед первым, уже блестящий каким-то странным удовольствием взгляд, ринулся за ним, а обогнав его, принялся прыгать по снежным кучкам то и дело, что оборачиваясь на неспешно плывущий в снежном тумане силуэт, дабы убедиться, что тот идет следом. *[Хэй Ань] — дословно - «мрак».