Витсена

6 июня 1812 года.

Когда каретный состав с Велесским подъезжает к Ставрополю и пересекает маленькие, уже пустующие деревушки, становится ощутимее то, что поблизости идет война. Буквально в воздухе витает ее дух, и только человек, не знавший войны до того, его не узнает. К своему несчастью, Велесский хорошо знает этот дух и легко его отличает от любых других. Он его подпитывает, насыщает, наполняет, возбуждает и украшает его лицо, и без того прекрасное, светлое и открытое ко всем. Чем дальше заезжает состав, тем основательнее становится довод о войне. В пригородах Ставрополя стоят лагеря для полков, еще не вступивших в сражения и обязанных при малейшем приближении врагов войти в город, к другим полкам, уже его охраняющим. Карету встречают сначала удивленно, а затем с каким-то восторгом и волнением — Велесский целых пять лет не посещал этих мест, но по вензелям на каретах его отлично узнают. Перепуганные неготовностью принять такую персону, солдаты бросают свои занятия (кто карты, кто зачистку мундира, кто выгон лошадей, кто обработку пушек, кто готовку обеда) и выпрямляются ежесекундно, будто бы их тогда не осудят за плохую встречу. На несколько минут состав останавливается при каждом лагере, чтобы лошади выдыхали, а Велесский громким вездесущим голосом мог здороваться с солдатами и благословлять их на бои за Родину. Его, в голубой ленте верности императору и империи и при орденах и медалях, заслуженных в боях, а не на должностях, узнают быстро. Конечно, солдаты его видели на картинах или когда приезжали в Москву, но сейчас он выглядит иначе. Кажется, что в пути он смог постареть на несколько лет и осунуться, несмотря на сказочную красоту его одухотворенного лица с выразительными карими глазами. На самом деле, его охватывает волнение за империю и Андрея, именно поэтому он мало спит — в карете это сделать и без того трудно, откровенно говоря, — и иногда отказывается от дорожных обедов. Там, где они едут, закрыты все дорожные трактиры и лавки, но у слуг имеются продукты, и прокормить весь каретный состав не так уж трудно. Чем ближе полк к Ставрополю, тем в большей готовности к бою армия, и Велесский замечает это своим наметанным глазом. Его не увлекает романтика войн, ему больно от происходящего, и поступить иначе он не мог. Он подсознательно понимает, что успех империи не зависит лишь от Андрея, и пытается предпринять хоть какие-то попытки поспособствовать победе или — этот вариант кажется более реалистичным — ничьей между Российской империей и союзом Турции с Княжеством Румынским. Уже у города его встречают построенные полки — кто-то донес до Ивана Николаевича Бельского, что в город направляется сам Велесский. И, конечно же, удержаться у Велесского не получается — он пересаживается на свою лошадь, которая до этого управлялась его конюхом и при усталости оказывалась в удобной для нее повозке с сеном, тело которой украшено не только броней, но и золотом, уши которой спрятаны за черным тонким кружевом с золотой полосой посреди лба, и выезжает вперед всей процессии. Ему нравится чувствовать себя так, как пять или шесть лет назад, на роскошном Цезаре, в орденах и медалях, под взглядами солдат. Из вынужденности благословить полки на сражения и поздороваться с главнокомандующими Велесский задерживается. Его не увлекает власть, его увлекают скорее внутренние ощущения. Чувствовать, что он еще на коне в своем деле, просто великолепно, аж за душу берет. Въехав в город, он требует от состава остаться при выделенном им доме — к нему относятся с уважением, перед ним замирают — и сам, провожаемый несколькими камер-казаками и прибежавшим помощником при командующем, отправляется к Бельскому. С ним, безусловно, есть то, о чем стоит поговорить в срочном порядке. Во-первых, Велесский чувствует ответственность за происходящее на войне, во-вторых, сидеть в стороне не умеет. Когда империя, которой он служил раньше как военный, теряет территории день за днем, он просто обязан вмешаться, несмотря на запрет императора. Клятва стоит дорого. И случиться ничего не может, пока он здесь, пока он все контролирует. — Доброго дня, Ваше Сиятельство! — Я рад вас видеть, Ваше Высокоблагородие, — приветственно кивает Велесский, опускаясь в кресло напротив мужчины, которому, на вид, лет сорок пять. — Знали, что я буду здесь? — Знаю, и скрывать того не стану, — хмурится Иван Николаевич. — Но я премного благодарен, что Вы прибыли, хоть и ожидаю массу неприятных вопросов. Его Величество знает о том, что Вы здесь? — Наверняка. — Идиотский вопрос, а значит идиотский ответ, Велесский умеет иногда притвориться достаточно глупым, чтобы не понять подтекста вопроса. — Вы точно подметили, что я буду задавать вопросы. — Прошу, пожалуйста, милейший. Ich bin bereit zu antworten. — В столицу доходят такие сведения, будто наша армия не сражается, а добровольно и без какого-либо боя сдает территории. У Вас есть этому объяснение? Почему так случается? Sie sollten besser ehrlich zu mir sein. Ich verstehe Andreas am meisten. — Вы и сами человек военный, поймете меня отлично. — Иван Николаевич при упоминании Андрея заминается, сжимая губы, а затем поднимает взгляд на Велесского и хмурится. — Наша армия не в силах противостоять армиям объединившихся Турции и Княжества Румынского. Победа в этой войне невозможна, я открыто Вам это заявляю. Мы ведь говорим без иллюзий? — Без, конечно же. Продолжайте. — Победа Российской империи в этой войне невозможна, а ничья станет праздником, к этому нужно готовить как себя самих, так и Его Величество. Мне писали, что у него туго со здоровьем из-за происходящего, правду говорят или лгут? — Лгут, Ваше Высокоблагородие. Со здоровьем у Его Величества все отлично, сам в этом убежден. Er ist so... Его Величество чувствует себя прекрасно. — К счастью, — кивает Иван Николаевич. — Нет ли в Вас желания донести до императора эту простую истину? Вам это легче всего, verstehen Sie? — Вы предлагаете мне ехать во дворец и объявлять подобное Его Величеству? Он снимет с меня голову! Велесский очень сильно преувеличивает и не скрывает того, как блестят его глаза в разговоре про Андрея, любовь к которому обостряется из-за расстояния, из-за тоски по нему и из-за опасности, ему грозящей. — В том и дело, Ваше Сиятельство, с Вас-то не снимет, verstehen Sie? Если к нему явится член Армейского комитета или, предположим, я, то нам точно будут худо. А если Вы обсудите это с ним, то вероятность громких сцен будет в разы меньше. Verstehen Sie?... — На что Вы намекаете? Велесскому не нравится ни тон, ни толк разговора. Еще никто не предлагал ему, прикрывая остальных, доносить до Андрея плохие вести, да еще и предлагая это с таким жирным намеком! Все-таки одно дело — понимающе улыбнуться, застав их в объятиях, а другое — открыто склоняться к тому, что Андрей из большой и чистой любви не станет яростен в отношении него. — Ни на что, ни в коем случае, Ваше Сиятельство. — Уголки губ у Ивана Николаевича предсказуемо поднимаются, но он быстро давит полуулыбку и смотрит так же серьезно, как и минутами ранее. — У Вас должность выше, уверен, к Вам у Его Величества больше доверия. — Я подумаю над этим предложением. — Это означает вежливый отказ, и Бельский это, конечно же, понимает, как и то, что Велесский здесь незаконно, без приказа, без разрешения. — Объясните тогда, почему Его Величество получают письма, в которых имеется доля положительных предсказаний? Разве Вы не присягали на верность? — Присягал, только голову носить еще хочется. — Мне Вас не понять, видно, мы разные. — Есть и иное обстоятельство, но про него и тот, и другой молчат. — Линия прорыва смещается. Как скоро вражеские войска дойдут до Ставрополя? Будет ли такой прорыв или ждать побед российской армии? Wird es Siege geben? — Святой верой клянусь, что мы делаем все, чтобы удержать врагов, но видится мне, что мы сдадим Ставрополь после затяжных боев. К Горячим Водам турки хотят пробиться, и это видно по ярости их боев, хотя я совершенно не понимаю причин такой самоотверженности у воинов, которым ничего в конечном счете не достанется за пролитые реки крови. Они не защищают свою землю, чего ж тогда до одури сражаться? — Кому война, а кому мать родна, — хмыкает Велесский, забрасывая ногу на ногу в расслабленном, главенствующем жесте и сцепляя на верхнем колене ладони в замок. — Как будто бы Российская империя не вела завоевательных войн ранее! Такие же идиоты шли воевать, разве что sprachen Russisch. — Вела, конечно вела, — соглашается Иван Николаевич и принимает это, к счастью, как само собой разумеющееся, без старания отмыть историю от крови и рассказать про восстановление какой-то там справедливости. — Людей жаль, и тех, и этих, хотя к врагам у меня, безусловно, злость. Будь у людей крепче хребет, то могли бы и отказаться. Вот прорвутся к Горячим Водам, и будет нам кузькина мать! — Думаете, наступление на Ставрополь будет в ближайшие дни? — Я не думаю, я уверен в этом. Максимум, сколько удержимся, — месяц. Еще Невинномысск на их пути, нам можно продышаться. Хорошо, если о Вашем приезде не знают в Турции, иначе могут захотеть взять Вас в плен и погнать солдат, стреляя им в спины, если медлят в стремлении Вас захватить. — Я потребую от Его Величества, чтобы он приказал вывести полки из тыла и отправить их в бой. — Замечание про приезд Велесский пропускает, намекая, что говорить об этом не намерен. — Турки да румыны могут брать и численностью, и у нас есть возможность переломить им наглость. Велесскому уже начинает казаться, что до встречи с Андреем меньше нескольких суток, хотя головой он понимает, что самый быстрый — со сменой лошадей и слуг — путь до столицы займет трое-четверо суток. От этого ощущения екает сердце, но на лице у него не появляется ни единой эмоции. — Я приду к Вам на ужин, и мы еще обсудим то, что сделано с нашей армией, а сейчас я вынужден просить у Вас разрешения на встречу с полками: и теми, что в городе, и теми, что ждут под ним незнамо чего. Сделаете? Видел главную площадь, пускай ждут меня на ней. — Хотите обратиться? — Да, хочу. Этого требует ситуация.

***

Полки действительно собирают на главной — а потому и самой большой — площади. Когда Велесский выезжает к ним на лошади, минуя ровные ряды и проскальзывая в самом большом пространстве между, все выдыхают: никакого обмана. Его, безусловно, легко узнают из-за ленты, орденов и медалей на мундире, и приветствуют. — Да здравствует Его Сиятельство Алексей Александрович! Так ярко и чувственно встречают разве что генерала-фельдмаршала и императора, но Велесский пользуется огромной любовью у солдат, большинство из которых его помнят до сих пор и благоговеют при его виде. Голоса его, даже самого наученного и бывалого, не хватит на долгую громкую речь. Остановив Цезаря в центре площади, который освобожден специально для него, Велесский бегло оглядывает собранные полки. Кого-то, кого выцепляет зрение, он даже помнит, но не скажет, откуда именно. Бои, встречи, праздники, поездки... — Да здравствует Российская империя! — он отвечает им по воинским правилам, по прописанному этикету. — Да здравствует наш батюшка император! — Да здравствует наш батюшка император! Здоровья пожелали, можно и переходить к толку и сути, за которыми здесь стоят люди в ожидании. — Вы все, здесь стоящие, понимаете, что наша Родина в опасности. И я, имеющий право, данное мне Его Императорским Величеством, выступаю здесь перед вами всеми с требованием — идите на подмогу своим товарищам, своей Родине, выстаивающей под натиском врагов! Нельзя ждать больше ни минуты, нельзя отдавать русские земли врагу! И сами вы знаете, что те, кто на землю нашу придут с мечом, от меча и погибнут. Наша жажда — наши территории, а не упоение властью и новый народ, который хотят подчинить, подобно скоту! Нельзя ждать противника за городом, необходимо идти ему навстречу и помогать в Горячих Водах, если того потребует положение. Стойте крепкою силою, защищая и мать, и отца, и императора, и пусть будут с вами удача и правда, в коих верховная власть. — Выкрикивать становится все труднее, голос садится, но нужно закончить свою речь. — Земля здесь кровью людской полита, и моей так же, как кровью ваших товарищей, гибнущих в нынешних боях за честное слово и свои дома. Пусть земля держит вас, вы стоите за свой дом и за своих жен и мужей, оставленных ради спасения. Пусть солнце светит вам! — Да здравствует Российская империя! Солдаты шумят, кричат троекратное «ура», и, несмотря на всю громкость, Велесский слышит шум десятков лошадиных копыт где-то на соседних улицах, но не оборачивается. Внутри закрадываются некоторые сомнения, но он почему-то с легкостью их отбрасывает в сторону, говорит с командующими и проезжает между правым и левым рядами солдат. Ему непривычны подобные встречи, потому что военных парадов Андрей никогда не проводит, и то, что сейчас сделано, — событие исключительное. У выезда с площади его встречают камер-казаки на лошадях и называют своим долгом проводить его до дома, который назначен как место его остановки. Только вот, к удивлению, доехать до указанного места не получается, потому что на его пути расположено поместье, в котором проживает Бельский, а у него, видно, очень знатные гости... Вокруг много камер-казаков в элитных одеждах, офицеров охранной службы в парадной форме, массивных и украшенных карет с большими вензелями, и Велесский сразу узнает главную — императорская. Высокая, с приподнятой выше, чем у других, крышей, с запертыми дверьми.

***

Когда Велесский среди множества свиты и местных военных замечает Андрея, у него все падает куда-то ниже собственного достоинства тех, кто выслуживается и унижается ради лишнего золотого кольца. Тот его еще не видит и говорит с вышедшим и не менее шокированным Бельским, и это дает время на то, чтобы подумать. Наверняка решение, принятое Андреем, основывается не только на желании разобраться с происходящем в привоенных городах. Андрей здесь, чтобы его увезти, забрать обратно в столицу, показав всем смотрящим, как дорожит им и на что готов ради него. Полностью совладав с собой и приняв спокойное выражение лица, Велесский направляет Цезаря к гудящей толпе, въезжает в нее, когда перед ним почтительно расступается свита, и за десяток секунд максимально приближается к большему скоплению охранных офицеров. С Цезаря он спускается до этого круга, передает поводья подошедшему шталмейстеру из императорской свиты и подступается ближе, проходя сквозь последний слой офицеров. — Доброго вечера, Ваше Величество, — кивает Велесский, взглядом оценивая состояние — насколько он зол? — Андрея и надеясь не заплутать во вполне очевидных чувствах. Андрей прекрасен в парадном мундире, во всем наборе орденов и медалей, в императорской ленте, в блестящих даже без солнца сапогах, со своей фирменной улыбкой человека, которому безразлично все, кроме России, со свежим, молодым, но осунувшимся лицом, со светлой морщиной на лбу, добавляющей ему мудрости. Он весь из стали, из собственной боли так хорошо сложен, что никто не сможет добиться того же результата. — Ваше Сиятельство. — Намеренно чересчур холодно. — Необычно видеть Вас в парадном мундире. — А это уже укол, нацеленный поддеть и указать место, напомнить о грядущей ссоре и обозначить свою высоту. — Мы с Его Высокоблагородием как раз хотели обсудить многое, и, какое счастье, Вы примете в этом участие. Пройдемте. Даже сейчас, не в своем дворце и не в столице, Андрей чувствует всю свою власть и легко раздает распоряжения, будто бы все вокруг ему знакомо и близко, а Велесский, поймавший его холодно-убийственный взгляд лишь на себе, понимает, насколько трудно дастся остаток дня, и опечаленно поджимает губы. Над городом сгущаются тучи. Все затихает в округе. В доме невесело.

***

Между ними тремя разговор выходит менее напряженный, чем мог бы быть. Бельский остается между ними стеной, сдерживая от разгорающегося скандала, хоть это и мало помогает, на самом деле. Толк разговора Андрею не нравится, суть кажется неполной, и он постоянно задает такие вопросы, чтобы поймать Ивана Николаевича на возможной лжи, но такого не происходит, и ему приходится окунаться в еще более жестокую правду. Несмотря на это, о своем решении приехать сюда он не жалеет (потому что, во-первых, целью является не только поиск правды). Бельский говорит ему все то же самое, что и Велесскому, но несколько сглаживает углы, не заостряет внимания на огромной возможности поражения и старается не вступать в дискуссию, просто донося до Андрея имеющуюся правду. И, судя по лицам, она не нравится никому, в том числе и Велесскому, уже ее слышавшему. И получается разве что мерзкая поговорка — нравится, не нравится — терпи, моя красавица. Хорошо, что ни у кого из верхушки империи не хватает дури на то, чтобы сказать такое людям, — смех, позор и потеря всякого уважения, если до этого момента оно еще было. Такое скажет только идиот или человек, желающий потерять авторитет, а затем и власть. Целых два часа идет разговор, перерывов нет, слуги в комнату не входят, и все трое чувствуют нарастающее с каждой минутой напряжение . Иногда Велесский возражает, доказывая что-либо обратное, затем ловит леденящий душу взгляд, хмурится и все равно от своих слов не отказывается. Это Бельский, конечно же, замечает и всячески избегает подобных столкновений мнений с Андреем. К концу этих двух часов Андрей все больше вспыхивает, злится и отмахивается от предложений подождать для лучшего анализа ситуации. В одном он сходится во мнениях с Велесским — ждать больше нельзя, войскам нужно выходить из Ставрополя и приближаться к Невинномысску, чтобы встретить вражескую армию там. Бельский, конечно же, соглашается на это: говорит же не с простым людом, а с самим императором и главным государственным советником, которые, к тому же, любовники в ссоре. Как только Андрей поднимается, ознаменовывая конец разговора, Бельский отправляется к командующим, чтобы они приказали своим полкам собирать лагеря, комплектоваться и выходить навстречу войскам противника, к Невинномысску. Идти к Горячим Водам — только зря людей перебить. — Идемте, Ваше Сиятельство, к Вам. Велесский ничего не говорит, только кивает и первым — он чувствует ледяной взгляд на своих лопатках и ведет плечами — выходит из комнаты. На улице, благодаря их прекрасной выдержке, они молчат, и свита в тонкости не посвящается, но чувствует, что что-то не так, как обыкновенно бывает. И стоит зайти в дом, предоставленный Велесскому, и подняться на второй этаж, как разгорается то, чего так опасался Бельский, что ощущается свитой и ожидается всеми вокруг без исключений. — Полюбопытствую, какого беса Вы здесь делаете, Ваше Сиятельство? — складывая руки на груди и останавливаясь посреди гостиной комнаты, Андрей хмуро оглядывает его с ног до головы своим неудовлетворенным, властным взглядом, как бы говорящим «Я здесь буду управлять всем, тобой в том числе, потому что я император». — А Вы, Ваше Величество? Кажется, императору не положено так рисковать собой, и... — Вы хотите вступить в конфронтацию с императором? Пожалуйста, только попробуйте. Велесский опирается спиной на запертую, дубовую, с глубоким вырезным рисунком дверь, собирает руки в замок и опускает их, хмыкая и отвечая не менее достойным взглядом, сообщающим, что он не собирается торговать своей свободой и давать кому-то, даже ему, решать за себя. — Я здесь, Ваше Величество, ради спасения империи и сохранения Вашего достоинства. — Кто Вас сюда направил? — Вопрос в лоб, Андрей от его удачности приподнимает уголки губ и иронично почтительно склоняет голову к плечу, словно он общается с малым ребенком. — Может быть, Вы имеете допуск к территории военных действий? Вы на государственной должности, в моменты конфликтов Вы должны предпринимать все усилия, чтобы их урегулировать, находиться при своем месте и заниматься своими прямыми обязанностями. — Вот я и предпринимаю. — Велесский обводит комнату взглядом, кивает на окно и отталкивается от двери, чтобы подойти ближе, практически вплотную, потому что наглости и уверенности в нем для этого достаточно. — Если бы я сюда не приехал, то вряд ли бы Иван Николаевич приказал войскам покидать город и начинать встречное движение, а Вы сами придерживаетесь той точки зрения, что это — единственный положительный выход. Что же? — Какого дьявола Вы не предупредили о своей отлучке? — Андрей делает шаг вперед, и они стоят в полуметре друг от друга, обжигая взглядами и грозясь без слов. — Вы должны были оставить письмо или дождаться часа, чтобы явиться ко мне и просить разрешения на эту длительную поездку. — Мне еще часы ждать, оказывается, необходимо? Ваше Величество, до этого Вы были мягче и, я бы даже сказал, человечнее. Мне казалось, я имею больше возможностей, чем другие. Оба молчат, не уводя глаз, и происходящее больше похоже на дуэль взглядов, чем на разговор, дающий выяснить суть и проблемы в их отношениях. В комнате становится значительно темнее, за окном солнце теряется за дождевыми тучами, а свечи в канделябрах еще никем не зажжены от ненадобности до этого момента. Ощущение безысходности и ссоры накрывает еще сильнее, но оба стоически молчат, чтобы не сдаваться первым. Глупость юная какая, разве такое поведение свойственно взрослым мужчинам, один из которых — император, а другой — главный государственный советник? Нет. Но такое поведение безусловно свойственно взрослым влюбленным и рассорившимся мужчинам. — Вы, Алексей Александрович, говорите мне о человечности? Где была Ваша человечность, когда Вы в ночи, как любовник от женатой дамы, как трус, боящийся беседы, сбегали и уезжали, оставляя империю на плечи мои и плечи членов Совета? Вы отлично знаете, что Ваш голос может иметь решающую роль, что Вы нужны при принятии решений! — А кто я? — Велесский усмехается, затем теряет любую эмоцию на лице, точно разом стирает все, и крепче стискивает пальцы, не уводя взгляда от чужих зеленых глаз, наполняющихся все больше злостью. — Да и, знаете, не привык я сидеть в ожидании, когда где-то гибнут люди из-за неумения рассчитывать воинские силы Армейским комитетом. Я верен Вам. Был и буду, несмотря на Ваши... Нет, этого мне не позволено, вижу по Вашему взгляду, что позволено мне меньше, чем неделею ранее. И какого толка тогда все? Знаю я, знаете Вы, что моею верностию можно бросаться о стены, и она не разобьется, только вот Вы не умеете разделять верность с прислужничеством, я посмотрю. Пусть остальные ждут, пока займут центр, я в свою очередь постараюсь найти решения, пускай мне придется рискнуть своею жизнью, пускай здесь придется выяснять, кто из нас прав. Я прислуживать, как пес, не собираюсь, я свободен и волен от Ваших слов хотя бы оттого, что я человек, я личность, я сам по себе. — Вы уличаете меня в желании подчинить себе всех, кто мне верен из чувств и долга перед империей? — Ни в коем случае, Ваше Величество. Я открыто Вам говорю, что Ваше желание иметь над кем-то неограниченную власть и бесперестанный контроль к добру не приведет никогда. Можно разбиться о стену, желая того, но не получить и сотой его доли! Любовию — можно, но не контролем. — Ваше Сиятельство, Вы говорите мне о толке случившегося со взгляда мужа империи, одного из ее любимцев, а мне нужна другая суть, другая заостренность. Перестаньте играться со мною, Вы отлично знаете, что ни к чему хорошему это не приведет. — А чей мне нужно взгляд принять, чтобы говорить о Вашей сути? — Взгляд моего супруга. — И когда это Вы успели позвать меня на венчание? Я пропустил собственную помолвку? Может быть, мы давно венчаны и перед Богом приняты? Может быть, я могу свободно любить Вас и не чувствовать, будто я самый преступный из преступников, потому что преступаю Божью волю? Может быть, я не слышу упреков, что я Вам и Его Высочеству не семья? Видно, что Велесский готов припомнить все: и отсутствие венчание, которое, в целом, возможно оправдать их деятельностью, и холодность при совершенно чужих, и церковность, говорящую, что брак лишь способен соединять людей и давать им любить друг друга, и случай, за который Антон уже извинен. Еще немного — и легко будет дойти до Анны Федоровны, чего так не любит Андрей, ее ненавидящий, но не отрицающий. — Не нужно этого, перестань, — Андрей об колено ломает весь прошлый разговор и начинает новый, в котором нет места «Вашествам» и выяснениям отношений сквозь призму государственных должностей, не дающих вдоволь высказаться из-за описанных границ. — Ты ответь мне на вопрос, какого дьявола ты делаешь здесь? Почему о твоей поездке сюда я узнаю не от тебя, а от камердинера? Я отказал тебе в любом допуске к непосредственным военным действиям еще пять лет назад, Алексей! И я сделал это не для того, чтобы привязать тебя к себе, а для того, чтобы не допустить трагических случаев! Тебе недостаточно? Скажи мне, разве тебе, такому любителю военной службы, не ясно, что ты подводишь не только мои чувства и мое доверие, но и людей, и империю? Турок узнает об этом, озлобится, что ты здесь без особенных замешательств разъезжаешь и устраиваешь кампанию, и что? Что дальше-то? На это Велесский ничего не отвечает, просто молчит и пронзительно смотрит, не уводя взора. И в который раз их подобные разговоры ударяются о ворота того, что Андрей хочет равной беседы и сам же говорит с позиции императора, а не любящего мужчины, не заостряя на этом внимания — или же действительно не замечает? Если императора никогда невозможно переспорить и практически не случается переубедить, то любящего мужчину Велесский ловко может останавливать и приводить к иной мысли, убеждая в неправильности его суждения. Велесскому сейчас не хватает именно любящего мужчины, он смотрит на самодостаточного и самовлюбленного императора и, к сожалению, не видит человека, который делит с ним спальню. Именно любящий — а тогда влюбчивый и влюбленный в романтику, чувства и наконец обретенную свободу — мужчина обратил на него внимание при знакомстве с отличившимися в войне. Именно любящий мужчина звал Велесского во дворец для разговоров. Именно любящий мужчина дарил ему Алексеевский дворец, английских лошадей, роскошных французских и польских псов, украшенные золотом кареты, посылал букеты цветов в три раза больше головы и встречал по ночам у главного входа, если Велесский прибывал поздно в отпускные. И именно любящий мужчина приехал сюда и резко стал тем знакомым большинству императором. И за все двенадцать — а скоро и тринадцать — лет близости Велесский так и не смог понять, каким образом он превращается из императора в любящего мужчину и понимает ли он сам свои переходы. Достаточно будто бы и щелчка пальца, чтобы взгляд стал другим, чтобы слова обрели чужой смысл, чтобы они отдалились. — Почему ты молчишь? Warum sagst du nichts? Взгляд, который он так и не отводит, проясняется от мыслей, и Велесский жмет плечами от отсутствия комфорта и своего оскорбленного положения, сжав губы. А что ему отвечать? Лично ему кажется, что все уже сказано и сделано, что бесполезно доказывать что-то и что проще молча удалиться из комнаты. Уйти не дает прошлое. В прямом и переносном смыслах. В один момент Велесский чувствует, будто пол под ногами плывет, начинает распадаться на частицы, ничего не значащие и никому ничего не доказывающие, и через мгновение ощущает крепкую, родную хватку цепких, длинных, окольцованных пальцев на своем локте. Конечно же, какой дурак! Невозможно, просто невозможно вести вдумчиво разговор, когда голова идет кругом из-за приближающегося дождя, напоминающего про военную травму пятилетней давности, заставляющего почти что каждый раз отменять планы и идти в постель, чтобы не сойти с ума от боли. Идя до выделенного ему дома, Велесский за имением других мыслей не обращает внимания на ухудшающуюся погоду и стягивающиеся тучи, так занят размышлениями о грядущем разговоре и Андрее, таком прекрасном, молодом подле него, такого же свежего и готового на все. После того, как пять лет назад он был сбит с лошади во время сражения, Велесский не только не имеет права приближаться к военным действиям, но и испытывает пренеприятные ощущения перед каждым дождем или каждой грозой — бывают исключения, и он ощущает лишь фоном недомогание и продолжает работу, но не сегодня. Лейб-медики обычно лишь жмут плечами, говоря, что это последствия травмы и что с этим невозможно что-либо поделать, кроме испития в моменты особенной боли настоек и отваров на травах. Велесскому не нравится, когда он выпадает из государственных дел из-за ужасных головных болей и ощущения, будто бы он только что вывезен из последнего своего боя и лежит в карете на носилках, с окровавленной головой и ломящим телом. Непродолжительные дожди все-таки могут проходить незаметно, он даже не заостряет внимания, а намечающиеся грозы или затяжные ливни обязательно отмечаются всем перечисленным и укладывают его в постель. — Снова голова? Tut es dir weh? Нет никакого желания так заканчивать разговор, срывать важную для них обоих беседу, но ощущение сдавливающего обруча заставляет Велесского кивнуть и опереться на Андрея, который еще минуту назад, видимо, готов был вечность его ругать, а теперь волновался и опять становился любящим мужчиной. — Я прикажу прийти сюда лейб-медикам, — заключает Андрей, подводя его за локоть к креслу. — Не зови никого, сейчас пройдет, — еще чего не хватало! Здесь вокруг солдаты, берущие с них обоих пример, а к ним в комнату будут подниматься лейб-медики, из-за чего можно всякого (до ужасного) представить и надумать. — Уверен? — Как в собственных глазах. Все. Мне не нужен лейб-медик. Оба продолжают стоять, хотя могут опуститься в кресла, к которым приближены. Покачнувшись на каблуках, Велесский наклоняется вперед и упирается лбом в золотую эполету на чужом плече, выдыхая и прикрывая глаза. Лучше от этого, конечно, не становится. Становится даже хуже — от закрытых глаз комната начинает плыть целиком, но он ничем это не показывает. Этот так называемый приступ скоро пройдет, а напрягать и без того взволнованного Андрея нет никакого толка. Когда он перебарывает самого себя и поднимает голову, то встречается взглядом с Андреем и понимает — перед ним именно теперь преобразовавшийся, любящий мужчина, испытывающий весь спектр эмоций от происходящего. Не медля Велесский находит свободной от хватки рукой его ладонь, сжимает пальцы с желанием уверить в том, что все в порядке, и прижимается щекой к чужой линии челюсти, не пытаясь ни поцеловать, ни приласкаться. По касаниям быстро становится понятно, что Андрей места себе сейчас не найдет, если оставит его, и они молча стоят, слыша начинающийся чересчур долго, трудно дождь, ударяющий редкими каплями по крыше дома и гремящий в отдалении в небе. — Холодная, — замечает Андрей, держа его ладонь, а затем уточняет, предположив, что лишь слова недостаточно для полного взаимопонимания. — Рука у тебя холодная. Велесский и с уточнением не знает, что на это ответить, только крепче сжимает его пальцы и улыбается натянуто, прижимаясь к чужой груди. Почему-то мгновенно забывается ледяной взгляд, не самая ласковая встреча во дворе Бельского и начало этого разговора. Это не совсем правильно, думает Велесский, но если это приводит к появлению любящего мужчины, то он согласен. Он согласен на все, если Андрей будет любить его, несмотря ни на что. Даже если для этого нужно слышать, какой он безответственный и каковы его поступки. Это от того, что Велесский любит его так сильно, что голова и без дождей идет кругом. — Не смей так больше уезжать, слышишь? Ich habe Angst um dich. — Слышу. — Свет мой, я не шучу, прося тебя об этом. Ich möchte dich gesund sehen. Der Krieg ist schrecklich. Du kannst nicht hier sein. Услышав формулировку, Велесский улыбается — этого Андрей не видит — от того, что сам император Всероссийский его именно просит, и только благодаря отличному знанию немецкого сейчас понимает дальнейшие его реплики. Андрей ему не приказывает, не требует, а просит, и в этом колоссальная разница. Перед ним действительно любящий мужчина, который боится за него и который готов на безумие ради него. Удобнее расположившись в открывшихся объятиях, Велесский собирает пальцы в замок на его пояснице и ставит подбородок на ту же эполету, чуть натирающую кожу, уходя от заинтересованного взгляда и давая насладиться своим дорогим присутствием. Присутствие, в их случае, дает больше, чем взгляд. Через минут пять, едва ли не больше, в дверь стучатся — наверняка камердинер, потому что другим воспрещено, особенно, если Андрей наедине с Велесским. Не входя, камердинер объясняет свое присутствие за дверью: — Ваше Величество, к Вам Бельский со срочным сообщением! Говорит: чрезмерно срочно. — Пусть заходит. — Не расцепляя рук на спине Велесского, говорит Андрей на повышенном тоне и слегка разворачивается, чтобы одновременно видеть вошедшего и не отпускать от себя Велесского, тепло которого его успокаивает и со всем мирит. Чтобы Бельского допустить, камердинеру необходимо спуститься к нему, передать согласие и провести к дверям, потому остается немного времени, но его достаточно для короткого объяснения. — Я не могу встречать его спиной, что ты? Und wir... — Я тебе разрешаю встречать Его Высокоблагородие спиной, можешь даже молча, можешь даже целовать меня, только не так, чтобы я был отвлечен от всех иных дел, gut? — Ты уничтожаешь этикет. Du bist total spitze. — Я его уничтожу, если захочу, и сделаю иной, чтобы ты мог стоять так, как хочется мне в моменте. Ich liebe dich und möchte dich jetzt in meiner Nähe sehen. Напущенно вздохнув, Велесский несколько отстраняется от него для удобства следующего действия, разворачивается в объятиях и прижимается к его груди своей спиной, оставляя его руки на себе и лопатками и поясницей чувствуя ордена и медали на мундире. Не может он встречать Бельского спиной, даже если уже виделись сегодня, не может нарушать этикет — слишком для него. В конце концов, не сильно заметно, что Андрей против, по тому, как он прижимает его ладони к своим. Еще один повторяющийся стук в дверь, и в светлую, дорого обставленную комнату входит Бельский, тут же глубоко кивающий вместо поклона и делающий вид, будто его совершенно ничего не смущает в их положении. Да и за все годы, которые он близок с императором, он привык к сиюминутным нежностям его с Велесским — это не в первый раз, когда он их видит далеко не в дружеском расположении, хотя и некоторые товарищи могут так обниматься от дружеской любви и верности. Бывают же минуты такого безудержного счастья, когда каждый — друг, любовь всей жизни и ничто одновременно, когда хочется обхватить весь земной шар руками и сомкнуть теплые объятия. И, откровенно говоря, Бельский помнит и большие их нежности, потому на его лице не мелькает даже подобие удивления. Все вполне себе обыкновенно: они любят друг друга. Милые бранятся — только тешатся! — Ваше Величество, Ваше Сиятельство. — Еще один кивок по инерции. — Городские и окологородские полки выведены из Ставрополя навстречу врагам, направляются сейчас на Невинномысск, чтобы позже, при лучшем положении дел, или перейти к Горячим Водам, или закрепиться в Невинномысске для дачи боя. Вам советуется уезжать, чтобы пыл вражеской армии не возрос от вашей близости. Ваш, Ваше Величество, приезд лучше скрыть ото всех... И от людей, быть может, постараться. Намек очень тонок, правилен и понятен всеми тремя. Велесский только усмехается, чуть склоняя голову к плечу и сверкая своими глубокими темными глазами, от любви горящими пуще звезд на небе ночью. Ему, несмотря ни на что, приятно осознание, что Андрей, император воюющей страны, едет за ним к линии военных действий. Не для личного контроля ситуации, а для того, чтобы увезти его подальше отсюда. Это льстит, это тешит его самолюбие, хотя Велесского нельзя назвать чрезмерно любящим себя человеком — дворец, дворянство и общество, окружающее его последние пять лет постоянно, делает его таким. — До линии боев отсюда далеко, к чему спешка? Успеется уехать. Турки ведь настолько глупы, что не станут искать меня здесь: думают, что я, как их Sultan-Idiot, прячусь ото всех. — У всех глав государств везде есть уши, Вам ли этого не знать, — встревает Велесский, зная, что его не одернут, зная, что любовь украшает Андрея так сильно, что он не станет возражать и только посмотрит ему в затылок мягким взглядом, соглашаясь. — Уже сегодня ночью турецкому султану донесут о нашем с Вами здесь нахождении. Будет удача, так будут знать лишь про меня, потому Его Высокоблагородие прав с чувствами врагов. Прикажете ехать, Андрей Андреевич? — Подобное обращение допускается лишь от самых близких людей, и Бельскому едва удается скрыть свое удивление переменой их отношений за какие-то полчаса. Еще совсем недавно, какие-то полчаса назад, они готовы были поглотить друг друга недовольными, яростными взглядами, какими обмениваются неприятно удивленные любовники при случайной встрече в не том месте. Теперь же Андрей обнимает его со спины, как подобает хорошему мужу, смягчается совсем и улыбается, если случайно бросает взгляд на затылок или плечи Велесского, а тот в ответ обращается к нему так необычно и непривычно, что даже Бельскому странно. Ему их никогда не понять: слишком любят друг друга. Так люди вовсе не умеют, как ни пытаются. А они научены за года и оттого умеют любить именно так. — Прикажу. Премного благодарен Вам за прием и за быструю реакцию, Ваше Высокоблагородие, — говоря, Андрей ласково приподнимает уголки губ и взглядом, проникшимся, влюбленным, отстраненным от государственных дел, смотрит на оседающее, тяжелое лицо Бельского с родимым пятном у виска и гладко бритым подбородком. — По приезде в столицу я оформлю приказ о Вашем повышении в должности. — Благодарю Вас, Ваше Императорское Величество. Бельский делает шаг вперед, понимающий этикет таких встреч, но останавливается, приподнимает брови в немом вопросе, затем кивает, склоняя голову набок, и все-таки подходит. Руку он пожимает сначала Велесскому — Андрей намеренно свою не высвобождает так рано, как бы обозначая, что высота Велесского только красит их отношения и их любовь, что он ее совершенно не опасается, что Велесский — ровня ему в положении, что бы ни говорили документы. Благодаря вслух и обещая сделать все, что возможно в этой военной ситуации, Бельский наконец жмет поданную Андреем, сухую, по-царски бледную ладонь и затем, склонившись, целует костяшки, повторно показывая свою радость и любовь к службе государю и империи. Ни на миллиметр Велесский не сдвигается, стоит ровно, опираясь на Андрея, и провожает взглядом Бельского до двери. — Ich denke... — начинает Андрей, но тут же себя останавливает, стоит Велесскому внимающе развернуться к нему и поднять глаза. — Nein, später, meine Liebe.

***

По требованию Андрея императорский каретный состав соединяют с каретным составом Велесского, создавая огромную процессию из роскошных карет, лошадиных связок и офицеров, охраняющих в пути, и через час они, отужинав с Бельским, покидают Ставрополь. — Andreas, что ты не стал мне говорить? — Велесский кладет голову ему на плечо, на золотую эполету: разговор доверительный. — Там, после ухода Его Высокоблагородия. — Потом, все потом. — Для успокоения Андрей целует его в подставленную темно-русую макушку. — Лучше послушай... Du weißt, я очень трепетно отношусь ко всему, что связано с тобою и войною. Знаешь, мне показалось, что я лишусь рассудка, если не верну тебя в столицу живым, здоровым. Я никогда еще не был столько опрометчив. Das Land wird leiden из-за того, как эмоционально я поступил. — Oh mein Gott, — Велесский почти смеется, а Андрей непонимающе хмурит брови. — Ты такой verliebter Junge сейчас. — Тебе смешно это? Будь ты на моем месте, ты бы был также сильно взволнован. Я в это верую, знаешь ли. — Конечно, я бы тоже волновался, — соглашается Велесский, почему-то подсознательно захотевший подчиниться и отказаться от спора. — Я точно знал, что ты меня не отпустишь сюда, потому уехал ночью. — И как быть с таким человеком, как ты, а, Алеш? — Просто люби меня. — Садясь вполоборота и поднимая голову на Андрея, Велесский весь светлеет изнутри, словно становится солнцем и звездами одновременно. — Таким, какой я есть, этого будет достаточно. Не ответив, Андрей подцепляет его подбородок двумя пальцами, большим и указательным, направляет к себе и целует вдумчиво, коротко, как в первый раз, которых у них уже бесконечно много. Почти сразу он отстраняется, прижимается губами к чужому высокому лбу, аккуратно отодвинув волосы, и сплетает с Велесским пальцы, укладывая их переплетенные ладони себе на колено.

***

Речи переведены с турецкого языка. — Султан народа турецкого, всем Вам верного. — В просторный, украшенный национальными оружиями Турции будуар входит немолодой и нестарый, невысокий и немаленький, неумный и неглупый мужчина, кланяется так низко, как может, и садится в нескольких метрах от султана, на низшую оттоманку. — Вы указывали мне узнать у глаз и ушей наших, какие настроения царят в столице Российской империи, какие домыслы ходят по дворцовым коридорам. И ни наши святые уши, ни наши святые глаза не нашли в дворцовых коридорах ни Его Величества, ни Его Сиятельства Алексея Александровича. Но нашим ушам и нашим глазам не нужно быть быстрыми: они всюду, от них не убежать и не упрятаться. Наши уши и наши глаза, не сообщаясь друг с другом, поведали мне о том, что дурной нрав и чувственность ни к месту привели Его Величество в Ставрополь вслед за Его Сиятельством, коему, видно, дела до наших спасательных шагов много. — Сердце погубит его быстрее, чем мои верные солдаты дойдут до Москвы. Правда ведь? — Пусть будет так, как Вы говорите, Дражайший Султан. — Передай отрядам, чтобы шли на Горячие Воды, чтобы не задумываясь двигались вперед и брали Ставрополь вместе с ними. Пусть берут в плен, а при сопротивлении убивают! Какая сласть для турецкого народа будет, обезглавим дважды Российскую империю. Будет дважды вдова, какова ирония! Не боится турок Государственного совета и его членов, этого ребенка-цесаревича, но опасность чует за версту от этого смышленого и влиятельного на императора российского советника. Сам чувствую в нем опасность нам и нашим деяниям, хоть и вижу, что он своими шагами сам заводит императора в ловушки. Каков хитрец: сам себя запутал! Честь и хвала от всего турецкого народа таким государственным лицам. — Слышалось мне, но не ручаюсь за честность, что среди Хатун Его Сиятельство тихо уважается, а кто-то им даже восхищается, нарушая Ваше требование! — Разберитесь с этим, Вы справитесь, — хмурится султан, пытаясь предположить, кому из девушек и женщин пришла в голову идея возвышать этого русского бредоносца, который может быть хорош лишь в том, как ловко помогает туркам получать земли под владение и тянет в лучший капкан императора. — И какими же силами вытравлять этого стервеца из их умов, Дражайший Султан? — Ищите способы, чья это работа, по-вашему мнению? Думаете, моя? — Моя, безусловно моя, извините, Дражайший Султан. Будет сделано, Дражайший Султан. — Восхищаться этим наглецом, только из-за своей чувственности к императору поднявшимся до главного государственного советника! Каков бред! Еще ни один мужчина в Турции не был обласкан ни одним султаном, греха на душу не брал никто, а грех-то такой не отмыть! Женщина-то — другой толк, султанам они нужны, иначе кто же будет ублажать? — султан смеется гадко, низко, оголяя неровный ряд зубов, морща серый лоб. — И какого же толка сам Его Величество? Убийца собственной жены, собственных солдат, которые все равно сдадут нам, великим туркам, города, и любитель мужского внимания! Греховник, вычищать страну после него придется долго! И Его Высочество, позвать, быть может, его к сговору? Еще совсем ребенок, мы можем устроить его сознание для Турции, если сможем доказать свою силу. А мы сможем! — тяжело восклицает султан, растягивая по лицу мерзкую ухмылку. — Какие решения, какие поступки, все на благо Турции! Юнец уже прочувствовал ничтожность отца? — Его Высочество глубоко уважает Его Величество и поддерживает его решения, как нам сообщают уши и глаза, но имеет свою волю, и никакие тайные турецкие руки не смогут выманить его, предав Российскую империю и российский трон. — Юнцу придется слушаться турецкого султана, когда его скорая слабость даст Турции взять верх над Российской империей! Некуда ему будет деваться, придется согласиться и получать разрешение, допуск на царствование: мне одному уж столько территорий не потянуть. — Нашими молитвами, Дражайший Султан, нашими мольбами. — И не забудь передать, чтоб до Ставрополя пробивались любой ценой, да в плен брали этого Велесского. — Фамилия произносится с акцентом, привычным для тех, кто говорит не на своем родном языке. — Убивать при крайней необходимости! Тот же приказ и по отношению к императору, я хочу, чтоб передо мной преклонил голову этот мерзавец, сопротивляющийся моей прекрасной воле, ощутив свое ничтожество и свою дрянность. — Будет передано, Дражайший Султан, будет сделано.