Витсена

29 мая 1812 года.

В Заседательном зале Андреевского дворца собрался весь Государственный совет. Ночь никак не влияет на дух и присутствие его членов. У всех тех, кто сейчас принимает участие в попытках спасти империю, день смешался с ночью, ночь со днем, и они уже особенно не пытались придерживаться распорядка дня. А распорядок дня очень важен, особенно людям в их возрасте. Не станут же они при приглашении посещать ночные балы, переходящие в обсуждение разных тем за столами: по статусу не положено. А отказываться ото всех дневных балов — моветон. Так не стоит поступать, как бы ни хотелось. В военное время, может быть, и прощается, но люди-то запоминают и откладывают до следующего бала мысль, кто был на предыдущем, а кто отказался. За большим столом сидят все члены Совета, перебирая кто бумаги, кто письма, кто депеши, и ждут, пока Андрей станет их о чем-то спрашивать, уточнять тонкости и выслушивать мнения. Но он молчит, стоя со сложенными за спиной руками у окна. Значит, ему не требуется чужих мнений для принятия решения — Совет созван в Заседательный зал для объявления, а не для обсуждения. В свою очередь, Велесский остается возле императорского кресла — будет не совсем хорошо, если он пойдет при всех говорить (возможно, переубеждать) с Андреем, — и сжимает его спинку пальцами — он сам не знает, что сейчас скажет Андрей, потому так взволнован. Они впервые не обсуждают решение заранее, и Велесский уверен в том, что последнюю точку в размышлениях Андрей ставит именно сейчас, высматривая что-то в темноте императорского сада. Ему не стоит бы принимать такое решение в одиночку, но он самодержец и может позволять себе все то, что посчитает правильным. Здравый император приносит посредством такого выбора только пользу, больной же — развязывает войны, устраняет неугодных, укрепляет свою власть и строит пятый по счету дворец для себя. Андрея от сворачивания курса удерживает не только внутреннее желание быть лучше, быть выше покойного отца, но и Велесский. — Господа заседающие, сегодня, в эту ночь, я благодарен Вам за то, что Вы явились. — Андрей отходит от окна, оставляя ставни распахнутыми, и осматривает всех присутствующих таким взглядом, словно видит их в последний раз. — Решение далось мне с трудом, но я надеюсь на Ваше благоразумие и понимание. Вы можете открыто меня осудить после предания его огласке, но изменить его никто из Вас не сможет, я не пропущу редакцию в дальнейшую разработку правом, дарованным мне Богом. Я, император Всероссийский, в здравом уме и памяти находящийся, принимаю решение отказаться от выгодного брака, предложенного мне польским королем, и с храбростью и мужеством давать бой врагам, пришедшим, чтобы убивать наш народ и забирать наши территории под свое влияние. Мы будем воевать с Турцией и Княжеством Румынским столько, сколько позволит нам Бог. Я все уже решил, попытки переубедить меня бесполезны. Я не отказываюсь от ответственности за принятие решений, но судить меня будет лишь Божий суд, перед коим я когда-то точно предстану нагим. И не сносить мне головы, если я откажусь от своих слов, произнесенных во время моего вступления на российский престол. Я есть император России, я буду принимать судьбоносные решения. Если я чист и бел перед Богом, то он услышит, позволит сохранить народ, страну, земли и возвысит нас в глазах ныне отстраненных стран. У всех присутствующих на лице предсказуемое удивление, застывшее, кажется, на их лицах до конца их дней. И только Велесский, все так же стоящий возле пустующего, одинокого, будто человека вовсе нет, кресла, выражает меньше остальных эмоций — да, он удивлен до глубины души, но при этом он боится думать о последствиях. Он думает о том, что Антон будет счастлив и станет еще больше хотеть быть на него похожим, что им предстоят трудные времена, что решения придется принимать быстро, четко и бесповоротно. — Я дал клятву перед своим народом, и я пронесу ее до момента, пока меня не отправят в гробу к моим величайшим предкам... Не всем, конечно, дано быть величайшими, но все-таки для словца. — Ваше Величество, но ведь у империи мало шансов на победу без вмешательства Княжества Польского. — Переговоры с Княжеством Польским я требую продолжать. Пускай этим займутся Его Сиятельство Иван Иванович и Его Сиятельство Константин Данилович. Несмотря на бедственность положения, я жду от Вас, господа, результатов. Империя-то перенесет эту войну, вопрос лишь в том, перенесем ли ее мы с Вами? — Ваше Величество. — Велесский знает, что любое возражение сейчас будет приниматься как попытка осквернить вечную честность и знание дела императором, но все же берет слово как самый осознающий и приближенный к душе. — Для меня и, я питаю надежды, для всего Государственного совета будет честью поддерживать Ваш курс, каким бы он ни был сейчас. Ваше решение видится мне частично верным, но я, в свое время давший клятву служить Вам верою и правдою или не сносить головы, предав, поддержу его, и пусть судьей мне будет Всевышний. — Мне неясны мотивы Его Величества, но, я уверен, никто из нас не может идти против Его Величества. — Председатель Политического комитета, Роман Алексеевич, поднимается и склоняет голову в знак верности и уважения. — У Вас, Ваше Величество, скорее всего, достаточно поводов для такого решения. За ним поднимаются остальные: кто-то нехотя, кто-то с огневым удовольствием быть участником таких страшных исторических событий, кто-то растерянно — и повторяют знак верности и уважения, склоняя головы. То же самое проделывает и Велесский, не отходя от императорского кресла и аккуратно касаясь его спинки пальцами. Андрей окидывает взглядом склоненные перед ним головы, цепляется за каждую макушку и мысленно просит Бога подать знак, если среди присутствующих есть предатель или имеющий мысли против него. Доверие есть к каждому из присутствующих: к кому-то в большей степени, кому-то в меньшей. Но, как известно, доверяй, но проверяй. Дольше всего Андрей смотрит на отлично знакомый, уже родный затылок, приближаясь к Велесскому, и в последний момент сдерживает порыв сказать ему что-то сейчас. Молча он садится в выдвинутое кресло и начинает принимать доклады от всех членов Государственного совета, которые хотят о чем-либо известить императора. С началом войны бумаг стало в десяток раз больше, и в них можно было утонуть, если собрать их в одной комнате. — Господа, будем сражаться не за свои блага, а за честный наш народ, и пусть Бог будет с нами.

***

30 мая 1812 года.

Народ, желающий посмотреть в день принятия важного решения на самого императора, интересующийся его заявлениями и готовый ранним утром приехать к зданию Государственного совета в центре Москвы, занимает всю площадь перед и уходит куда-то в прилежащие к этому месту улицы. Некоторые за неимением страха оказываются на крышах зданий поблизости, многие приходят к знакомым, которым за имением статуса надлежит жить в самом центре столицы, с выходом окон на второе в империи здание. Императорский каретный состав прибывает к зданию Совета в тот момент, когда площадь уже забита людьми, и гвардейцы из императорской охраны, не слезая с лошадей, требуют от стоящих расступиться и пропустить к подъезду. Сегодня Андрей едет в карете один, решив, что народ должен воспринять лишь его как принявшего это решение. Антон остается во дворце, чтобы правильность или неправильность принятого решения не рухнула на его плечи в будущем, а Велесский с пониманием остается в своей карете, всегда имеющейся в составе. Идя по лестнице, Андрей чувствует себя обнаженным — в спину смотрят сотни глаз, доверяющих ему свою жизнь и принимающих все его решения. Будь он плохим императором, его бы сейчас могли убить выстрелом в спину из толпы. Двери перед ним распахивает пара швейцар, он в них входит в одиночестве и скрывается на лестнице, ведущей прямиком к балкону для озвучивания решений людям. Обычно решения и указы печатались в газетах и распространялись между людьми естественным путем — через разговоры и чтения публицистики. Это же решение Андрей решает объявить людям самостоятельно, чтобы увидеть их лица в момент оглашения и понять, насколько просчитался. Конечно, сотни, а может и тысячи, людей совершенно точно не отражают полной картины, но иначе поступить Андрей не может: ему необходимо это. В отличие от своего отца, Андрей хочет принести своим правлением народу благо, пускай и некоторые его решения больно бьют по ним, при этом поддерживая империю или налаживая тот или иной вопрос. Иногда он плохой император, но хороший отец, не повторяющий чужих ошибок. И Андрею это оказывается важнее в данный момент, потому что он помнит свое прошлое и не осмелится пустить по тому же пути единственного сына. Он не может не быть хорошим отцом в этой ситуации, это его боль и только его вина. — Сегодня я прибыл в Государственный совет, чтобы объявить о принятом ночью решении. Я хочу, чтобы мой народ услышал эти слова из моих уст и мог передавать их в том же толке. Я, император Всероссийский, сделаю сегодня важное для империи заявление и рассчитываю на вашу поддержку. Все жители Российской империи уже знают о том, что на наши южные территории посягнули турецкая и румынская армии, объединившись ради захватнических целей. Лично мне принадлежит решение, отвергающее брачный союз Его Императорского Высочества Антона Андреевича Первого с уважаемой мною и вами Ее Светлостью Генрикой Блюмен-Ковальской, дочерью великого польского государственника, сподвижника польского короля, Его Превосходительства Витольда Ковальского, к которому я питаю бесконечное уважение. Не относите это решение к решениям Государственного совета, пусть только меня накажет Бог, если это решение приведет к ужасающим ум последствиям. Повторюсь, я, Всероссийский император, отказываю Княжеству Польскому в заключении этого брака и питаю надежду на продолжение переговоров. Письмо, в котором имеется объяснение и обращение к польскому королю, я здесь и сейчас отдаю своему посыльному, который направится прямиком в польскую столицу, в Варшаву. Пускай победа в новой войне между Российской империей и Турцией, нашедшей себе союзника в лице Княжества Румынского, будет за правдой и честью. Моими указами люди, страждущие и имеющие убытки от начавшейся войны, будут поддержаны Финансовым комитетом Государственного совета Российской империи. Пусть солнце светит нам ярче, чтобы тьма не одержала победы. Люди, внимающие его словам, гудят, удивившись, а потом, все-таки примирившись, хлопают в ладони, и ему вдруг становится ясно — от этой части народа не стоит ждать той оценки, за которой он здесь. Ему не будут противоречить, чтобы не разгневать. Приехал бы он к крестьянам или к глубиночным дворянам, так обязательно бы услышал ласкового русского словца и осознал, что некоторые думают о нем на самом деле. В иллюзиях, несмотря на происходящее, он не живет — будь перед ним крестьянин, выехавший в Центральную Россию только из-за начавшейся войны, аплодисментов бы не было.

***

— Ваше Величество, к Вам Его Высочество. Андрей поднимает взгляд на вошедшего со стуком камердинера, отстраненно кивает и продолжает вчитываться в документ, переданный Финансовым комитетом для ознакомления с предложениями о восстановлении экономического положения в империи. Потрясений сегодня меньше, чем вчера, но он отлично понимает, что впереди еще целый день. А еще он замечает за собой некоторый слабый страх перед всеми письмами, которые ему приносят. Вдруг опять огромные потери и отступление вглубь империи? Вдруг снова беды? Вдруг вновь предстоят трудные решения, которые ему придется брать на собственные плечи? — Papa, я не помешаю? — Садись. — Жестокость в голосе не только из-за последних разговоров, но и из-за общего состояния. — Я хотел сказать вам спасибо за то, что вы отказались от этого ужаснейшего брака. Я... Мне стыдно за то, что я смел думать этой ночью, ожидая вашего решения. — И что же ты думал там себе ночью? — Что не хочу быть таким же императором, как вы. — И сейчас думаешь таким же образом? — Нет, Papa. Я хочу извиниться за чрезмерную эмоциональность и неумение строить диалог, как тому меня учили. Я повел себя не как цесаревич, не как будущий император, и мне важно ваше прощение... — Антон выглядит потерянным, совсем поникшим, будто он действительно очень сильно виноват во всем, что вокруг происходит, и его такого Андрею даже становится на мгновение по-отцовски жалко. Антон совершенно не похож на того человека, который станет извиняться, не признав ошибки, даже если того требует положение или желание чего-то заполучить. И при этом он все-таки больше похож на аленький цветок, чем на железную розу, которая приделана к внешней стороны его главной кареты: он рос при любящем отце и не слушал, что он является полным ничтожеством. Андрей же именно в таком обращении был взрощен, потому ошибок допускает меньше — во всем. — Я на тебя обид не держу. Извиняйся перед Алексеем Александровичем, именно ему особенную боль принесли тогда твои слова. — Где я смогу его найти? Он обычно с вами, и я питал надежду застать его у вас и сейчас... Чтобы извиниться, как следует. Он многое делает для меня, он любит меня, и мне совестно, что я так отношусь к его любви и опасениям за меня. Я должен извиниться сегодня же, иначе я больше не засну. — Спроси у камердинера, он тебя проводит. — Не все же Андрею знать, где сейчас находится Велесский, да и лирическое отступление он пропускает и не комментирует, чтобы не давать ложных надежд по поводу извинения или неизвинения от Велесского. Антон не торопится уходить, складывает ладони на столе и выжидающе смотрит на отца. Между ними нет чересчур тесной связи, но при этом они намного ближе, чем все прошлые императоры и императрицы с цесаревичами и цесаревнами. Когда взгляд Антона становится тяжелее и задумчивее, Андрей отрывается от бумаг перед собой и поднимает на него глаза, склоняя голову к плечу в вопросительном жесте, мол, «зачем так смотреть?». Они молчат еще с минуту: ни один не решается заговорить первым, пока Антон не вздыхает и не переплетает свои пальцы, лежащие на столе, друг с другом. — Почему вы так поступили, Papa? Вопрос не то чтобы ставит Андрея в тупик, просто звучит слишком рано и слишком провокационно для него. — Этот поступок открывает меня как плохого самодержца, но хорошего отца, не правда ли? Как ты считаешь? — Да, я вижу это именно так, как вы сказали. Что вас подтолкнуло к этому решению? — Антон хочет докопаться до правды, чтобы принять ее к сведению. Прищурившись с подозрением, Андрей внимательно осматривает его лицо, переводит взгляд от одного глаза к другому, хмыкает с каким-то понятливым выражением и отвлекается на портрет отца, висящий в кабинете на стене и вечно наблюдающий за ним стеклянными глазами. Традиция, но с каждым новым поворотом на пути империи Андрею становится тревожнее от взгляда с портрета, словно глаза на нем не стеклянные, а осуждающие. К счастью, от отца в Андрее меньше, чем от матери, и реформы им были схвачены в самом начале правления. Мать-австрийка сумела в свое время заложить что-то иное в нем, и отцовская жесткая рука не так сильно сказалась на нынешнем императоре. Или же отец так сильно своим поведением влиял на ненависть к застою и традиционализму? Размышления в свое время привели Андрея к тому, что и от Анны Федоровны в Антоне много. Больше, чем хотелось бы ему. И все-таки Антон и лицом, и характером скорее в отца, чем в мать-бунтарку, лишившуюся жизни из-за своих настроений. Хотя, конечно же, в слухи верить нельзя, может быть, в тысяча восемьсот десятом году во время восстания в Усть-Абаканском поселении убили и не ее. Андрею сейчас уже совершенно безразлична ее судьба. — У меня оказались принципы, которые я не смог перешагнуть во благо империи. Пусть меня судят в будущем те, кто займутся изучением нашего времени. — Антон молчит, и Андрею, не желающему прерывать разговор за имением стремления дать ему еще истин, приходится продолжить. — Тебе еще предстоит это понять. Задача императора — всеми силами сохранять империю и поддерживать ее народ. Но это мое решение направлено на худшие исходы лишь из-за того, что я давал сам себе клятву поступать с тобой по чести и ощущениям. Я все это проходил, я стоял с нелюбимой женщиной перед Его Высокопреосвященством, и рука не поднялась согласовать это для тебя. Сначала это безразлично, потом же это в тягость... Я не считаю верным нарушать чью-то свободу, если я уважаю свою. Меня этому научил в свое время Его Сиятельство Павел Петрович, я надеюсь, и тебе он это объяснил. Ценящий свою свободу не сможет покуситься на чужую. — Разве император изначально не отнимает свободу своего народа? Когда становится императором? — Если тебе интересно подискутировать на эту тему, то приходи позже. — Андрей окидывает взглядом бумаги перед собой, указывая на то, что он имеет занятость в этот момент и не может полностью отдаваться спору, и возвращается глазами к Антону. — А у тебя есть еще неразрешенные вопросы, если я правильно понимаю твой настрой. — Да, — кивает Антон и тут же задается вопросом: — Я могу прийти к вам позже? — Разве что, вместо сна приходи, я тебя дождусь здесь. — Буду, Ваше Величество. — Антон поднимается с играющей (от того, как ловко он в конце диалога вворачивает великолепно звучащее обращение) улыбкой, кивает благодарно, сдерживая сияние зеленых настолько, насколько и у отца, глаз, и идет спиной к двери, к которой, приблизившись, приваливается и в которую выходит, еще одним кивком попрощавшись и взглядом поблагодарив швейцаров за бдительность во время службы. Андрею нравится мысль, что он вырастил такого сына, который, возможно, будет лучшим императором, чем он сам. Вероятно, он не увидит этого, но такая возможность есть, хоть никто из прошлых императоров и императриц не передавал власть самостоятельно, а правители сменялись через смерть. И так случалось, что императорами становились уже во взрослом возрасте, что не давало им надолго оставаться на престоле, а Андрей взошел на престол в тысяча семьсот девяносто шестом, том году, когда ему исполнялся двадцать один. Вряд ли его хватит на то, чтобы оставаться императором до самой смерти и передать престол уже взрослому, а, быть может, стареющему, наследнику. Антон неглуп — и это лелеет мысль о том, что в случае смерти (внезапной, своевременной, любой) Андрея империя не останется без правителя. Обдумывая это, Андрей берется за указ Армейскому комитету явиться во дворец на очередное заседание и не сдерживается от вполне своевременного вопроса. Нужно понимать отсутствие успехов и представлять себе ближайшее будущее. Он пишет: «Армейскому комитету, заседающему при Государственном совете, председателю Армейского комитета и представителю Армейского комитета в Государственном совете Владимиру Павловичу Веренцову от императора Всероссийского, великого князя Андрея Андреевича. Сетуя на положение нашей армии у южных границ, я, император Всероссийский, приказываю всем членам Армейского комитета явиться сегодня же в Андреевский дворец для проведения внеочередного заседания. Меня как командующего и ведущего интересуют Ваши мнения о нынешних событиях и ответ на вопрос, может ли армия Российской империи спустя некое загаданное время атаковать захваченные территории и вернуть их на Родину? Если уж захваченных территорий будет больше, то каковы предложения Армейского комитета об их возвращении в состав Российской империи и каковы шансы для их возвращения? Данные вопросы вне Комитета приказываю не обсуждать, сохранять полную секретность и таинственность во благо наших с Вами действий и помыслов. Ни единой душе не раскрывать толка нашего заседания. С уважением и благодарностию, Андрей Андреевич, император Всероссийский».

***

Когда Антон пытается найти Велесского через камердинера, тот посылает его обождать и назначает им встречу в императорском саду, в одной из десятков беседок. И только спустя полчаса Антона приглашают пройти в нее, потому что Велесский свободен от своих дел и согласен на прием. Не то чтобы Антону, наследнику престола, цесаревичу, нужно это согласие, просто Велесский всерьез может отказаться, сославшись на массу причин: от занятости службой до нежелания — и не явиться. Это не является дурным тоном лишь потому, что Велесский может еще таить обиду или планировать отдых: он-то главный государственный советник, ему допустимо. Так выходит, что Антон с десять минут ждет его, рассматривая отлично знакомый сад и дымящийся чайный набор на столе перед собой, вслушиваясь в настороженный, тихий шорох листьев и ради собственного успокоения пытаясь припомнить обивку диванов и кресел в других беседках — получается с трудом, мысли заняты не тем, и из воспоминаний ничего не поднимается, кроме тех моментов, когда он и еще несколько дворянских юношей сбегали к императорскому озеру и проскакивали как раз мимо этих беседок. Время было другое, и его действительно не хватает сейчас. Впрочем, уже эти размышления прерываются. — Давно ждешь? Антон вздрагивает, выпрямляет плечи и качает головой, выпадая из мыслей. Вопрос звучит в голове снова, но в суть он вникает только спустя несколько секунд и, помедлив, отвечает: — Нет, Ваше Сиятельство. Сядете? Ответа не следует (во-первых, ему не нужно приглашение, чтобы сесть, потому что даже при стоящем Андрее он иногда остается в сидячем положении, во-вторых, Антон сейчас является тем человеком, который вызывает смешанные чувства), Велесский молча опускается на противоположное Антону кресло и откидывается на спинку, ослабляя пуговицы на бордовом жилете, поверх которого обычно носят жюстокор или камзол. Обычно — не всегда про Велесского, и Антон особенно не удивляется. Если бы Велесский был бы обыкновенным, то он не был бы Велесским в полной мере. Стоит слуге подняться, разлить чай, откланяться и тому, и другому, и уйти в отдаление, чтобы не мешать разговору, Антон начинает: — Я хотел перед вами извиниться, Алексей Александрович. Я повел себя не в меру эмоционально, забыл про ваши чувства, про вашу поддержку, и это привело к нежеланным мною последствиям. Я всегда вас уважал и считал едва ли не примером для подражания, но в тот момент не смог совладать с собой, как положено наследнику, и оскорбил вас. Я считаю своим долгом объясниться с вами, иначе мне будет плохо спаться сегодня. — Ваше Высочество, вы же будущий наследник, разве комильфо извиняться перед главным государственным советником? — хмыкает Велесский, и по одному только обращению ясно, что он далеко не отходчивый в подобных вопросах. — Ваше Сиятельство, вы все еще таите обиду? Я действительно не хотел, я так не думаю... — Антон начинает оправдываться, посчитав, что только этим способен выровнять их отношения. — Я шучу, Ваше Высочество. — Оставив короткую улыбку, Велесский поднимает чашку вместе с блюдцем и подносит к губам, отпивает, а затем продолжает с уже более спокойным лицом и расслабленными бровями, аккуратно лежащими над глазами. — О чем ты хотел говорить? Ни за что не поверю, что ты пришел ко мне лишь извиниться. Тем более, я знавал тебя еще ребенком, потому могу определить без трудности твои эмоции. — Разве правильно угадывать эмоции, когда я сам должен решать, делиться ли ими или нет? — Все мы не без греха, разве ты так не считаешь? — Считаю, конечно считаю, — Антон задумчиво-клишированно кивает. — Я хотел поинтересоваться у вас о Papa. Почему он поступил так? Вы его уговорили? Каким образом? — Для начала, давайте перейдем в толк совсем-совсем личного разговора? — И, получив согласный кивок, Велесский продолжает и не отрывает от Антона внимательного, почти что отцовского взгляда. — Я не уговаривал его, мы всего лишь обменялись мнениями, а затем само решение — только его помыслы. Я могу предположить, почему он так поступил и что стало последней причиной рассудить именно так, но действительных причин указать не могу. Антон смотрит с вопросом в глазах, призывая Велесского продолжать говорить и делиться своими мыслями столько, сколько он считает необходимым для общего понимания положения. И этого достаточно. — Он не хочет быть похожим на своего отца, полностью не уважает его решения, как бы ни пытался показать обратное, и не видит в тебе, Антон, себя. — Оставляя блюдце с чашкой на столе, Велесский загадочно ведет плечами, приподнимает уголки губ в цветущей улыбке и одаривает Антона не менее заинтересованным, чем минуту назад, взглядом. — Ему не хочется, чтобы это решение принималось им в отношении тебя. С ним такое было, и он как вкусивший горечь не хочет, чтобы кто-то вкусил ее тоже, тем более, когда этот кто-то — его сын. Понимаешь меня ведь? У него... остались неприятные воспоминания, связанные с тем выбором твоего деда, Андрея Алексеевича. И я знаю, что он давал себе клятву не поступать так с тобой. Все это простая психология. Будь у него другой отец, может быть, ты бы уже был женатым мужчиною. — Вы думаете, за этим его решением нет корысти? Может быть, есть что-то, о чем вы еще не знаете? Он же может скрывать, утаивать от вас? — Вряд ли он мне о чем-то не рассказал. — Велесский тут же исключает этот вариант, будучи уверенным в полном доверии между ними. — Сейчас не время скрываться и таить, мы ведь государственными делами занимаемся, а не сплетни плетем, как это делают дамы при дворе, и не ищем интригу поувесистее. Тем более, а к кому бы он пошел за советом, если не ко мне? — Это уже вопрос, косвенно повышающий самооценивание Велесского. — Тогда причина этого решения только одна? Его нежелание того, чтобы я повторял его путь? Его опасения за меня? — Я считаю, что это именно так. Он не советовался со мной, принимая окончательное решение, и, признаюсь, я был даже удивлен, услышав его. Не то чтобы я сомневался в его сердечности, просто такое решение легко не дается в военное время. Цени решения своего отца, Антон. Ты уже далеко не ребенок, должен же понимать их вес. Антон только кивает, подобно европейской кукле на шарнире, разглаживает пальцами складки на светло-голубых брюках, затем берется за чашку чая, пьет, пытаясь тем самым сгладить неловкую паузу, и наблюдает за спокойствием Велесского. Ему с момента первой встречи с ним казалось, что только исключительные случаи пробьют его внутреннюю броню и заставят показать весь спектр ярких эмоций. Уже тогда Антону, еще юному, хотелось иметь такое же качество. Несмотря на внешнюю непробиваемость, есть свои болевые точки у Велесского, и отрицать это Антон больше не может, но его основательное спокойствие очевидно прекрасно, привлекает к себе внимание и завораживает, требуя неотрывного взора. Кажется, чем старше Антон, тем больше он понимает выбор своего отца. Он, конечно, смутно помнит Велесского в самой-самой молодости, но уверен, что тогда, еще до военной травмы, он был не менее прекрасен и интересен, привлекателен и роскошен умом и сердцем. Одно из первых воспоминаний о Велесском у Антона таково, что он фехтовал с ним, подсказывая и все равно не поддаваясь, как то бы делали любые другие соперники, например, преподаватели или приезжие друзья отца. Именно Велесский настоял на том, чтобы Андрей не растил Антона в тепличных условиях, укрывая чрезмерной опекой, как привезенный из-за границы цветок, и именно его послушал тогда Андрей, отказавшись внимать приглашенным учителям и прятать Антона ото всех бурь и невзгод. Нет, Антон никогда не согласится с мыслью, что Велесский в свое время заменил ему второго родителя, потому что Антон свою матушку любит, несмотря ни на что, но любит тихо, не возвращаясь в ужасные дни, как матушку, а не как бывшую императрицу и бунтовщицу. А Велесский, безусловно, сыграл огромную роль в его взрослении и становлении — будь то прямо или косвенно. — Ему сейчас и без твоих коленцев нелегко, Антон. — Велесский привлекает его внимание к разговору, заставляя выпасть из размышлений и разглядываний, и Антон, кивая, включается в продолжающуюся беседу всецело. — Тебе ли не знать, насколько плохо сейчас с войной. Территории теряем слишком быстро, людей гибнет слишком много, и мне очень жаль, что ему приходится брать это на себя, хоть он и самодержец. Вся вина на нем, люди придут с вилами далеко не к Совету, и ты это должен понимать. Будь большая власть на том виде парламента, который создал твой отец, было бы проще избавиться от его осквернения в глазах народа. — Война будет нами проиграна, так? Велесский не отвечает, только морщится, уводя взгляд в сторону и окидывая им слуг, стоящих на приличном расстоянии. Ему не хочется верить в то, что кажется самым предсказуемым в данной ситуации. Лучше промолчать, чем дать точный ответ на тот вопрос, в котором сам несколько не уверен и который вызывает столько неоднозначных эмоций в душе. — Антон, я не знаю. — Отчасти честно. — Я хочу что-то сделать с тем, что происходит, я знаю, как можно попытаться помочь, но при этом у меня нет ни полномочий, ни возможностей. На данный момент времени нет. И я стараюсь что-либо придумать для разрешения этого вопроса. Ты и сам знаешь, что я давал клятву ставить жизнь императора и империи выше своей, только сейчас я не могу в полную силу исполнять ее. И причины этого ты тоже знаешь. — И вы ничего не можете придумать? — Разве что... Антон, прошу тебя, оставим этот бессмысленный разговор. Итог один — пока что у меня нет возможностей, — Молчи, скрывайся и таи? Разве это честно? Разве так поступает честный человек? Велесский не уверен, но сейчас нет смысла открываться, не зная путей и вероятности. — Если я найду способ, как помочь империи, ты едва ли не мгновенно об этом узнаешь. — Рассказывать не придется, потому что все вокруг об этом будут галдеть, срывая глотки. Антону хочется возразить, мол, как это вы не знаете, как помочь империи, если до этого всегда знали и были уверены в своих способах, но он вовремя притупляет это желание под пронзительным — и отчаянным? — взглядом и кивает в который раз, не отпуская чашки и блюдца, которые занимают обе его ладони и не дают взволнованно перебирать пальцы между собой. В Велесском, несмотря на его распахнутость души, много тайны, и в нее погрузиться практически невозможно. Он перед Антоном — это открытая книга, но стоит попробовать перевернуть страницу, как она растает прямо в ладонях и исчезнет, не давая раскрытия и правды — и нет больше книги. — Отцу лучше не знать о том, о чем я хочу вас спросить. — Антон начинает издалека, прощупывая почву перед шагом и пытаясь выглядеть эмоции в глазах напротив, чтобы вовремя остановиться и не оголяться. Под внимательно-любопытным взглядом Велесского устоять сложно, можно сказать, практически невозможно, и Антон, отставляя блюдце с чашкой на стол, увлеченно складывает ладони перед грудью, сплетает пальцы и вздыхает — не смолчит, к сожалению. У него чересчур много желания с кем-то поделиться происходящим и слишком мало людей, которым он мог бы в моменте довериться. А те, кто взбаламутили воду в его душе, Разумовский вместе со своим супругом, не могут в эту же секунду услышать порывистых восклицаний и увидеть интереса во взгляде зеленых глаз: ехать до них нужно, а в письме этого не напишешь за страхом отцовских проверок и неумением через буквы передать все чувства. — Вы будете смеяться над моим вопросом, он слишком странен. — Ну что ты? — Велесский улыбается столь по-отечески, что Антон несколько успокаивается. — Это глупости. Ты можешь мне рассказать то, что хочешь, твоего отца я точно не стану лишний раз волновать. — Пожалуй, тогда поделюсь... Только...Papa ничего не должен узнать. И выдерживает паузу, создавая интригу. У Антона плохо это получается — во-первых, он сам хочет поскорее с кем-то поделиться, а во-вторых, Велесского невозможно вывести на нетерпеливость и просьбы рассказать. Сам начал, так будь добр сам и продолжить, что ж он, дама на балу, чтоб его зазывать в разговор? Антону, на самом деле, есть с кем поделиться, и причины, почему он открывается именно Велесскому, две. Первая — хочется показать все свое доверие ему, прощупать получше почву, им все-таки жить под одной крышей — под такой крышей, как у Андреевского дворца, могут ужиться и два врага, если честно. Вторая — разговор идет ладно, а мнения хочется человека взрослого, который при этом не пойдет после побеседовать обо всем услышанном к отцу. Да, Велесский — ближайший к отцу человек, но при этом Антонов секрет он сумеет сохранить, в этом нет нужды сомневаться. — Вы точно знаете, что я веду переписку с Его Благородием Сергеем Разумовским-Волковым и часто посещаю их поместье. — Когда Велесский, соглашаясь, кивает, Антон смело продолжает: — И вот в нашей переписке открылись некоторые... моменты, которые смутили меня как будущего императора. Если отец промышляет чтением писем, то знает и вас, вероятно, посвятил в их содержание. Его Благородие в последнем письме рассказал мне о таборе цыган, который кочует с места на место из-за набегов и наскоков на него всех тех, кому только это выгодно или приносит удовольствие. Я не берусь оценивать, чьи руки смеют касаться чужих судеб, но мне смертно любопытно, знает ли об этом отец и знаете ли об этом лично вы. Хоть и грешно так говорить, но все же — я могу предположить, что делается это с молчаливого согласия, и хочу разобраться с этим. Велесский морщится, как будто бы совершенно не ожидает такого вопроса, хмыкает — оценивает, насколько этот вопрос нагл и смел — и с задумчивым видом осматривает Антона, вынуждая того от пристальности заерзать. Непривычно, когда так прожигают взглядом, читая, подобно открытой книге. Вот еще немного — и у Антона заискрится и воспламенится от взгляда жюстокор. — И ты думаешь, эти набеги организовывает империя? — Это всего лишь мой домысел. — Я давно знаю об этом таборе, но ни разу не видел его и не рвался посетить. Зачем? Насколько я знаю, твой отец имеет представление о происходящем внутри, но не более того. И, я ручаюсь за это, империя не имеет отношения к набегам на табор. — Велесский не торопится продолжать, хотя наверняка знает больше, и Антон выжидающе смотрит на него, давая понять, что этого ответа недостаточно. — Разве ты не понимаешь, что цыгане не могут бороться с набегами лишь потому, что вечно изменяется их характер и участники? Будь им известны имена, они бы посетили каждый дом и разобрались с теми, кто посягает на их семьи. Уж кто-кто, а цыгане свою свободу ценят выше своей жизни, и я это отлично понимаю. Сколько было рассказано историй и написано книг о свободолюбии цыганского народа! Ты разве не читал? В императорской библиотеке есть книги об этом, обязательно заинтересуйся, если сердце тянется к этому народу. Так, а к чему весь разговор? Ты хочешь разобраться в посягательстве на их жизни, или что-то помимо этого также является твоей целью? — Быть честным? — Честность высоко ценится, Антон. Кивнув, Антон, старательно подбирая слова, начинает объяснение: — Я хотел бы посмотреть на цыган своими очами и... Было бы неплохо оказать им помощь в борьбе с набегами. — Ты хочешь съездить к цыганам, я не ослышался? Реакция Велесского вполне себе предсказуема — чего греха таить, отец бы уже раскричался и пригрозил запретом на личные поездки без его ведома. Но Антон не чувствует исходящей опасности, требовательности во взгляде и потому, помявшись, отвечает: — Я хотел бы съездить к цыганскому табору, о котором мне рассказал Его Благородие Сергей Разумовский-Волков. На это Велесский ничего не говорит, всматривается в окна дворца, находящиеся за спиной замершего Антона, отпивает еще чаю — и делает это с видом задумчивым, как будто бы решает Антонову дальнейшую судьбу — и раздумывает. С одной стороны, Антон доверился ему, а не Андрею, и это веская причина, чтобы не раскрывать его планов. С другой стороны, единственный наследник престола не может спокойно разъезжать по потенциально опасным местам — недоверие к цыганам имеет место быть в душе у Велесского, он их не видал и не знавал — и не уведомлять об этом императора. Антон ждет — в глазах у него горит пламя надежды, что Велесский, чуткий и понимающий, несмотря на имеющиеся в прошлом ссоры, не выдаст его и хотя бы кивком намекнет на сокрытие тайны. Если к тайне будет приближен Велесский, гнев отца не будет таким обширным, как мог бы быть. Антон уже как пару лет понял, что Велесскому прощаются подобные мелочи, а значит и Антону, заручившись его поддержкой, не о чем волноваться. По крайней мере, пыл отца будет в разы слабее, если он будет знать о причастности к делу Велесского. Тем более, в такой-то, казалось бы, мелочи как поездка к цыганам. — Твоему отцу нельзя знать об этом. — Велесский обводит глазами слуг в стороне и продолжает, удостоверившись в том, что их не подслушивают. — Поезжай, но за голову свою отвечать будешь сам. И попроси, будь так добр, лишних камер-казаков с собой, перестрахуйся. — Вы не скажете отцу? — Не скажу, если пообещаешь не угодить в неприятности и не создавать из происходящего театральную постановку. — Обещаю, Алексей Александрович. — Я доверяю тебе и считаю взрослым и вдумчивым мужчиной, потому надеюсь, что ты не совершишь чего-то, что скажется на твоей репутации или репутации императорской семьи. — И, подумав, добавляет: — И не забудь поинтересоваться литературой в библиотеке, если уж увлекся. Это важная часть любого посвящения. — Спасибо, Алексей Александрович, я зайду и возьму несколько книг для изучения — не хочу ударить в грязь лицом. Велесский кивает, осматривая Антона еще раз, и отставляет чашку с блюдцем на стол. Они смотрят друг на друга с десяток секунд, и Антон в поддержку своих слов улыбается, словно давая негласное обещание ни во что не впутываться и не звучать о своей поездке трубой на всю империю. Андрею необязательно знать о том, куда в разгар войны отлучится его сын, потому что иначе он точно сойдет с ума. Уж Велесскому ли не знать об его занятости и нервозности, появившихся после начала войны. Ничего ужасного не произойдет, по крайней мере, Велесский так считает, доверяя Антону. Они поднялись одновременно, и Велесский, первый кивнувший и дождавшийся ответного кивка, вышел вон и через несколько десятков секунд исчез, ступив на какую-то из сотен дорожек в императорском саду. У него еще бумаги, присланные Кабинетом реформаторов, которые нужно в срочном порядке разобрать, и Андрей, которого оказалось страшно оставлять наедине с бесчисленным количеством карт, документов и писем. В конце концов, они оба быстрее отправятся в спальню, если займутся всеми бумагами вдвоем и разделят работу. Оставить просто так пылиться нельзя, уйти спать, не закончив, — тоже. Никакой романтики в усталости нет, как бы ни описывались в книгах засидевшиеся до утра любовники, и Велесский, удостоверившись в этом не раз, книги эти видеть больше не мог — зачем лжи стоять на полках императорской библиотеки? Остальные пусть читают то, что им вздумается, но что подобной лжи и бессмыслице делать в императорской библиотеке — вопрос действительно важный, но не своевременный.