Витсена

1 июня 1812 года.

— Ваше Величество, как бы Вы ни хотели услышать добрых слов, к сожалению, Вы не сможете это сделать. Армейский комитет старался найти то, о чем можно заявить как об успехе, но увы. — Председатель Армейского комитета, Владимир Павлович разводит руками с очевидным сожалением во взгляде и продолжает говорить. — Армейский комитет, проведя внутреннее заседание, пришел к неутешительному прогнозу. На заседании самым вероятным был назван вариант, где Российская империя, применив все свои силы, потеряет некоторые территории. Насчет размаха потерь Армейский комитет в прогнозе не сошелся и был вынужден принять сторону тех, чье мнение повторялось и имело сходства. Таким образом, Армейский комитет заявляет Вам, Ваше Величество, о том, что Российская империя имеет все шансы потерять безвозвратно территории от уже захваченного города-крепости Грозного до города Ставрополя, сейчас являющимся центром сопротивления и нахождения российских войск. Наш прогноз может быть ложным и лишь вызвать тревогу, но вам, Ваше Величество, нужно его знать. Наши войска, несмотря на обширность и обученность, терпят поражение за поражением, пусть пока вражеские армии не подходят к большим населенным пунктам, к нашему счастию, уже покинутым. — Посланы ли на подмогу полки? Точно знаю, подо многими городами в частях остаются обученные и готовые к сражениям люди. Они уже отправлены на помощь? Нам нельзя терять слишком много территорий, это будет падение, в первую очередь, в глазах нашего народа, а во вторую, в глазах мировой общественности. — Андрей выглядит намного хуже, чем несколько дней назад, от усталости и частой бессонницы, но злость и возмущение придает ему сил и окрашивает лицо, и ему будто бы снова двадцать. — У меня создается впечатление, что лично Вы, Владимир Павлович, что-то утаиваете от меня. Невозможны столь ужасные поражения на всех самых южных позициях. Что ни открою письмо от Вас, так везде поражения и потери! Вы же, я обращаюсь ко всем заседателям в Государственном совете от Армейского комитета, помните, что давали клятву служить верою и правдою своему народу и своему государю? Среди присутствующих идет сначала ропот, а затем все кивают, соглашаясь, и Андрей качает головой, сомневаясь в правдивости и проваливаясь мыслями куда-то в теории о заговорах и попытках свержения. Не нравится ему ни одна из пришедших идей, но и поверить в полное поражение армии сложно. Не невозможно, и это уже должно радовать. Так же сильно, как и теории заговора, Андрею не нравятся домыслы о том, что на нем подобным образом сказывается отсутствие здорового сна. Ежели он начал о таком задумываться, не пора ли обсудить это с лейб-медиками? Ко всяким старцам обращаться он, безусловно, не станет: в них он не верит. Просто уличные сумасшедшие, выражающиеся в попытках предстать божьими посланниками и через это завладеть славой. Такие, если окажутся у власти, разрушат страну. — Вы, Владимир Павлович, хотите мне сказать, что наша армия настолько слаба, что не сдерживает прорыв? Что irgendwelcher Türken und Rumänen сильнее нас? — На удачу или неудачу прорыва влияет сила не только нашей армии, но и вражеской. Как армия одной империи может противостоять армиям двух стран? — Численность у них меньше, оружия производится тоже меньше, переброс войск затруднителен, несмотря на то, что они готовились, и наша армия все-таки проигрывает? Das kann nicht sein! Das sind Sie... Sie können einfach nichts! Подготовьте мне объяснительные с подсчетом всех шансов, потерь и разберитесь, нет ли в происходящем чьей-нибудь руки, желающей прибрать к рукам то, что принадлежит народу! Я горячо жду Ваши объяснения. Всему Армейскому комитету передадите, что мне нужна правда, а не то, что вы все мне здесь пишете как отговорки. — Отталкивая обеими ладонями все доклады и отправляя их, рассыпающихся, по столу, Андрей резко откидывается на спинку кресла и поднимает глаза к потолку зала. К этому заседанию только Владимир Павлович доклад готовил в устной форме — обыкновенный, письменный доклад Андрей бы изорвал у него на глазах, не сдержавшись. Никому не хочется читать о том, что солдаты гибнут, а вражеские войска продвигаются внутрь империи, а Владимир Павлович очень не хочет становиться гонцом с плохими вестями и избегает особенных проблем, в отличие от других членов Армейского комитета. К следующему заседанию, которое будет явно в ближайшее время, Владимир Павлович готов исписать с десяток страниц, лишь бы не полетела его голова — придется разбираться, устанавливать причинно-следственную связь и объясняться в красках, скрывая свое недовольство и некоторые факты действительности, чтобы и правда не остаться без головы.

***

Вернувшийся из Государственного совета с заседания с Армейским комитетом, Андрей в такой ярости, которую некуда вылить. Заседание вечернее, а сейчас придется, несмотря на бушующие внутри ураганы, пытаться заснуть — с его-то бессонницей только спать... И так случается не в первый раз, из-за чего она приобретает новые краски, увлекая за собой. С час вместо сна Андрей объясняется с Велесским, предлагая ему и карты, и прошлые доклады Армейского комитета, и письма от линии фронта, и большую часть времени общается на повышенном тоне (не из-за того, что Велесский в чем-то виноват, а из-за того, что все вокруг, по его мнению, дураки, ничего не умеющие). Велесский практически ничего не говорит — только слушает и смотрит внимательно, следя за указаниями и словами. Спать идут только спустя полтора часа, вдоволь наговорившись. Лежа в постели, они еще, безусловно, о чем-то говорят в полутьме. Свечи горят только в нескольких канделябрах, окно в стене напротив распахнуто, впуская душный ночной воздух. Земля еще остывает от солнца, а оно уже скоро вернется. И невозможно ей успеть выдохнуть, потому что каждый раз она возвращается под жаркие лучи. — Что будет, если они правы? Шумят одеяла, покрывала, простыни и подушки: Велесский переворачивается на живот, упирается локтем в постель, ставит на ладонь подбородок, встряхивает темно-русыми, струящимися до ушей волосами, сгоняя сон, и внимательно — насколько это вообще возможно в полутьме — смотрит на Андрея, бессмысленно вперившего взгляд в потолок. — У меня нет причин им не доверять, но... Это же война, Andreas. На войне не бывает все так просто с прогнозами. Сегодня одно, завтра уже другое, и верить в подобные прогнозы, вызывающие волнения, не стоит. Для твоего, Andreas, успокоения я бы предложил собрать весь Армейский комитет, не только заседателей в Совете, и дать высказаться всем. Это займет много времени, но может тебя успокоить, что для империи сейчас важно: ты принимаешь все решения. Именно поэтому тебе нужно находить время на отдых, и я постараюсь тебе в этом помогать. — Чем же ты мне поможешь? — Тем, что я сейчас замолчу, и тебе ничего не остается, кроме как уснуть. — Скользнув ладонью по чужой обнаженной (спать в халате при такой погоде нет никакого желания) груди, Велесский вздыхает и склоняет голову к плечу. — Перестань. Сейчас ты все равно ничего не сумеешь придумать: утро вечера мудренее. Andreas, тебе не мешает свет? Именно на немецком Велесский к нему обращается в данный момент, зная, как это нравится ему, как красиво звучит его имя и как это может успокаивать нервную систему (у каждого свои тараканы в голове). — Оставь. Кивнув, Велесский еще несколько минут наблюдает за мимикой его лица, затем ложится рядом, перевернувшись на спину, и замирает, давая Андрею себя приобнять за плечи. Ему так будет спокойнее. Спать Велесский, конечно же, не собирается. Ему нужно многое обдумать, но не обсудить. О том, о чем он сейчас думает, нельзя говорить вслух, иначе весь план развалится. Ему как человеку, покинувшему полк без собственного желания, из-за случившейся травмы, хочется найти возможность помочь армии и разобраться в происходящем. Ему не передается столь сильное волнение, но подозрения в неправде закрадываются, и он решает все как следует обдумать. Помогать империи и защищать ее — его прямой долг, но запрет на выезд в зону военных действий никуда не исчез, Андрей своего мнения не изменил и вряд ли сделает это когда-нибудь. Велесскому нельзя заявить о том, что он поможет руководить войсками и продумывать тактику, и уехать. Заявить нельзя... А вот просто взять и... Так, кажется, тоже будет неправильно. Кто тогда будет заниматься тем, что должен делать главный государственный советник? Да и очень маловероятно, что Андрей не пошлет за ним посыльных с требованием вернуться — тогда лучше вернуться, но на глаза не попадаться — или не решится ехать в зону военных действий сам. За одно дело двух зайцев: и обстановку оценит, и его вернет в столицу. Так не годится. Для такого плана нужно выиграть время, и Велесскому кажется, что подходящий момент — нынешний момент. Нельзя решать вот так вот быстро, не обдумав как следует и ни с кем не обсудив, но времени, по его ощущениям, ничтожно мало. Действительно напряженно от мысли, что и тогда, перед последним его боем, он подумал «Сейчас или никогда» и был сбит с лошади в этом же бою. В этот момент, посреди ночи, он думает так же и с нервной усмешкой проводит нелучшую параллель. Через час «Сейчас или никогда» превращается в «Прямо сейчас, иначе будет поздно», звучащее в голове бесконечно и громко, и он прислушивается, проверяя, спит ли Андрей. Дыхание слышится размеренное, привычное для его сна, и Велесский сжимает губы, чтобы не вздохнуть от накатывающего чувства, что он ошибается. Не ошибается, ему нельзя ошибаться ни в коем случае. Андрей верно спит, потому что бессонница, Совет и война его выматывают ежедневно. Подождав для пущей уверенности еще десяток минут, Велесский с осторожностью — никак нельзя разбудить Андрея — снимает его руку со своих плеч, перекладывает ее на постель, садится бесшумно и застывает, рассматривая его лицо в свете редких свечей. Еще пару секунд проходит, и он, оторвав взгляд, спускает ноги на пол и с тихим шорохом ткани откидывает одеяла и покрывала с себя. Затем встает, движется до кресел, как вор, и забирает со спинки одного из них снятую перед сном рубашку. Камердинера не позвать, тогда Андрей точно проснется, а по дворцу нагим не пойдет же. Переодеться зайдет в спальню, которая всегда за ним числится. Остановившись посреди комнаты и отпустив незастегнутую рубашку, он еще раз обращает взгляд к Андрею и, снова подавив вздох, тушит свечи несколькими резкими выдохами. Из спальни он выходит с туфлями в руках, чтобы звонкостью каблуков не разбудить Андрея, и сам закрывает за собой массивную широкую дверь, взмахом руки предупредив любые слова камердинеров. В груди щемит от того, какой спокойный там, за дверью, остается Андрей, какой он нежный и вызывающий желание прикоснуться, укрыть и лечь рядом, какой он спокойный и светлый во сне, когда не переживает, какой он мягкий и незащищенный, когда спит под охраной тысяч людей из штаба, но все равно один. Оставлять его Велесскому страшно, но, во-первых, назад уже не вернуться, а во-вторых, деятельным надо быть или ему, или членам Совета, которые, в свою очередь, деятельностью особенно не блещут. — Собери мне карету, мне нужно ехать. — Велесский обращает внимание на императорского камердинера и приглаживает волосы ладонью, пропуская пряди меж пальцев. — Ничего не говори Его Величеству, я сам перед ним позже объяснюсь. — Куда едем, Ваше Сиятельство? Велесский кладет свободную от туфель руку ему на плечи, уводя в сторону своей спальни, и понижает голос, чтобы скрыть свой непростой замысел от императорского камердинера. — В Ставрополь. Обухом по голове камердинеру, он аж вскидывает удивленно брови и порывается ответить что-то, что могло бы отговорить его от такой затеи, но только распахивает удивленно-неверующе губы и мотает головой. — Ничего не говори. Просто прикажи собрать каретный состав и помоги мне собраться, — следующее Велесский добавляет уже громче. — У меня в опочивальне. Пойдем. Камердинер кивает. Мужчине в его возрасте совершенно не хочется лезть едва ли не на войну, но он не может оставить своего господина и потому только кивает, останавливаясь. Сначала необходимо потребовать сбора карет для состава в конюшне, а затем уже собираться самим, и камердинер, проводя Велесского до его спальни с комнатой-гардеробом, оставляет его и торопливо убегает вниз по ближайшей лестнице. Стоя перед зеркалом в комнате-гардеробе в белоснежной рубашке с кружевными вставками на запястьях, в бордовых кюлотах и вычищенных до хруста чулках, Велесский рассматривает себя и ослабляет пуговицы под горлом. Ему не жарко, его душит происходящее, но ему кажется, что поможет, если расстегнуть пуговицы на рубашке. Он себя мог бы постараться в этом убедить, но эта глупость явно не для него. Дверь в спальню хлопает слишком громко, вырывая его из мыслей, и уже через десяток секунд в комнату-гардеробную входит камердинер. — Состав собирают. — Премного благодарен за скорость. С собой нужен мундир со всеми наградами. Пойди собери.

***

2 июня 1812 года.

Отсутствие Велесского не настораживает Андрея: работа никогда никого не щадит, тем более во время войны. Он вполне спокойно и привычно завтракает, изредка спрашивая что-то у воодушевленного — едва ли не прыгает на стуле — Антона и уточняя, с чего бы в такое время у него такой настрой. Сославшись на книгу, которую Антон планирует прочесть, и заняв рассказом о ней — естественно, про цыган он не говорит ни слова, прикрываясь тем, что она про народы империи, — большую часть завтрака, он успокаивает отца. Про Велесского не знает и Антон, но не интересуется вслух у отца, побоявшись того, что между ними возник конфликт, ярость после которого лавиной рухнет на него самого, самого непричастного. А после завтрака дел оказывается больше, чем обычно, и Андрей отвлекается на них, забывая про всякое стороннее желание: читает письма, принесенные камердинером, подписывает какие-то очередные прошения, читает доклады Комитетов и, закончив с основной массой, садится за написание ответных писем. В первую очередь, ему необходимо лично связаться с Иваном Николаевичем Бельским, находящимся в Ставрополе, и задать ему несколько волнующих вопросов. Во вторую, просто жизненная нужда в том, чтобы связаться с польским королем и попытаться найти точки соприкосновения. Вдруг получится убедить его в безвозмездной помощи Российской империи без участия в этом Антона? Вероятность мала, но Андрей, надеясь на лучшее, пишет ему. В конце концов, Княжество Польское граничит с Княжеством Румынским, и возрастание сил у Княжества Румынского не принесет никаких радостей Княжеству Польскому. На это можно опираться при переговорах и спорах. Приходится подбирать слова, перейдя на английский язык, на котором они общались и до этого, и это существенно увеличивает время написания. На русском, немецком и французском Андрею намного удобнее переписываться, подбирая точные выражения и с легкостью находя синонимы, а с английским приходится сидеть дольше. В совершенстве Андрей знает русский, французский и немецкий, на которых в его детстве настоял ныне покойный отец, а до английского руки дошли лишь к восемнадцати годам — через два с половиной года он станет императором, и глубокое изучение прекратится за неимением времени, начнется серьезная практика. Велесский на его уровне знает английский, если даже не лучше, и поэтому он обычно доверяет ему перечитывать важные письма, чтобы выявлять ошибки. Мало ли, ошибется, и выйдет международный скандал из-за его неточности. А Велесский, который на лету схватывает строение языка, легко выучивает любой материал и общается открыто, спокойно, без особой нужды задумываться над последующими репликами. И времени у него было больше — в отпускные дни, когда Андрей был вынужден проводить заседания Совета, он посещал библиотеку, закреплял знания, что-то новое узнавал, а после травмы (за имением времени, освобожденного от службы, поездок и встреч) много читал, несмотря на частые головные боли. В конце концов, Велесскому точно можно доверить такой масштаб дела, как письмо польскому королю. Когда камердинер в очередной раз заглядывает в императорский кабинет, чтобы сложить на стол принесенные посыльными письма и депеши, Андрей останавливает его взмахом ладони и, завершив мысли на бумаге, поднимает на него взгляд. — Будь добр, позови Алексея Александровича ко мне. Скажи, что это срочно, я нуждаюсь в его неотлагательной помощи. — Ваше Величество, его нет во дворце. Андрей хмурится непонимающе, взглядом требуя объяснений. Обыкновенно Велесский, как дитя малое, то ли отчитывается о том, где он будет после отъезда из Андреевского, то ли делится просто так, потому что ценит его нервную систему. — Он спешно уехал ночью, пока вы, Ваше Величество, спали. — И куда же он уехал посреди ночи? — Андрей неминуемо начинает злиться, ему не нравится, когда что-то делается без его ведома, особенно, если это делается Велесским, не советовавшимся с ним. — Я не знаю этого, Ваше Величество, он говорил со своим камердинером слишком тихо. — Так что ты стоишь здесь? — Брови взлетают вверх, выдавая яростное удивление. — Иди и узнай. Или я должен пойти и узнать, куда уехал die zweite Person im Land? Schließlich mein geliebter Mensch?! — Будет сделано незамедлительно, Ваше Величество. Камердинер не выходит, вылетает из кабинета и исчезает где-то в коридорах дворца, чтобы найти конюха, ночью запрягавшего коней в состав, и все узнать: Андрей так зол и без отъезда Велесского, а вместе с ним будет невыносимо страшен и ужасен. А Андрею непонятно, куда бы Велесского могло понести посреди ночи. Обычно, если ему требовалось отлучиться на некоторое время, а сказать об этом было невозможно, он оставлял письма и сам сообщал о том, куда направлялся. И что сейчас? Уехал посреди ночи, так еще и прислуга во дворце молчала, как будто воды в рот набрала и вместе с тем рыбу проглотила. И никаких ведь предпосылок к внезапной поездке... Плохую весть любой боится приносить императору, даже члены Государственного совета имеют привычку вжимать голову в плечи, когда дела обстоят совсем плохо, что уж говорить о камердинерах и посыльных. Но императорскому камердинеру просто некуда деваться, и он стучится в кабинет спустя десяток минут, надеясь на лучший исход. — Войди. — Когда камердинер, войдя, кланяется троекратно, Андрей в ожидании склоняет голову к плечу. — Узнал? — Узнал, Ваше Величество. Его Сиятельство Алексей Александрович уехал в Ставрополь. — Куда?.. Андрей прекрасно слышит и сейчас переспрашивает, ошарашенный и удивленный происходящим. Как же много всего наваливается... — В Ставрополь, Ваше Величество. — Я услышал, что в Ставрополь, зачем ты повторяешь? Er ist ein kleiner Teufel... Warum ist er immer dort, wo es gefährlich ist?... — Волнение подкатывает к горлу, напоминая о том, что случилось на войне с Велесским пять лет назад, и Андрей сжимает ладони в кулаки, ставит на законченном закрытом письме сургучную печать и толкает его по столу, чтобы камердинер мог отправить его с посыльным. — Польскому королю срочной почтой. Как отдашь посыльному, вернись сюда. Камердинер, обрадованный тем, что на него не навалилась лавина ярости, хватает письмо и быстро исчезает за дверью, кланяясь. В одиночестве можно подумать, но... Думать у Андрея не получается, когда в голове маячит мысль, что, во-первых, на войне случается самое ужасное, а продвижение вражеских войск приобретает с каждым днем все большую скорость, а во-вторых, новость об отлучке может дойти до турецкого короля, которому выгодно оставить Российскую империю без важного человека, убив его или взяв в плен. От этих мыслей накатывает сначала головокружение, а затем поглощающая рациональность злость. Какого черта Велесский туда рванул? Наслушался докладов и посчитал, что без него все обязательно рухнет? Безумец, думает Андрей, зная, какое решение озвучит камердинеру. Не Андрею обвинять Антона в эмоциональности решений, не Андрею... — Собирай каретный состав, мы едем за ним. Das ist mein letztes Wort. — Ваше Величество, это опасно! Давайте я пошлю с десяток посыльных за Его Сиятельством? — Я велел тебе собрать карету, значит, ты должен пойти и собирать карету. — Грубо, жестко, но на милосердие и вежливость у Андрея просто не хватает внутренних сил. — Как раз лично поинтересуюсь у Бельского, какого дьявола происходит с армией и почему они там все настолько безмозглые, что mein Geliebter должен ехать туда и разбираться с ними. — Это уже скорее в сторону, чем камердинеру. — Отмени все встречи на ближайшие дни, прикажи посыльным отнести все подписанные, — он кивает на стопку бумаг слева, — прошения. — А Вам... — Иди. — Безапелляционно. — Schneller, schneller!

***

Как прилежный сын — а на самом деле, как прилежный хитрец и местами лгун во имя спокойствия, — Антон провожает отца до кареты, прося его — это уже искреннее и чувственное — быть осторожнее, и смотрит со ступеней вслед уезжающей карете, вокруг которой роятся кареты поменьше для слуг, конь с генерал-адъютантом и гвардейцы на лошадях как охрана в пути. Антон смотрит процессии вслед и улыбается, предвкушая отличный вечер в приятной компании цыганского табора. Раз отца во дворце нет, то никто не посмеет задержать его или не пустить к Волковым-Разумовским — и на несколько часов к цыганам. — Георгий Власьевич, — Антон подзывает к себе камердинера из стоящей неподалеку свиты и понижает голос, сложив руки на груди. — Соберите и мне карету. Мы едем к Его Благородию Сергею Разумовскому-Волкову и Его Высокоблагородию Олегу Волкову, в их имение, меня давно звали в гости. Но перед тем нам будет нужно заехать в одно место. — Куда, Ваше Высочество? — В цыганский табор на пути, мне о нем рассказал Его Благородие, и я не могу унять свое любопытство. — Но Его Величество не разрешит Вам этой поездки. — Хотите догнать карету и спросить? — поддевает, чтобы никаких иных вариантов не осталось. — Чтобы он точно вышел из себя? Думаю, не стоит доводить папеньку. Антон говорит это так приторно-сладко, что на мгновение ему самому становится от себя мерзко. Даже от лжи проще отвязаться совестью, чем от собственной сладости, напущенной ради эффекта. — Будет сделано, Ваше Высочество. Кошка из дома, мыши в пляс.

***

Карета еще не остановилась, а из ее окна Антон уже слышит совершенно непривычный для него грохот, песни — звук инструментов незнакомый, но почему-то Антон уверен, что назовет их, только увидев, даже если никогда не знал их названий — и ощущает, как лошади противятся и пытаются устоять на месте, не сближаясь с непривычным, неприятным местом. Несмотря на животные старания, каретный состав подъезжает на почтительное расстояние и останавливается так спокойно и уверенно, будто бы подобное случается каждый день и их без вопросов должны принять, почитая. Дверь Антону открывает лакей в парадной форме, в блестящих сапогах, и он, осматриваясь, выходит, придерживаясь за заботливо выставленный камердинером поручень, и ведет плечами от непривычки. Необычно. И это мало сказано. На него смотрят десятка четыре, если не больше, пар глаз, в большинстве, темно-карие, почти черные. Кто-то удивляется, кто-то не понимает удивления первых и толкает локтем соседа, прося объясниться, словно есть кто-то, кто еще ездит с вензелями императорской семьи на каретах. А Антон, в свою очередь, не знает, что говорить людям перед собой, и стоит рядом с единственным камер-казаком, которого допустил на этот вечер до своей охраны, и камердинером. Ему странно все, что он видит перед собой. — Заблудились? Антон пробегается взглядом по людям, пока не цепляется округлившимися глазами за мужчину, поднявшегося со скамьи у длинного, накрытого чистой скатертью стола и взмахнувшего в приветствии ладонью. — Нет, мы, верно, к месту. — И чего же понадобилось от цыганского народа самому Его Высочеству? Неужто действительно к нам путь держали? Не негоже ли? — К вам, уважаемый. — Антон, честно говоря, сбит с толку, но при этом держится уверенно и делает несколько шагов навстречу уже идущему мужчине, пусть и не совсем понимает, как здесь нужно говорить, как обращаться, как держать себя, это же не графы с графинями и не князья с княгинями. — Представляться мне нет толку, а ваше имя?.. — Можете называть меня Ханзи или Дром, так для близких. — Подойдя, мужчина протягивает ему мягкую, темнеющую от волос, идущих до костяшек пальцев, ладонь и сжимает протянутые Антоном пальцы в белоснежной перчатке. — Я здесь, можно сказать, предводитель, но нами правят наши законы, на своих людей я не действую, я только уважением их пользуюсь при решении важных дел, ежели важно. — Бесконечно рад с вами познакомиться, — кивнув, Антон дает отмашку камердинеру, мол, «уходите, я сам отлично справлюсь» — и бегло осматривает людей на скамьях, траве, сене и полуразбитых и уже не используемых телегах. — Я здесь, чтобы узнать, что или кто тревожит вас, и увидеть ближе ваш народ... Я... Мне стали интересны вы как народ, когда я узнал про вас... — Отношение к нам у Его Величества странное, есть ли чего-то, что могло бы позволить Вам, Ваше Высочество, доверять? А то всякие бывают гости, сами знаете. — Его Величество не знает об этой поездке. — И, помолчав, продолжает: — И не узнает. Я хочу говорить с ним о происходящем с вами, но позже. Мне нужно ознакомиться с вами перед тем, потому я здесь, чтобы иметь аргументы в разговоре с Его Величеством. — Пошлите, что ж, — Дром кивает, делая шаг в сторону и открывая больше людей его взору. Антон морщится от малой грамотности, но молчит, как и подобает. В чужой монастырь со своим уставом не лезут. — Он со мной. — Указав взглядом на камер-казака за своей спиной, Антон проходит вперед — было бы хорошо, если бы его уверенность не сыграла с ним глупую шутку, — и заинтересованно осматривает все вокруг себя, ощущая кожей настороженно-непонимающие взгляды людей. — На подъезде я слышал, что у вас было шумно. Продолжите? Я хочу видеть вашу жизнь целиком. Дром с улыбкой возвращается к своему месту, взмахом ладони зовет за собой Антона, и только он садится подле на скамью, ему подают деревянную, с рисунком плошку, полную вина, с достаточным углублением, чтобы называть ее кружкой. Антон даже заметить не успел, кто поднес ему вина, кто скользнул за спиной, чья юбка зашумела сбоку и кто засмеялся в отдалении. В момент ему кажется, что легенды про цыган, легко пускающих пыль в глаза и крадущих коней, правдивы и что отец не ошибается, раз не вмешивается в их дела, но все это пустое. — Попробуйте, Ваше Величество, это наша гордость, сами делаем. Пока Антон смело — слабоумие и отвага — прикладывается к плошке, пробуя вино, на него смотрят внимательные глаза, и он это отлично чувствует. Отстранившись, он пытается понять, кому принадлежит такой требовательно-чарующий взгляд, но на него смотрят практически все — и при этом, все смотрят с таким удивлением, что он никогда не сумеет найти обладателя того самого взгляда. Ему что-то рассказывают, а он вслушивается и кивает, пока оглядывает людей и удивляется разнообразию одежд, причесок и выражений лиц. У девушек и, видимо, парней-омег юбки или платья самого различного толка — у кого-то простые, едва горящие цветом, а у кого-то с обшивками, кружевами и поясами-платками, значит, какое-никакое деление среди них имеется. У них, как Антон замечает, нет какого-либо разделения на цвета, потому что хоть у старшего, хоть у младшего можно заметить красную юбку или штаны с яркими заплатками. У некоторых женщин на шеях висят бусы под золото, но явно не имеющие ничего общего с драгоценностями. У других — платки на головах, и Антон не может определить, от чего это зависит: от занятости мужчиной или от собственного желания. Опираясь на вольность, он решает, что дело все в желании, и забывает о том, о чем успел задуматься. — Погадать Вам, Ваше Высочество? — Это дочь моя, Павлой кличут, — встревает Дром, смотря на подошедшую укоризненно, с желанием передать все свое недовольство этой вольностью в присутствии цесаревича. — Наглости не отнять, не пойму, у кого набралась столько! Все мы таковы, говорят! Все смеются, оголяя белоснежные ряды зубов, и один Антон кивает молча, как можно бесшумнее сглатывая и осматриваясь. Все такое странное, неприличное, даже пошлое, и ему хочется поскорее отмыться от этих ощущений балом, где он обыкновенно танцует роскошные вальсы с княгинями и дочерьми графов. — Наглость — второе счастье... — потерянно замечает Антон, смотря на юную, красивую по-своему девушку по другую сторону стола, и приподнимает уголки губ, начиная ощущать, как от гула и затянувшихся снова песен начинает гудеть голова. — Пусть погадает, если уж добралась. — Не думал я, что царские особы увлекаются подобным, не думал... Ну если уж Вы просите, Ваше Высочество. — И Дром указывает дочери взглядом на скамью по ту сторону стола. — Чем бы дитятко не страдало, лишь бы не плакало, знаете же, да? После этой реплики девушка утыкает глаза в стол, начиная тасовать появившиеся в ее руках — Антон не помнит, чтобы они у нее в руках были еще секунду назад, — карты. Дром не смотрит на нее с интересом, скорее ждет чего-нибудь любопытного, а она тщательно ловкими движениями тасует карты и продолжает пилить взглядом стол. У нее широкие, темные брови, красиво очерчивающие лицо и делающие его в десяток раз привлекательнее, ровный, вздернутый нос с родимым пятном, тонкие и, наверное, очень мягкие губы, разомкнутые и девственно аккуратные. Волосы собраны в косу, в которой проглядывается ярко-голубая лента с торчащими по кончикам ниточками. Видные Антону, плечи и ключицы бледно сверкают, выделяясь, и она будто бы не стесняется этой своей обнаженности. — Сама рисовала! — с усмешкой говорит Дром, указывая на карты взглядом. — Во девка у меня! Рукастая, деловая, домашняя и красоты невиданной, такую жаль замуж отдавать, а время-то идет! Не сватовством занимается, скорее просто хвастается Павлой как своей дочерью и жительницей табора. Каждый предводитель при других будет выставлять своих в лучшем свете, оставляя все вопросы и склоки на уединение. — Удивительно, — соглашается Антон, который в своей жизни никогда не видел карт, потому что Андрей подобного не принимал и с юношества лично играл с ним в шахматы, отбивая любое желание найти где-нибудь у слуг колоду и заиграться, как любила делать Анна Федоровна. — И придумала сама или срисовала у кого? Разве они не все должны быть одинаковые? — Сама все! Грех не сложится по ее потом, сам знаю, сколько раз уже тютелька в тютельку все говорила. Сам поражаюсь, как эти бирюльки угадывают все. — Так надо. А карты одинаковыми быть и не должны, мы же все разные, как и они. Вот буду плохо с ними обращаться, они соврут, как и люди. Вы разве не считаете, что любо имеет душу в каком бы то ни было проявлении? — отзывается Павла, накрывая колоду карт — видно, она их очень бережет, состояние у них идеальное, словно никто и не гадает на них — ладонью и намного смелее разглядывая заинтересованное лицо Антона. — Только не пытайтесь перебить мыслями всякими. Антон кивает, мысленно закатывая глаза и пытаясь представить, как у бумажек с картинками может быть душа и как они могут врать, если они не живы, и она начинает по какой-то технике раскладывать карты перед собой, иногда хмыкая, иногда хмурясь, а иногда улыбаясь, от чего любопытство у Антона вскипает внутри, несмотря на всю глупость прошлого заявления. Им не дано быть такими, как есть он с возможностью обучаться и наполняться, как сосуд, знаниями, и он это примет. На столе карты лежат яркими, чистенькими рисунками к ней, и Антон может только угадывать, что значат те или иные буквы, явно не русского алфавита, и как понимать картинки на каждой. Холодок бежит от карты, где чья-то фигура стоит на коленях перед толпой и огромным человеком, смотрящим с небес, и Антон прищуривается, смотря на Павлу в ожидании объяснений. — Вы на «Суд» смотрите, — улыбается она, вновь опуская взгляд в карты и хихикая по-девичьи ласково. — Не бойтесь, это не Божий. Антон думает, что лучше бы Божий, чем людской, как он предполагает. — Это значит, что целей у вас много, но многое придется отбросить, чтобы результат ухватить. — Выдох Антона не слышат разве что за другим столом. — А эта отлично выпала! Очень хорошо! «Царь» для будущего императора очень хороша. У Вас... Вы можете отстаивать интересы свои, интересы народа, добиваться своего, но нужно иметь хладный ум, не идти против Бога и против законов земных, которые скоро будут Вам подвластны. — Несколько десятков секунд она молчит, затем хмурится и, видимо, складывает картинку в своей голове. — А вот эта, — она указывает тонким голым загорелым пальцем на одну из карт, — нехорошая. «Сожженный храм» называется. У Вас могут быть трудности, после которых Вы изменитесь или в лучшую, или в худшую сторону. Но... Это будет что-то, подобное встряске, после которой развилка путей. Вам нужно быть сильным. Здесь «Шесть мечей». — Коснувшись подушечкой пальца карты и потерев понятно лишь для нее одной, она продолжает, указывая на то, как она приходит к тому или иному выводу. — Это обозначает перемены, появление новых людей в Вашей жизни, какое-то знакомство, которое изменит Вам жизнь. Это «Десять кубков», вот всегда выпадает людям с грядущим счастьем, которое будет найдено через семью и любовь... И опять у Вас к семье, «Любовь» вон, выбор будете делать между двумя крайностями, Вам в этом помогут чувства. И все. А нет, погодите!.. Здесь две за одну выпало, — Павла улыбается, оправдываясь, как бы говоря, что это хорошее знамение. — «Царица» Вам выпала — возможно, скорая женитьба, прибытие сил или изменение отношений в семье в лучшую сторону. Очень хорошие карты Вам, Ваше Высочество, выпадают! Любовалась бы! — Виш, девка у меня смышленая. А она не ошибается, я уже говорил! Вы-то скоро под венец с кем-нибудь да пойдете, вон каков возраст. Еще ж только вчера при Вашем благословенном деде праздновали Ваше рождение всей империей. Антон кивает, благодаря ее, несмотря на шум и какой-то грохот позади. То, что его дед, оказывается, благословенный, он пропускает мимо ушей. — По случаю Вашего прибытия ребята телегу перевернули, танцы Вам будем показывать! Откровенно говоря, Антон не успевает следить за событиями, только кивает, а его уже ведут куда-то под руку, рассказывая про таланты табора и указывая на толпу возле перевернутой телеги, которую, очевидно, будут использовать как сцену в уличных театрах. Все другое — такое непривычное, вызывающее отторжение. Антон ни о чем не успевает подумать, но уже оказывается перед сценой, куда его пропускают без малейших вопросов коридором из ярко одетых людей. Гость-то не каждый день такой, и все хотят расположить его к себе и показать, что возможные страшные истории про краденых коней и распятых мальчиков в одном белье — чушь собачья, на которую даже мухи не садятся. Первые десять минут Антон не вспомнит, даже если очень постарается, потому что слишком много событий запомнить не получается, а упускать что-то не хочется — и выходит каша. От эмоций, от ощущений его ведет, и все вокруг меркнет, как только случается что-нибудь необычно-новое. На сотворенной из телеги сцене танцуют несколько девушек и парней-омег, цвета их юбок рябью остаются перед глазами, словно он умер и попал в рай, и Антон не успевает подумать о том, как ему тут хорошо, невзирая на остальные ощущения, и уже переключается на рассматривание чего-то нового на сцене. Вино ударяет ему в голову, хоть он пробовал его столько за всю жизнь, что хвастаться таким станет только пьяница. Очевидно, вино хорошее, лучшее из лучших, которые он пробовал за свою жизнь. Какой-то парень показывает фокусы с платками и картами, следом за ним девушка танцует под игру на большой, неудобной в руках гитаре — Антон вспомнил название одного из инструментов, которые слышал на подъезде, — и ударяет в небольшой, зеленый бубен запястьем, выбивая приятнейшего толка звук. Где-то между ему опять приносят вино, и он пьет, не задумываясь, пока наблюдающий за ним камер-казак качает головой — Антон — человек странный, стоит себе, будущий император, и вино неизвестное пьет. Где такое видано? Под сценой сбоку садятся играющие на инструментах, но эти самые инструменты Антона мало интересуют. Его взгляд приковывает к себе юноша-омега, запрыгнувший на перевернутую телегу, оправивший легким движением красную юбку с обшивками под цветы и прикрепленными к ткани мелкими колокольчиками, которые звенят едва-едва слышно и приковывают внимание к нему. Антон осматривает его, и уши у него вспыхивают — под несколькими слоями юбки мелькают нагие, белоснежные, тонкие ноги, и в том мире, где он жил до этого момента, подобное принято не было. Но почему-то через мгновение он задумывается не про повседневный этикет, а про то, что этот юноша запросто может вогнать себе в эти прекрасные ноги занозы. Антон присматривается к юбке — не смотреть вниз, только не смотреть вниз — и замечает, что на поясе помимо платка пришиты для антуража монеты. Интересное решение, думает он, наблюдая за юношей, проходящимся по периметру телеги и играющимся с тем, как волнами разлетается юбка, если ей правильно управлять. Его, безусловно, увлекает сие действо, и где-то внутри зарождается желание поделиться этим с Велесским, но затем Антон отвлекается на этого необычного юношу перед собой и напрочь забывает не то что про Велесского, но и про то, какого масштаба будет конфликт, если что-то сейчас пойдет не по плану. Плана, к слову, нет. Антон будет любоваться этим юношей даже в том случае, если ему сообщат о возвращении отца в Москву. Где-то ударяют в небольшие бубны, и этот юноша на каждый удар ловко крутится вокруг себя с одной поднятой вверх рукой, удивительно легко не путаясь в полах юбки и легко завязывая у шеи платок, лежащий на плечах. Затем, стоит музыке приобрести толк чарующей, он поднимает уже обе руки и на каждый хлопок по бубну хлопает в ладоши, кидая задиристый, мальчишеский взгляд в толпу. Волосы, падающие до плеч и даже ниже, перекатываются, прыгают вместе с хозяином, скользят ласковыми касаниями вниз. Встряхнув головой, он взбрасывает руки, проворачивается вокруг своей оси снова, подпрыгивает, проворачиваясь и подхватывая юбку с одной стороны в том же моменте, и устремляется по сцене, играясь со струящейся тканью. В первый раз Антон ловит его ярко-голубой, играющий с ощущениями взгляд, когда он, взмахивая юбкой, прихваченной с обеих сторон, в тон морским волнам, проходится прямо перед ним. В ушах у него звенят и горят серьги, многочисленные складки на юбке шумят, путают взгляд, полыхают от красного цвета, и юноша, наклонившись вперед, на мгновение закрывается тонкими оборками, подтянутыми навстречу, как закрываются обычно цветы к вечеру, а затем оживает снова. Он, обходя перевернутую телегу, то взмахивает с осторожностью юбкой, то хлопает в ладони в такт ударам в бубен, то всплескивает руками, то вскидывает ногу, которую все равно не видно из-за складок, то всего на секунду замирает в каких-то фигурах, то извивается руками в известном только ему ритме, то встряхивает волосами, а ближе к концу начинает кружить на месте восьмерку ногами и взмахивает полами юбки, поднимая их едва ли не до своего лица, но при этом не уничтожая свою репутацию чем-то непотребным. Это цыганский народный танец, и он отлично это понимает, раз так уверен в каждом своем движении, в каждой своей улыбке. В один момент он начинает «общаться» с людьми, хлопая в ладоши и очаровательной — Антон уверен, что его улыбка именно очаровательная, и никакая иная — улыбкой привлекая к себе еще большее внимание. Люди смеются, начинают хлопать в ответ, и он кружится на месте, затем, стоя спиной ко всем, опускается на колени и отклоняется назад, пластичный, гибкий, ловкий, встречаясь глазами с завороженным Антоном. Подумать юноша успевает, так как фигура длительная, и нужно дождаться музыкального вступления в новую. Правда, объяснения его действию не найдет никто, даже если очень постарается. Он, ловко и быстро распустив узелок у себя на шее, разворачивается, ударяется коленями о дно телеги, подается вперед и набрасывает платок Антону на плечи, а затем даже несколько его тянет на себя — это случайность, это прекрасно видно по мелькнувшему в глазах огоньку опасности и приятности — и, оставляя платок у него, поднимается, чтобы продолжать. Забывая про случившееся, юноша вновь начинает переставлять ноги восьмеркой, размахивая полами юбки, и повторяется, как и следует. А в заключение, когда все уже хлопают красными ладонями, он становится боком ко всем и на повороте вокруг своей оси падает вниз, стуча острыми, уже саднящими коленями и разбрасывая вокруг себя красную юбку с цветами. Грудь у него вздымается часто, он не может надышаться, пока люди довольно гудят, а Антон стоит, не сняв платка с плеч, и молча смотрит на него. Юноша, к сожалению, смотрит куда-то в небо, и Антон взглядом с ним больше не встречается. Но после того, что произошло, Антон на всю жизнь запомнит, во-первых, эту великолепнейшего толка юбку, во-вторых, самого юношу с его дерзостью — не каждый осмелится так поступать с цесаревичем. А еще Антон никогда никуда не позволит упрятать этот красный платок. Возможно, такая реакция у Антона только из-за того, что ранее ему подобных гуляний и танцев не встречалось, а возможно, Антона просто до глубины души поражает происходящее. Да и он сам, думая о быстро пролетевшем вечере, не хочет его забывать ни в коем случае. К сожалению, найти этого юношу взглядом не удалось, как бы ни старался Антон, и платок остается на его плечах, когда он садится в карету, обещая вернуться еще и придерживаясь, чтобы не рухнуть от головокружения после цыганского вина, этого невероятного танца и потрясающего разум вечера. Вероятно, тот юноша просто сам боится своей дерзости в отношении цесаревича и избегает его намеренно, но Антон надеется на новую встречу с ним. В конце концов, он будущий наследник российского престола, и почему-то этот аргумент кажется ему самым главным в этом вопросе. Об этом он планирует говорить с Волковыми-Разумовскими, когда доберется до них и выпьет отвару для снятия головной боли. Если подвернется случай, Антон обсудит произошедшее с Велесским и спросит совета — друзья друзьями, а взрослый и авторитетный партнер отца всегда ему подсказывает верные решения, о чем его ни спроси.