Разрешишь ли ты мне влюбиться?

Костя не мог найти себе места. Вот нельзя на десять минут оставить, все, испарился! Как будто он с крыши спрыгнул, встал, и пошел дальше куда-то там, куда-то далеко. Может, пошел со скалы прыгать, а в итоге ему камень на голову упал, и Влад умер. Нет, просто идеальный план суицида, который камень превратит в несчастный случай. Самому бы так… Он шатался из стороны в сторону по лестничной клетке, не зная, что теперь делать. Как минимум он больше не сможет смотреть в глаза Князеву и Горшенёву, а как максимум они его прибьют или отдадут на съедение панкам, что вполне возможно. Ему бы не хотелось портить отношения с родителями Влада, да и с Владом тоже. Да, признает, наделал делов. Разве ни у кого такого не бывает? Нет, не бывает. Ни у какого нормального человека друг не пропадает на пустом месте. Видно, есть какая-то причина. Но какая? Костя сам не понимал, как ещё на ногах держится. Голова сильно кружилась, все тело охватила слабость, а понимание того, что происходит уже два месяца било по вискам. Он сам не думал, когда оставлял Влада одного. Знал же, что белобрысый может набедокурить и ещё чего хуже. Он об этом не думал. Не хотел думать, наверное. Плотников вообще по жизни оптимист, старается о плохом особо не думать, но этот случай перевернул его жизнь с головы на ноги.

***

Это было давно, лет двенадцать назад, точно никто из ребят не помнит. Какая-то девочка, четырнадцати лет, с наушниками и плеером, в котором, по-видимому, играл рок, вышла из подъезда, прошла на детскую площадку, и уселась на качели. Её изумрудные глаза оглядывались, всматривались, как будто что-то искали. Мальчишки, как всегда, гоняли футбол, девочки играли в классики, а она одна сидела на качелях, раскачиваясь. Из наушников доносился не то хоррор, не то панк-рок. Видно, «Король и Шут». Её черная оверсайз футболка с логотипом этой самой группы скрывала худое тело. Шипы с браслета впивались в ногу, оставляя красные следы. Ремень стягивал талию, на которой висели черные, джинсовые, рваные на концах, шорты. Шнурки на потертых конверсах были как-то странно завязаны. Темные, на концах красные волосы, лезли в лицо из-за своей короткой длины. На левом виске почти полностью сбриты, от специального мелка полоса, а в языке и носу пирсинг. Сережки-кресты покачивались от ветра, а железные кольца звякали, ударяясь о дерево, из которого были сделаны качели. Она ещё раз оглянулась. Друзей у нее почти не было, все из-за музыкальных предпочтений. Многие слушали рэп, попсу, но никак не рок. В её направлении двигался белобрысый мальчик, который был чуть младше Жени. За ним шел парень, которому на вид лет шестнадцать — семнадцать. Она выдернула из ушей наушники и остановила играющего «Кузьму и Барина». Мальчики шли уверенно, именно к ней. Щас будут задирать, как всегда. — Пронеслось в голове девушки. Когда они подошли, то Женя тупо уставилась на них, а они на нее. — Привет, ой, Хой! — Вольфсон чуть не подпрыгнула от неожиданного «хой». — Давай дружить? — Белобрысый протянул руку. Девушка пожала ее. — Хой… — Она кое-как это из себя выдавила. — Садитесь, чего уставились? — Ей не нравилось, когда на нее пялились. Оба уселись. Тот, который младше, опять оказался рядом с ней. Он был довольно красивый: высветленные волосы, глубокие, зелёные глаза, худощавое телосложение, вздёрнутый носик. — Женя. — Влад, — он улыбнулся. — А это Костя! — Костя протянул руку, на что Женя сразу же ее пожала. Костя был почти полной противоположностью Влада: высокий брюнет, с карими глазами, прямым носом, но улыбался тоже, постоянно. — Сколько тебе лет? — В августе пятнадцать будет. — Вольфсон прыснула с удивленного лица Влада. — Вам обоим? — Мне семнадцать, этому двенадцать, в сентября тринадцать будет. — Плотников взъерошил волосы Коноплева, на что тот шикнул и ударил его по руке. — Ты старше выглядишь, я думал, тебе тоже семнадцать. Вольфсон тихо хихикнула. Ей часто такое говорили.

***

— Ни помнишь меня, Владенька, ни помнишь… — Она грустно улыбнулась, зарываясь в светлые прядки волос. — Такой же маленький ты, Владька, — Женя обняла его, прижимая к себе. Окровавленные руки оставили красные следы, уже на серой футболке. Влад шмыгнул носом. Теплое дыхание обжигало кожу шеи, заставляя щипать маленькие, неглубокие раны. Она поглаживала по спине юношу, а тот лишь тихо всхлипывал и утирал поступавшие слезы запястьем. В дверь постучали. Коноплев моментально слез с колен Жени, ничего не сказав. Вольфсон встала, подошла ближе и открыла дверь. Ей протянули две кофты, так же двое штанов и гитару. — Спасибо! — Она произнесла это как-то слишком радостно для человека, который торчит здесь уже не первый месяц. За бетонными стенами выпал снег. Уже октябрь, а они сидят тут с сентября. Не они, а Влад. Женя тут находиться дольше. Влад поежился от холода. Женя протянула ему кофту и штаны, после чего сама стала переодеваться. Коноплеву мгновенно сделалось теплее, но в сердце все ещё замер айсберг. Он хотел увидеть папу Мишу, папу Андрея, Костю, в конце-концов! Да, тут был уже давно, лет как двенадцать, но он так соскучился по родителям… — Сыграть что-нибудь? — Жека взяла в руки гитару, покрутила колки, после чего ожидающе смотрела на него. — Как хочешь, Жень, — Влад подтянул коленки к груди и обхватил их руками. Женя взяла первый аккорд и понеслось. — Город расколится на мериады зеркал! Рвутся в любовных пожарах петарды сердец… Стенка за стенкой, душа за душой, тоска. Тянет, в болотную глубь заколдованных мест! — Слово «заколдованных» напомнило Владу про песни родителей. — Я же тебя никогда никому не отдам! Белым сердечком плакали гордые льды… Наши тела бы могли отыскать по следам, если бы мы не забыли оставить следы! — Из глаз юноши покатились слезы, оставляя мокрые дорожки на красных щеках. — Дайте мне белые крылья, я утопаю в омуте! Через тернии, провода. Мне бы только б не мучаться! Тучкой маленькой обернусь, и над твоим крохотным домиком… Разрыдаюсь косым дождем. Знаешь, я так соскучился…

***

— Миш, — Андрей поглаживал того по голове, зарываясь пальцами в густые, темные волосы, перебирая их. — Найдем мы Владьку, обещаю! — Он и сам толком не знал, что делать. Он неимоверно скучал по сыну, по его ворчанию, по этому смеху и улыбка. Он скучал. Горшенев тихо всхлипнул и сильнее вжался в Князева. Его тело тряслось, било дрожью. Изо рта вырывался протяжный вой, а потом тихий шепот: я скучаю… Я его люблю… Мы же его найдем, правда? Андрей всё-таки решился и налил рюмку того самого коньяка, после чего развернул Мишку, поцеловал в макушку, а потом поднес к обкусанным, красным губам рюмку, содержимое которой быстро пропало. У самого Князева на глаза навернулись слезы. Он запрокинул голову назад, чтобы не расплакаться, чтобы быть сильнее, чем есть на самом деле. Он хотел увидеть сына, стиснуть его в объятиях и больше никуда без присмотра не отпускать. И самое интересное: когда о продаже сообщили группе, то больше всех засуетился Ренегат. Все остальные сожалели, поддерживали, а он остался в стороне с максимально напуганным взглядом. Могло это что-то значить? Конечно. Самыми понимающими оказались Маша и Балу — Маша утешала, приносила всякие успокоительные, не давала лишний раз повод для напряжения, лишнего переживания, а Балу, как узнал о Михином состоянии сразу примчался из Америки, явно надолго, даже, скорее всего, навсегда. Он давал возможность высказаться, выплакать все, что в тебе скопилось, он поддерживал морально, какую бы глупость кто-то из Князево-Горшеневых не сморозил. Миша продолжал плакать, но уже не так сильно, не так горько, что-ли. Наверное, алкоголь подействовал. — Дюш… — Что, Миш? — Андрей посмотрел в его карие, наполненные слезами, глаза. — Мы же его найдем, да? — Он умоляюще смотрел на супруга. — Найдем, Мишенька, найдем, не переживай. — Трудно было сказать «не переживай», когда переживаешь сам, да и наверное, похлеще его. Влад максимум в детстве, в торговом центре терялся, да и то его быстро находили. По-настоящему, вот так, надолго, никогда. Юноша очень любил родителей, никогда особо с ними не ссорился, старался не обижаться, если всё-таки попал под горячую руку разъяренного отца. Он действительно их любил, готов был жизнь отдать, только чтобы они не умерли. Всегда рыдал, когда папу Мишу увозили на скорой, давалось это очень тяжело как ему, так и Андрею. Жизни представить без них не мог, поэтому и не далеко съехал, всего-то на соседнюю улицу, где для родителей была отдельная комната. Там, конечно же, стояла довольно большая кровать, чтобы если что, можно было прийти ночью и улечься к Мише и Дюше. Горшенев опять всхлипнул, откинул голову на плечо Князева и задремал. По щекам все ещё струились слезы, но уже значительно меньше. Немного успокоившись, Андрей выпил ещё одну рюмку, крепче обнял Горшка и уставился в окно. Снег падал хлопьями, как будто белым одеялом оделся весь Питер. Он искал ответ: скоро ли это закончится? Когда уже они смогут обняться и все будет хорошо? Стоит ли надеяться и ждать? Или уже поздно? Он так долго просидел в раздумьях, что сам не заметил, как уснул. Снег все ещё падал, дети во дворе громко смеялись, кидались пока ещё рыхлым снегом и ловили ртом снежинки, как Влад в детстве. Сейчас все напоминало лишь о нем.

***

В полиции по поводу этого дела стоял тупик: весь город исследован, если не считать амбаров и гаражей. Всероссийский поиск объявлен, даже несмотря на то, что нигде на имя Влада билетов продано не было. В ближайших от Питера городов тоже ничего. Абсолютный нуль. Просто ничего. Как будто сквозь землю провалился, честное слово! И главное: ни с кем не ссорился, с родителями идеальные отношения, врагов нету. Кто мог похитить? Или же он сам сбежал? Все это остаётся загадкой, все отделы ломают над этим головы. Тут явно замешаны чертовы амбары и гаражи. Главной на это дело поставили Анну — участковую той местности, где гуляли Влад с Костей. Так же ее стажёр пытается нарыть информации о Сашке Леонтьеве, мало ли. Горшенев Коноплева никогда к нему на пушечный выстрел, не подпускал. Знал ведь, что тот глаз на Андрюху положил, вот и боялся, что с сыном что-то сделать может, а к остальным ребятам — пожалуйста. Наверное, в этом тайна и храниться. Правда, никаких доказательств. Опять тупик. Девушка вздохнула и пошла вместе со стажёром на обход. Может, увидит чего интересного. На ее темные волосы падал снег, голубые, как летнее небо, глаза, слезились от обжигающего, холодного ветра. Парень шел сзади, постоянно оглядываясь по сторонам. Не ясно, что будет впереди. Явно что-то не очень хорошее. Хотя, кто знает, кто знает. Не нам решать, кто останется, кто уйдет. Не нам решать судьбу, не нам знать правду, не нам быть нужными, ведь почти всем на твои проблемы посрать — этот урок усвоен с самого детства. Делай что хочешь, но за рамки не выходи, а рамки узкие, что даже спишь ты до определенного времени. Учись сам, делай сам, решай сам, думай сам, все сам.

***

Женя доиграла песню и отложила гитару. Влад плакал навзрыд. Было сложно вспоминать о родителях, когда ты хрен знает где, без связи, просто с ничем. Ты пуст. Твое моральное состояние полностью убито, больше нету смысла жить. Главная цель жизни — проебать ее, успешно достигнута. Goodbye, ёпта! Сейчас хотелось лишь двух вещей: либо встретиться с родителями, либо умереть. Желательно быстро и безболезненно. Чтобы не мучатся, а спокойно уйти на тот свет, с чувством выполненного долга. Да, жизнь получится короткой, но зато какой!

***