high low

— Офигеть он жирный. Неприятный гул тянется по классу, встречая новенького. Минхо до этого не особо есть дело. Устроившись головой на парте, он мог бы поспать еще несколько минут, пока его не заметят. — Ли, а ну просыпайся давай, — ан-нет, заметили-таки. И учительница явно не в восторге. — Портишь все представление о вашем классе. Минхо нехотя разлепил глаза и потянулся. Единственное представление, которое мог дать его класс, — неудачное фрик-шоу. И Минхо не собирается поднимать планку прилежности перед очередным узником здешних стен. Лучше уж сразу разочароваться. Тем более, судя по неприятным возгласам, новенького уже записали в груши для битья. Бедняга и слова не успел сказать. Минхо соизволил взглянуть на стоящего у доски парня, которого все остальные без лишних раздумий причислили к неудачникам. Невысокий, чуть полный паренек с юркими угольками глаз. Неловкая улыбка, осветленные волосы; край рубашки, измятый нервным перебиранием. Загорелая кожа и пухлые щеки — тяжело ему придется. Парень встретился взглядом с Минхо и поджал губы. — Джисон перевелся к нам посреди семестра, но я думаю, ваш дружный класс с радостью примет его, — по тону учительницы сразу ясно, что она сама в свои слова не верит. По классу пронесся рокот смеха и оскорблений. — Джисон, не хочешь рассказать о себе? — Большим желанием не горю, — Джисон говорил четко, громко, но Минхо заметил его рваный вздох. Как бы Джисон ни крепился, он уже знает, что его ждет. И вряд ли перевелся к ним от сладкой жизни в прошлой школе. Что ж, тут тоже нечего счастья ловить. — Лишь пару слов, — учительница просит, а Минхо не понимает, зачем она время тянет. — Меня зовут Хан Джисон. Но вы, наверное, скоро придумаете мне другое имя. Или уже придумали. Я на него отзываться не стану, — Джисон сделал паузу, рассматривая класс. — А еще я увлекаюсь кукольным театром. — Что ж, спасибо, Джисон. Можешь сесть рядом с Сынмином. Минхо знает, что это самый разумный вариант. Джисон — за первой партой у входа в класс. Главный заводила — за последней у окна. Максимальное из возможных расстояний, которое придется преодолеть бумажному шарику, уплотненному клеем и запущенному в светлую головушку. Хенджин вообще обожает всю эту классическую процедуру «незаметно выводить из себя». То подножку подставит, то рюкзак в мусорку выбросит, а тетради смоет в унитаз. По крайней мере головы в бачок макает не так часто, как в других классах. Хенджин у них лапочка. Учительница начала урок, и Джисон покорно раскрыл все тетради. А после зачем-то повернул голову и уставился на Минхо сквозь скопление незнакомых лиц. И Минхо отчего-то взгляд отвести не может. Мысленно прокручивает слова Джисона; улавливает отзвуки его самоуверенного тона, и как-то не вяжутся они с амплуа забитого толстяка. — Ли Минхо! — гаркнула учительница. — Ты все еще с нами? — Я весь во внимание. — Вижу-вижу. И чего она только к нему привязалась? Джисон же тоже не пойми куда смотрит. И это в первый день, когда нужно делать вид, что ты хороший, послушный и заслуживаешь снисхождения. Минхо нашел взглядом пшеничную макушку. Ну да, конечно. Джисон вовремя успел уставиться на доску. — Как тебе этот персонаж? — Хенджин шептал едва слышно. И все же являлся худшим соседом по парте, который у Минхо когда-либо был. Всегда привлекает слишком много внимания учителей, и от этого Минхо также оказывает под прицелом. — Ты про Джисона? — Ага. Видал его передние зубы? Лыбится странно. На белку похож. Едва пришел, и сразу дерзить. Не дело. Минхо не ответил. Эти непонятно как взявшиеся числа на доске и то интересней. Взгляд вновь зачем-то скользит по затылкам одноклассников, и вот уже Джисон вполоборота. Смотрит на Минхо. — Джисон, отвлекаешься? Вы что это, уже проходили эту тему? — Не помню, — Джисон резко встрепенулся. Сжался. Минхо понял, что все напускное мужество слетело с него. И Джисон оголился, подставляя спину. Толку было произносить дерзкие слова, если съеживаешься лишь от того, что слышишь свое имя? — Тогда выходи к доске и освежи память. Номер сто тридцать пять. Джисон выполз из-за стола, запутавшись в своих ногах и чуть не повалившись на пол. Удержался за край парты и вызвал волну хохота. Вот его новая участь. Переступая с ноги на ногу, Джисон принялся скользить по доске мелом. Почерк округлый и немного детский. — Класс, сверяемся с решением. Ищем ошибки или у себя, или на доске. Джисон развернулся лицом к одноклассникам. У всех отсутствующий вид, у некоторых — капля плохо скрываемого отвращения во взгляде. Ничего нового. Урок, усвоенный Джисоном уже давно: чем больше вес, тем меньше значение. И для этого класса, для этой школы, для этого города Джисон — пустое место. Минхо заметил тягучую тревогу, с которой Джисон мялся у доски. — Все верно, садись. Но пиши в следующий раз аккуратней. Кивнув, Джисон облизал пересохшие губы. До конца урока — двадцать минут; до конца света, порожденного вязким осознанием, — мгновение. Минхо странный для всех вокруг, потому что ему нравятся мальчики. Минхо странный для себя самого, потому что он покраснел. ____________________ Если бы Минхо попросили отнести себя к какой-либо касте (из тех, что обычно демонстрируют в подростковых сериалах), он бы долго размышлял над этим, а потом послал бы спрашивающего нахуй. Из друзей у Минхо только Хенджин, да и за него приходится держаться лишь потому, что вообще без друзей жить нельзя. Точнее, можно, но это чревато последствиями. Если ты совсем один, то автоматически становишься кем-то жалким и незначащим. Минхо и в одиночку эту жизнь прожить неплохо было бы (или хотя бы день). Но таковы уж правила игры. Хенджин вроде как популярный. Наверное, поэтому Минхо (на правах лучшего друга) тоже. С Хенджином у них общего примерно ничего. Разве что улица и одна парта на двоих. Но тем не менее Хенджин зовет его позависать куда-нибудь после школы или пропихивает в самый центр круга, который собирается каждую перемену около их парты. Минхо обычно молчит, вслушиваясь в диалог и думая, что все вокруг него придурки, ведь он, разумеется, умнее всех их вместе взятых. Минхо знает, что самыми умными себя считают только самые глупые, но ничего с собой поделать не может. Во время последней перемены к Хенджину обычно лип лишь один персонаж, который отбирал у какой-нибудь несчастной девчонки стул и придвигал его к парте Минхо. — Что-то наш новенький тихорится, — Феликс надул ярко-розовый пузырь из жвачки, внимательно всматриваясь в реакцию Хенджина. Все знают, что на самом деле Феликса зовут Ёнбок, но ему это имя не особо нравится. Потому что Феликс типа не такой как все и, вообще-то, он здесь — среди азиатских лузеров — ненадолго. Только папа с делами закончит, и они сразу вернутся в Австралию. Феликс пичкает себя этой сказкой четвертый год. — Тихорится? — Хенджин усмехнулся и лопнул пузырь карандашом, из-за чего жвачка странно прилипла к лицу Феликса. — Да с такой тушей не спрячешься. Сынмин говорит, что под ним стул скрипит, когда он ногами трясет. — А трясет он ими все время, — легок на помине, Сынмин уселся на соседнюю парту. — У него нервный тик какой-то. И из-за этого у меня все буквы мимо строчек. Феликс недовольно повел носом, оглядывая Сынмина. Их дружба граничила с неприязнью, поскольку Сынмин на самом деле не-такой-как-все — и это бесит. Весь из себя пай-мальчик, старательный и терпеливый. А еще дымит в окно туалета на третьем этаже и торгует травкой на крыше. — Хочешь, мы с ним поболтаем? — Хенджин испытывает к Сынмину некую слабость, возникшую из-за возможности бесплатно скурить косяк. — Это у вас вряд ли получится, — Сынмин хохотнул. — Он и слов-то связать не может. Походу, выдохся после своего шоу. — Он говорил, что мы придумаем ему новое имя, — Феликс наконец отковырял жвачку от губы. — Про кличку, что ли? У кого есть предложения? Только не жиртрест или типа того. Слишком банально и слишком говно. — Я уже говорил Минхо, что он похож на белку. Вот вам идея. Думайте, как преобразить. — Разве прозвища не должны закрепляться по другому принципу? — вздохнул Сынмин. — Нужно случайно что-то сказать, тогда и нормально выйдет. — Но мы-то сейчас специально придумываем, — Хенджин цокнул языком. — Чтобы оправдать ожидания. — Кроме прозвища, он сказал, что увлекается кукольным театром, — Минхо наконец-то вступил в разговор. — Не кажется ли вам, что Джисон вас как марионеток сейчас использует, а? Типа, он сказал, а вы сразу давай делать. — Ну ты загнул, — Феликс надул новый пузырь. Видимо, опыт его ничему не научил. Лопнув, пузырь разлетелся в разные стороны и угодил Хенджину в копну длинных волос. — Ах ты сукин… — Хенджин тут же схватил Феликса за грудки и потащил на себя. Минхо оставалось лишь закатить глаза и уйти подальше от этого балагана. Вряд ли они снова примутся за придумывание детской дразнилки — если Минхо подает голос, к нему прислушиваются. Урок, усвоенный Минхо уже давно: чем меньше, тем значимей. И каждое его слово ценится. Этот дурацкий Джисон не давал ему покоя на протяжении всего дня. Он постоянно оборачивался назад, и поэтому не смотреть на Джисона было невозможно. Скорее всего, Джисона волновал Хенджин, изучавший его взглядом «ничего доброго не жди». Джисон и не ждал. Лишь боязливо жался к спинке стула, сведя носки школьных ботинок вместе. И столь же боязливо смотрел на приближающегося к нему Минхо. За те несколько часов, что Джисон провел среди своих одноклассников, он уяснил несколько вещей. Например, Сынмин вообще не тот, за кого себя выдает. Прячется от учителей в лапслоке. Все уроки он покрывал Джисона матом и шептал неприятности — Джисон отвечал. И может поклясться, что ответы его были весьма остроумны. Вот только произносил он их так тихо, что Сынмин не слышал и продолжал свою тираду оскорблений. Самым ярким человеком в классе, самым заметным и броским, был Феликс. Весь из себя и ничто. Джисону его жалко чисто по-человечески. Вроде не глупый парень, но думает о себе невесть что. «Я лучше всех», написанное косым италиком. И даже собственные друзья подшучивают над ним. Не в глаза (так было бы не обидно), а за спиной. Хенджин — второй по яркости, но первый по величине — Джисону не понравился сразу. От таких людей веет капсовым Я ЧМО, и в этом их призванье. Ожидания себя оправдали. Хенджин мизогинно шутил, слишком громко смеялся, отпихивал и приказывал. Все остальные зачем-то исполняли его желания. Все, кроме Минхо. Джисону все еще непонятно его присутствие в этой странной компании. Минхо постоянно лежит на парте или смотрит в окно — видно, что ему наплевать на учебу, но посещаемость портить не хочет. Хенджин разве что с Минхо уважительно разговаривает, поэтому Джисон мысленно помечает Минхо полужирным шрифтом. Относится к нему как к теневому булли. Но вот трубы играют вступление, фанфары гремят и прожекторы растворяют тень — Минхо вышел на сцену. — Я заберу? — он попросил стул у какой-то девочки, которая явно сидела на нем, потому что он был ей нужен. — Да, конечно, — девочка ретировалась к подруге в другой конец класса. А Минхо, придвинув стул к парте Джисона, сел и уставился тому прямо в глаза. Зашибись. Джисон знает, что последует за этим: сначала детские обзывательства, потом «встретимся за школой», после — недетский удар ногой. В живот, в спину, в грудь; главное — защищать голову. Плавали, знаем. — Привет, Бельчонок. Джисон прыснул. Едва слышно, как и все, что он делал, но рассмеялся. Полужирок, Пулькоги, Себум, Пузо, Гидрант (как это появилось, Джисон так и не понял), Пухло, Брюхан и еще тысячи прозвищ. Нелепых, как и сам Джисон. Но Бельчонок… Это что-то новое. Из-за его зубов? Но они вроде ровными стали. Брекеты еще в прошлой школе сняли. Вот только Минхо смутился или Джисону кажется? Наверное, до этого никто не смел над ним смеяться. И ведь даже ничего грубого не сказал. Значит, можно и посмелее? — А ты… — Минхо, — он протянул Джисону руку. Мда, не просто что-то новенькое, а какой-то рестарт. — Джисон. Я так часто сегодня повторял свое имя, что потерял его смысл, — а он был? Минхо покраснел. У Джисона рука такая маленькая и пухлая, будто и не рука, а ручка. И мягкая. Как, наверное, весь Джисон. Но, если присмотреться, у Минхо ладонь все же меньше. Мило. — Минхо? — Джисон склонил голову на бок. — Может, ты уже отпустишь? Черт. Минхо, как ошпаренный, выдернул ладонь из рукопожатия, ощущая, что та вспотела. Неловко. Джисон почувствовал? Заметил? Минхо странный, но не хочет, чтобы об этом кто-то знал. Он незаметно провел рукой по бедрам, пытаясь вытереть влагу о штаны. Минхо бешено силился сообразить, о чем вообще можно поговорить с Джисоном. А так хорошо начиналось. Минхо даже хватило отваги назвать Джисона Бельчонком. Вполне подходит под запросы Хенджина. — В общем-то, я хотел извиниться за Сынмина. — Шутишь? — Джисон усмехнулся. Минхо, блять, не пялься. — Если ты не смеешься, значит, нет. — Ну, было бы логичней, извинись Сынмин сам. А тебе, вероятно, что-то от меня надо. — Твой номер… — А вот эту мысль озвучивать не стоило. Ну все, Минхо, ты прожил не очень счастливую жизнь. И фразочка просто блеск, как в худших ромкомах, участником которых ты, Минхо, становиться не собирался. Ну так, напоминание. Поэтому исправляй это быстро. — Че, — у Джисона от удивления глаза округлились еще сильнее, и Минхо завис, пялясь на него. — Ну, ты говорил, что увлекаешься кукольным театром. И я тоже. Просто обожаю э-э… Пальчиковые куклы, да. И я думал, что ты, наверное, ставил какой-нибудь номер самостоятельно. И это… Я вроде как хотел бы увидеть его. Ну, твой номер. Потому что встретить человека с такими интересами очень сложно… — Минхо выдал свою речь на одном выдохе, но не торопясь и размеренно. Голова кружилась. Ужасная отмазка, просто отвратительная. Джисон рассмеялся. Наверное, даже громче Хенджина. Поэтому Хван, Сынмин и Феликс резко повернули головы в их сторону. Минхо, зло посмотрев на них, взглядом приказал отвернуться и продолжить свой тупой диалог. — Ты действительно подумал, что я хоть что-то знаю о кукольном театре? — Джисон провел ладонью по лицу, пытаясь успокоиться. Минхо тоже захотелось коснуться его лица. — Я же просто сморозил первый попавшийся бред. Хотел, чтобы учительница отстала от меня. — Ну, выглядело очень натурально. — А ты что, увлекаешься кукольным театром? — Минхо ощутил, что на Джисона готова нахлынуть вторая волна безудержного смеха. И ради нее он готов сказать «да». Но тогда эта ложь может ему дорого обойтись. — Даже не представляю, как этот театр выглядит. — И что ты тогда подразумевал под «твой номер»? Минхо хотел взвыть, потому что разговаривать с Джисоном все равно что играть в шахматы. А о них Минхо знает ровно столько же, сколько о кукольном театре. — Твой номер в рейтинге класса. Ну, в прошлой школе. — А тебе зачем? — прищурился Джисон. Кажется, он не поверил, а только сделал вид. Ну ладно, у Минхо хоть от сердца отлегло. И сразу же в этом самом сердце ухнуло что-то, как только Джисон подался вперед. — Ты боишься, что я смещу тебя с пьедестала? У тебя какое-нибудь первое место? Или все же второе? — Да нет. Четырнадцатое. — А у меня тридцатое было. Из тридцати, — Джисон хмыкнул. — Да ты же все эти интегралы-логарифмы сегодня на раз два щелкнул у доски. Ты учился в какой-то школе для гениев? — Если объясню, почему так случилось, подам идею твоим дружкам. Это прогресс. Минхо уже ставят выше, чем Хенджина и два его приложения. — Я не расскажу им. — Не верю, — таким, как вы, никогда. Звонок прервал все, во что мог вылиться этот разговор. — По местам! — скомандовал Сынмин, пытаясь хоть как-то оправдать роль старосты. Учитель в первые же минуты развел дикое занудство, вынуждая Минхо зевнуть. — О чем вы разговаривали? — Хенджин как всегда не вовремя. Но у Минхо есть одно уникальное знание. Если игнорировать Хенджина на протяжении пяти минут, он задает один и тот же вопрос с регулярной частотой, а после автоматически отключается (и ненадолго вычеркивает Минхо из списка друзей). Тишина от Хенджина и монотонное бормотание учителя вводят в транс. Минхо зачем-то мысленно возвращается к диалогу с Джисоном и содрогается каждый раз. «Твой номер» — черт, Минхо действительно идиот. А потом он застревает в вязком воспоминании: у Джисона теплые руки, прямо-таки горячие. И Минхо посмел осквернить их своими холодными потными ладонями. У Джисона такая же теплая улыбка. А вот усмешка — это абсолютно разные вещи — ледяная, острая. И усмехающийся Джисон какой-то резко изменившийся. От него во рту пересыхает и слова не произносятся. И взгляд у Джисона совсем не добрый. Добрым он кажется только поначалу, если не присматриваться. А Минхо, как идиот, пялился во всю. У Джисона глаза ехидные, хитрые, колкие. В них — клубящаяся чернотой озлобленность. Обида. И от этого кажется, что Джисон лишь притворяется тихим. Минхо таких не боится. Но он боится Джисона и того, что к нему ужасно тянет. Короче говоря, у Минхо проблема колоссального масштаба, которую зовут Джисон. Если бы он высказал эту мысль Хенджину, тот расценил бы ее как каламбур, потому что Хенджин придурок. И старается напоминать Минхо об этом каждый день. Причем совершенно неожиданными методами. Минхо понял, что вчера лучше было ответить на вопрос Хенджина: он обиделся не на Минхо, а на Джисона (вот такой Хенджин нелогичный и неправильный). И первое, что увидел Минхо, войдя в класс на следующий день, — Джисон с влажными растрепанными волосами. Он оттирал со своей парты надписи, но получалось не очень. Минхо заметил полустершееся «Жирохер», «Шлюшья свинья», «Не раздави никого своим задом», «Твоя мать с салом трахалась?». Остальные надписи читать не стал. И так ясно, о чем они. Но Джисон, наверное, уже запомнил все до единой. Минхо знал, почему у Джисона мокрые волосы. Он пытался отмыть их в туалете. Любимое занятие Хенджина и Феликса: высунуться из школьного окна и закидать кого-нибудь сырыми яйцами. Этот проступок не особо скроешь от учителей, поэтому и Хенджин, и Феликс уже в очереди к директору. А Сынмин обычно светиться не любит. Староста как-никак. Все исподтишка делает. Может, яйца купил или парту исписал. Хотя парта, наверное, коллективное творчество. Вокруг Джисона оцепила небольшое пространство толпа. Не только их одноклассники, но и ребята из других классов. Шепчутся, сочувствуют, смеются, снимают. А Джисон — странное дело — улыбается. И все трет и трет парту — без толку. — Разошлись! — Минхо протиснулся через многолюдность. Кто-то действительно ушел, но разогнать такую толпу Минхо не под силу. — Джисон, дай я тебе помогу. — Пошел нахуй, — выдавил тихо, сквозь улыбку. И ядом сочится. — Это уже не ототрешь, — Минхо знает. Девочка, на место которой пришел Джисон, пыталась. Вряд ли Сынмин купил новый маркер. — Джисон, давай сходим за другой партой, — Минхо схватил его за предплечье, пытаясь прервать бесполезные действия. — Я сказал, пошел нахуй! — Джисон резко вырвал руку. С его взгляда спала пелена, обнажая обиду, злость и отчаянье. Минхо отпрянул, и Джисон ударил, пробивая блок, который пытался поставить Минхо. Подался вперед, толкая и наваливаясь. Тяжело. Минхо сбросил Джисона с себя. — Что здесь происходит? — в класс, расталкивая толпу, влетел физрук. — А ну отпустили друг друга! — он схватил Джисона и Минхо за уши и поволок за собой. — Чтобы, когда я вернусь, все сидели в своих классах! Минхо мечтал о том, чтобы закрыть глаза и, открыв их, проснуться в своей постели. Просто отвратительный день, который, к сожалению, реальность. Минхо все же попробовал зажмуриться, но после, оглядевшись вокруг, увидел Джисона. Он на лавочке напротив. Хлюпал носом и все еще злобно поглядывал на Минхо, вытирая слезы тыльной стороной ладони. На второй же день получить такой подарок от одноклассников, а потом засесть в очереди к директору: Джисон — вот уж у кого точно день дерьмо. — Прости, — Минхо не помнит, сколько раз произнес это. Наверное, ровно столько же, сколько Джисон ответил: — Засунь свое прощение куда подальше, — он нервно тряс ногой. И Минхо заметил, что руки у него тоже дрожат. — Я не имею к этому отношения. Правда. И мне очень жаль. Я даже не знал, что они собирались сделать. Иначе я остановил бы их. — А ты останавливал раньше? Я уже наслышан о вас, — Джисон как-то выпрямился и сделался больше. Минхо же наоборот сжался, и Джисон почувствовал это. — Тебе действительно нравится изводить других? В чем удовольствие этих детских фокусов? В чем удовольствие ударить и задеть? — Я никогда не помогал Хенджину, когда он донимал кого-то. — Ты ничего не делал? Просто смотрел? — Джисон дождался, пока Минхо кивнет. — Просто смотрел… — откинулся на стену. — Просто, — и вот тут действительно разрыдаться хотелось. Потому что для Джисона нихера не просто. Он сменил восемь школ, и в каждой нашелся хотя бы один такой, которому просто. Джисон прошел через все стадии, злясь на себя за то, что он такой. На родителей — за то, что допустили это. На сверстников, у которых нескончаемый поток злорадства, облаченный в наивную жестокость. Когда Джисон оставлял нападки без ответа, было хреново. Когда отвечал — еще хуже. Этот Минхо странный. И у Джисона к нему лишь один вопрос: — Чего ты такой добренький, а? Минхо будто не услышал. Он вспомнил девочку, которая перевелась еще в начале года. У нее были толстые очки, за линзами которых она прятала легкое косоглазие. Но Хенджин заметил. Завел конвейер издевок. А однажды после физкультуры облил ее ледяной водой из шланга, повысив давление почти до максимума. Минхо лишь сказал, что идея не очень, но не остановил. Прижался спиной к кирпичу школьных стен, скрестив руки на груди. Смотрел и ждал, когда Хенджин наиграется. А после ушел. Что он ощущал в тот момент, сказать трудно. Вроде как неприятное чувство, когда опаздываешь и автобус все никак не едет. Идти на встречу уже не хочется, да и к черту автобус, но ждешь, ждешь, ждешь. А внутри — ничего. Минхо было наплевать на ту девочку — это он может сказать со спокойной душой. Но сейчас он смотрит на Джисона. Сердце бьется о голые ребра. — Добренький? — Минхо усмехнулся. — Сам не знаю, — почему ты вызываешь это. — Я вроде никогда злым не был. Ну вот. Сейчас Джисон начнет затирать про то, что равнодушие хуже ненависти и прочую чепуху. Но почему-то Минхо кажется, что Джисон так не считает. Что думает, будто равнодушие все же лучше. Как и бездействие лучше открыто проявленной жестокости. — Если ты не злой, то почему дружишь с Хенджином? — Джисон смотрит пристально, а Минхо опять медлит, любуясь им. — Дружу просто потому что, — иначе остался бы один. А Минхо боится одиночества. Быть одному — стыдно, жалко, уязвимо. Быть одному — стать тем, над кем можно издеваться. А Минхо не сильный, он не справится. Знает, потому что чуть не оказался на месте всех тех, кому заливают масло в рюкзаки. Если бы не Хенджин, все бы давно уже извели ранимого молчаливого гея Ли Минхо. Наконец их запустили в кабинет, и Минхо проводил выходящего из него Хенджина предостерегающим взглядом. Директор читал какие-то классические нотации о вреде колонии для несовершеннолетних, а Минхо образцово-показательно пропускал их мимо ушей. Почему Минхо добренький? Да потому что правило номер хрен его знает (у Минхо всегда было плохо с математикой): чем красивей человек, тем и отношение к нему лучше. Считаешь себя выше лукизма — врешь сам себе. Это на подкорке, на подсознании. А Джисон красивый. И Минхо свое равнодушие невольно закапывает в песок, в котором раньше страусом голову прятал. Мол, Минхо здесь нет, он вообще ни при чем и предпочитает молчать. Но тут вроде как любовь с первого взгляда нарисовалась. Сидит в столовой в полном одиночестве и поглощает этот отвратный рис (вечно он то недоварен, то наоборот). И молчать больше не хочется. Хочется вправить всем мозги, потому что как можно не понимать? Не замечать. — Теперь понятно, че он такой жирный, — Феликс без аппетита ковырялся палочками в чем-то, что должно было быть говядиной. — Если уж такое готов сожрать. — Отстаньте от него, — Минхо ткнул палочкой Феликсу в плечо. — Да мы особо и не пристаем, — Хенджин пожал плечами. — А что это такое утром было? — Ты про парту? — Хенджин оживился. — Так это не мы. Это кто-то из девчонок. Джиён, наверное. — А что ей сделал Джисон? — Заговорил с тобой, — Сынмин уже справился со своим обедом и придвинул к себе поднос Феликса. — Джиён же по тебе со средней школы сохнет. Когда в прошлом году про тебя слухи пошли, она три урока в туалете прорыдала. Мне Соджин рассказывала. Минхо, скривившись, повел плечом. Не самое приятное воспоминание. Он не знает, откуда у слухов ноги растут, но факт остается фактом: старшая школа встретила его липким шепотом за спиной. Кто-то предположил, что Минхо — гей. Предположение тут же преобразовалось в убежденность. Хуже того, это — абсолютная правда. И когда Минхо спрашивали в лоб, грубо и с отвращением, когда оскорбляли и толкали, он не находил, что ответить. Но появился Хенджин, сказал: «Минхо крутой. Въебу всем, кто не согласен.» Это оказало малый эффект на толпу, но большой — на Минхо. Его поддержали. Не кто-нибудь сахарно-мягкий и толерантный, не девочки, читающие порнографические недоразумения, а Хенджин — человек-нетерпимость, человек-презрение. Когда к Минхо подошли в следующий раз, он ударил. Раз, два — не мог остановиться. После Хенджин подхватил избитого парня и демонстративно поволок по лестнице на третий этаж. Макнув головой в унитаз, смыл бочок. Хенджина тогда чуть не отчислили. Даже дело хотели завести. Но он был горд и доволен собой. А к Минхо больше не лезли. Он не носил разноцветных значков, рос в плечах, грубел тоном. Приобрел угрожающую хмурость во взгляде. — Хенджин, поговоришь с Джиён? — Минхо не хотел и словом перебрасывать с ней. — А что мне сказать? — Что она не может трогать Джисона, потому что Минхо нужен его жирный зад, — Феликс испуганно дернулся, когда Минхо схватил его за воротник. — Все. Молчу-молчу. — Что, реально? — Хенджин усмехнулся. — Мне кажется, что у тебя неправильное виденье мира. — Так ты поговоришь? — Все для тебя. Эй, ты куда? — Хенджин удивленным взглядом проводил Минхо, который нагнал выходящего из столовой Джисона. — Я выяснил, кто сделал это с твоей партой. — Да мне как-то все равно, — Джисон продолжал идти, даже не обернувшись на Минхо. — Просто чтобы ты знал, это Джиён. — Не помню таких. — Для Джиён это было бы худшим оскорблением. В общем, Хенджин с ней разберется. — Что? — Джисон остановился как вкопанный. Сморгнул удивление, которое сменилось раздражением. — Зачем ты вмешиваешься сам, да еще и этого идиота приплетаешь? Что ты ко мне пристал, а? Хочешь медвежьих услуг мне оказать? Минхо мечтал, чтобы его огрели сейчас словарем, потому что ему срочно нужно было сказать хоть что-нибудь или драматично упасть в обморок, уходя от разговора. Но он только глупо таращился во все глаза. Джисон напоминает маленького зверька, который шипит и готов укусить, несмотря на то, что боится врага, превосходящего его в размерах. Минхо же ощущал себя гигантским опоссумом, который предпочел бы прикинуться мертвым, а не отвечать на вопросы Джисона. — Можно я скажу глупость? — Минхо пытался аккуратно подобраться к диалогу. Он еще понятия не имеет, что именно собирается сказать, но сомнений нет, это будет нечто тупое. — На предыдущие глупости ты разрешенья не спрашивал. — Наверное, я просто хочу найти с тобой общий язык? — Ты считаешь, что я общаюсь на языке глупости? И вообще, почему ты спрашиваешь у меня, чего ты хочешь? Ах да, сейчас Минхо подаст петицию своему сердцу: «Объяснись, пожалуйста, почему у тебя тахикардия.» Или направит прошение серому веществу в черепной коробке: «Сжалься и начни работать.» — Э-э… — Ладно, Минхо. Увидимся, когда ты со своими дружками устроишь мне очередную гадость. Детский сад какой-то. И словарный запас у тебя соответствующий. Джисон ушел, оставляя Минхо наедине с собой — худшее, что с ним могло случиться. И как так вышло, что Минхо поставил мат сам себе? ____________________ Джисон может назвать точные день и место, когда все пошло наперекосяк. Ему десять — обычный худощавый мальчик, который лет через пять должен стать похожим на своего отца (хоть так узнает, как он выглядел). Мама не взяла Джисона на кремацию того, что осталось от любимой бабушки. Дома пусто, внутри — тоже. И что-то смутное, далекое, подсказывающее. На столе — тайский погребальный ужин, чтобы отдать дань уважения традициям бабушки. Наверное, не стоило маме оставлять Джисона одного. Когда она вернулась, его долго рвало всем тем, что он успел съесть. А после это повторялось вновь и вновь. Джисон ел и его тут же тошнило, но вес почему-то прибывал. Мама сначала обрадовалась, что сын покрупнел, а когда ему исполнилось тринадцать, посадила на диету. Джисон, столкнувшийся лицом к лицу со сверстниками и их мнением о нем, не возражал. Дни слились в один: пробежка — школа — пробежка — обед — пробежка — спать. Мама старалась следить за сбалансированностью его рациона, а Джисон втайне бежал к унитазу и выблевывал единственное, что съел за день. Во время физкультуры Джисон упал и не поднялся под оглушающий хохот одноклассников. Голодный обморок и вес семьдесят четыре килограмма на рост сто шестьдесят девять. Джисон перестал расти и набирать, застрял, смирился — мама плакала, проклинала себя и следила, чтобы Джисон ел как по часам. Но окружающие не могли простить Джисону его вид. Смех, едкий и уничижительный, преследовал Джисона в школьных коридорах и снился в кошмарах. Джисон плохо спал. Тонул в тревожном ожидании следующего дня и застывал, лежа на кровати и изучая потолок. Время идет — и Джисон его не ощущает. Лишь собственную тяжесть, которая сливается с матрасом. Лишь синяки под лопатками, ноющие чуть меньше, чем синяки на животе — поэтому Джисон всегда спал на спине. И видел, как потолок течет мимо него. Все мимо. И Джисон лишний. Он сам так считает, но каждый норовит напомнить кулаком или словом. Матери особо не распространялся, но та рано или поздно замечала. Иногда рассказывали учителя, но никогда не вмешивались. Тогда мама срочно организовывала перевод. Очередная школа, и отвращение в глазах новых людей. Мама этим делала только хуже. Куда бы Джисон ни пришел, его не принимали. А так, хотя бы в мыслях, оставалось где-то фантомно-хорошее место, куда Джисон мог бы прийти и стать своим. Приходил — снова отторжение. Джисон — гангрена, гнилое место на чистом лице общества. В новой школе прежняя история. Бомба рванула в первые же дни, а потом почему-то стало тихо. Его никто не трогал, просто все игнорировали. Разве что Ли Минхо, но этот кадр — отдельный случай. Подозрительный, скользкий тип. Начинает разговор, потом вдруг замолкает, становится ужасно хмурым — уходит посреди диалога. Короче, с прибабахом. И непонятно, почему его не трогают. Наверное, прибабах слишком сильный. Это немного пугает. Джисон сидит в кинотеатре и рассматривает билет. Сеанс только через пятнадцать минут, торопиться некуда — тем более Джисона никто не ждет. Мама предлагала сходить с ним, но Джисону, честно говоря, просто хочется побыть одному. — Какие люди, — над Джисоном навис знакомый силуэт. — А ты чего так по-тихому слинял? Мы по тебе скучаем. Нет. О, мать твою, нет. Только не это. Джисон продолжил пялиться куда-то в пол, делая вид, что обращаются вообще не к нему. — Игнорируешь меня, а, Джи? — парень усмехнулся и наступил Джисону на ногу. — Просто не вижу ничего достойного просмотра, — Джисон вздернул голову, изучая неприятный оскал. Парень на слова был скуп. Протянул руку к Джисону, но тот успел дернуться в сторону. Приятелей рядом не видно, значит, не все так плохо. Джисон умеет давать отпор, пришлось научиться, но, когда число противников перевешивает, все его умения бесполезны. — Боишься? — парень расплылся в довольной улыбке и схватил Джисона за голову обеими руками, резко потянув на себя, намереваясь ударить лбом о свое колено. Джисон, вырвавшись, схватил его руку и, выкручивая, укусил. — Сукин сын! — пытаясь высвободиться, парень тянул Джисона за волосы, но тот лишь сильнее смыкал зубы. Наконец, разомкнул. — Ебнутый, — начал с отвращением вытирать руку о свою футболку. — Че, сдулся без дружков? — Джисон с не меньшей брезгливостью вытер рот ладонью. — Настолько жрать любишь?! — парень развернулся и ушел, не обращая внимания на посланный ему вслед средний палец. Черт. Джисон выдохнул, пытаясь унять дрожь в руках, размягчающую мышцы. Он чуть от страха не отключился, надо бы умыться. Только бы не разреветься сейчас. Джисон склонился над грязной раковиной общественного туалета. Он эту хуйню ненавидит. Какую именно? Кто же его знает. — Джисон? — Да как же вы меня заебали. — Эм, прости. Сушилка включена, я не расслышал. — Привет, Минхо. — У тебя все хорошо? — Секунд десять назад было лучше. — Эй, с чего вдруг обиды. Я ведь тебе ничего не сделал. — Слушай, Минхо, ты здесь просто так или по делу? — Джисон к Минхо относится с настороженностью. Почти. Потому что Минхо ему действительно ничего не сделал. Ни плохого, ни хорошего. — А по какой причине я могу торчать в кинотеатре? Вернее, в туалете кинотеатра. — Подробностей к уточнению не надо, — Джисон скривился. — Короче, пришел фильм смотреть, ну приятного тебе просмотра, — и вышел из туалета, чтобы скорее скрыться в приятном полумраке кинозала. Джисон прикрыл глаза и выдохнул, размякая в кресле. Немного душно, зато почти тихо и спокойно. Ему призраков прошлого сейчас даром не надо. Да и людей вообще. Зал почти пустой — будний день середина дня — Джисон сюда сразу после школы. Он не любит толпу, которая набегает ближе к вечеру и шумно хрустит попкорном. Еще больше Джисон не любит быть в толпе один. — Слушай, у меня есть к тебе пара вопросов, — Джисон уставился на садящегося рядом Минхо. — Ну так задавай, я себя телепатом не объявлял. — А ты читать не умеешь? Между строк. Или, я думаю, у меня на лице все написано. — Успокойся, я просто пришел посмотреть фильм. Ты не центр вселенной, — черт, Минхо, прикусить бы язык. — Ну так отсядь от меня. — Шутишь? Самая середина зала — лучший обзор, — Минхо устроился поудобней, следя за тем, как свет экрана скользит по лицу Джисона. Чертит мягкий абрис. Он не ожидал его здесь встретить и, честно говоря, предпочел бы не выставлять себя перед ним придурком. Потому что кто, черт возьми, ходит в кино один? Только жалкие неудачники. И Джисон. Который уже полностью утонул в просмотре. Минхо протянул ему попкорн. Джисон пожал плечами и запустил руку в ведерко. Минхо судорожно следил за экраном, отражавшимся у него в глазах. Лента прокручивается холодным бликом, огни взрывов растворяются карминовой мутью. Джисон, привыкнув к Минхо, безостановочно шутит, и Минхо отвечает ему вроде бы впопад, потому что Джисон продолжает смеяться. Замирает, выжидает, когда главный герой находится на грани жизни и смерти, хотя по классике жанра в подобных фильмах в мир иной отправляются только законы физики. Джисон повернулся к Минхо, у которого нижняя губа чуть опустилась, и легкая улыбка глуповато застыла. Титры полоснули светом по контуру губ. И Минхо совершенно неправильным взглядом смотрит на Джисона. — Если выйдет третья часть, я на нее не пойду, — Джисон встал с кресла, потягиваясь. — Но согласись, первый фильм был хорошим. А графика — вообще нечто. — Не знаю, я не смотрел, — Джисон пожал плечами. — Многое упускаешь. — Может, возьму как-нибудь кассету напрокат. — Зачем? У меня есть. Хочешь, хоть прямо сейчас посмотрим? Джисон не доверяет таким, как Минхо. Нет, нет и еще раз нет. Зачем он так по-доброму улыбается? — Типа, к тебе пойдем? — А почему нет? У Джисона причин для «нет» вагон и сотни две тележек. Но с Минхо весело, и Джисон давно уже не общался ни с кем так. Потому что никто не проявлял к нему ничего по-человечески дружелюбного. Но Минхо проявляет. Поэтому Джисон кивнул. Всего разок, честно-честно. А потом он ходит к Минхо так часто, что может по памяти воспроизвести каждый поворот от школы до его дома. У Минхо никогда не бывает родителей, но они точно есть. Квартира заставлена фотографиями счастливой семьи, сделанными совсем недавно. Минхо на них улыбается — не так грубо, как всем остальным — и не так странно, как Джисону. Минхо рассказывает о том, что он трус. В тот день видел, как парень подошел к Джисону и, считай, напал. Минхо хотел вступиться — он никогда раньше не дрался (Джисона этот факт удивил) — но хотел. А потом Джисон чуть не откусил парню руку. Минхо бы так не смог. Джисон тоже признается Минхо в трусости. В прошлой школе заводилой был главный отличник, которого родители, скорее всего, били за плохие результаты. Джисон, только переведясь, обошел его по половине предметов, а потом Джисона встретили за школой. Отличник — с битой, его друзья — с недобрыми намерениями. Джисону хватило пары поучительных ударов и встреч, чтобы согласиться писать тесты на минимальные баллы. Джисон, поджав хвост, сдался. Корил за нелюбовь к самому себе, потому что если не сам Джисон, то кто его полюбит? Этого Джисон рассказать не смог. А Минхо не нашел, что ответить Джисону. Долго изучал джойстик, водя по кнопкам большими пальцами. И так непонятно, тошно от самого себя — Минхо же видел вживую, как Хенджин измывается над кем-то. И иногда своими словами потакал. Но тут дело касается Джисона, и почему-то мысли перестраиваются в другом порядке. На каникулах Джисон ходит к Минхо почти каждый день, и Минхо боится, что Хенджин обнаружит это. Неясно, как отреагирует и каковы будут последствия. Минхо вроде как не отрицал перед ним своей симпатии к Джисону, но ведь Хенджин мог расценить ее как шутку. А если поймет: Минхо не шутил — что тогда будет? Тревога не дает уснуть, и Минхо хочет стать чуточку смелее, чтобы побороть ее. И в то же самое время Минхо в каких-то туманных грезах, а каникулы — беспрестанный поток смеха и кинолент. Кассетник чуть нагревается, часами прокручивая аниме и записывая воспоминания, наполненные Джисоном. Минхо нравится трепать его по голове, прочесывая густые, пушистые и погрубевшие от осветления пряди. Нравится щекотать его и спорить о сюжетах, о персонажах, но главное — не о реальной жизни (Минхо из которой все еще немного пугает и кажется неправильным). Наверное, из-за того, что Минхо видит Джисона каждый день, он не замечает в нем резких перемен. А тем временем Джисон медленно утекает. Мир вокруг кружится, как тогда, в тринадцать. Сначала неприятно и страшно — потом хорошо. Вместо первых недель школы Джисон уезжает с матерью на Чеджу (учителя отговаривали от поездки во вред учебе, но Джисон не знает, когда еще сможет выбраться; все-таки выпускной класс начался, а потом университет). Минхо без Джисона тяжко, и единственный, кто это замечает, — Хенджин. Он мается со скуки, подтрунивая над Феликсом. Получает тумаки от Сынмина. Сочувственно смотрит на Минхо. Джисон звонит раз в два дня из автомата, который находится рядом с небольшим домиком. Джисон с матерью сняли его по знакомству, и он прямо напротив моря. Каждый раз Минхо внимательно вслушивается в рассказы Джисона и в свист морского ветра по ту сторону. Сегодня Джисон звонит в последний раз, и послезавтра Минхо увидит его в классе. Конечно, не подойдет поздороваться, потому что у них так не принято. Они не выставляют хорошее отношение друг к другу напоказ, и Минхо это видится маленькой уютной тайной. — Знаешь, — Джисон затихает, — тут так холодно по вечерам. И ветер гонит морось с пирса. Я немного замерз. — Тогда лучше иди в дом. — По-приятному замерз, понимаешь? И легкость такую чувствую. Будто меня вообще нет или я — одно и то же с воздухом. Он тут резкий, — Джисон обрывает себя. Такое чувство, будто хочет еще что-то сказать. И Минхо ждет. — Не будешь смеяться? — Не могу обещать. Ты вечно что-нибудь такое выдашь, что я сдержаться не могу. — Ну и ладно. Смейся, — звучит притворно-обиженно. — Я соскучился. — Я тоже, — Минхо все-таки смеется. Вслушивается в шорох, который издают Джисон и ветер за сотни километров отсюда. А потом шепчет. Знает, что Джисон услышит, но надеется, что нет. — Ты мне нравишься. Джисон молчит слишком долго, но Минхо слышит его дыхание в трубку. Хорошо, что признался так. Вживую слишком страшно. — Ты ведь слышал, что обо мне говорят? — Минхо дыхание Джисона успокаивает, а молчание — гнетет. — Ну и не отвечай. Я знаю, что слышал. — Можешь повторить еще раз, — Джисон, кажется, шмыгнул носом. — То, что ты сказал до этого. — Ты мне нравишься. Нравишься-нравишься-нравишься, — Минхо напевает, краснея и прячась в капюшон толстовки, хотя он сидит в обнимку с трубкой совершенно один. Уши горят, и сердце вновь нестерпимо липнет к ребрам. — Нравишься. — Спасибо, — Джисон тоже шепчет, и Минхо не может разобрать его интонацию. Ветер стихает, его сменяют гудки. Минхо откидывается спиной на кровать, больно ударяясь затылком о спинку. Не настолько, чтобы до слез, но Минхо перекатывается на подушку, прижимая трубку к груди, и плачет. Он ничего не ждал от Джисона. Но маленькая надежда была. Воскресенье проходит незамеченным. Таким же, как Минхо в своем собственном доме. А в школе его встречает веселый Хенджин и треплется о чем-то неважном. Минхо же высматривает Джисона, но тот к первому уроку не появляется. И Минхо вновь хочется разрыдаться, потому что Джисон мог перевестись. Он говорит, что всегда уходил из школ без прощаний. — Извините за опоздание! — знакомый голос, звонкий и охрипший от быстрого бега, прорезает застывший класс. — Джисон? Видимо, хорошо отдохнул. Садись скорее и не мешай. Минхо смотрит на пшеничный затылок, ловит взглядом движения загорелых рук — после Чеджу кожа Джисона стала похожа на медовость сусального золота. — Офигеть он худой. Неприятный гул тянется по классу, встречая Джисона.