Витсена

10 июня 1812 года.

Редко получается отобедать императорской семьей и желанными гостями, но в этот раз удается собрать всех. Формальности есть формальности, и за столом все располагаются в зависимости от близости к Андрею. Чем его доверие к человеку выше, тем тот ближе к креслу во главе стола — стоит только одно, императрицы ведь нет, это старое требование (даже при живой и еще царствующей императрице Андрей редко обедал вместе с ней за столом и предпочитал гостей, что она прекрасно знала и при возможности избегала его недовольства). И в нарушение правила по правую руку от Андрея, сбоку расположено кресло Велесского, по левую, также сбоку — Антона, а гости идут уже за ними и садятся в зависимости от духовной близости к Андрею. Столовая сама по себе большая, истинно императорская, с подлинными картинами и отделанными фигурами на стенах, с огромными окнами, пускающими яркий свет и радость внутрь, и темно-синими, украшенными кружевом и вышитыми узорами шторами на них, с чистейшими коврами такого же цвета, с диванчиками и столиками для чая в углах, с потайными дверьми для слуг, обслуживающих стол, и с центром всеобщего внимания — длинным столом, накрытым тонкой белоснежной скатертью, которую не видно за выставленными блюдами, чайничками, бутылками и кубками, предназначенными исключительно для вина. Обедают обычно за разговорами, обсуждениями текущей ситуации в империи, и Андрей любит в такие моменты выслушать Антона. Какие бы решения он бы ни озвучивал и какие слова бы ни говорил после вопросов о его мнении, Андрей все равно доволен им и любит заглядеться — в конце концов, это единственный наследник престола, сделанный таким, как он есть, именно его стараниями и стараниями вызванных педагогов. Антон напоминает Андрея в юности и молодости, о чем часто делают добрые замечания те, кто знают Андрея достаточно долго. Напоминает как внешне, так и внутренне. Разве что, Антону больше везет с обстановкой в семье, если не брать в расчет отсутствие матери. К этому обеду приглашен Вернандский, ранее преподаватель Андрея, а теперь — Антона, и с ним Андрей хочет после обеда и общения с гостями разного толка (от приехавших на время старых знакомых до Романа Алексеевича, члена Совета) что-либо обсудить, выйдя в императорский сад, излюбленный до неимоверных чувств и имеющий множество тайных беседок и несколько будуаров для совершенно секретных разговоров, которыми обычно никто не пользуется за ненадобностью. Сад Андрею люб едва ли не больше всего Андреевского дворца. — И каково Ваше мнение на этот счет, Павел Петрович? — Легко придерживая бокал в ладони, Андрей отводит плечи и расслабленно располагается в кресле, наблюдая разом за всеми и получая удовольствие от окружения интересных людей. — Считаете, необходима реформа образования? Мой отец, Андрей Алексеевич, хватался за нее да бросал, подобно горячему камню. Вы согласитесь преподавать вне императорской семьи, если я предложу Вам должность? Нужно что-то делать с образованием народа, и я считаю, что время пришло. — Соглашусь, Ваше Величество, конечно, это большая честь для меня. Уже давно Екатерина Павловна говорила мне начать чье-нибудь обучение за пределами дворца, чтобы мои знания не пропадали напрасно. — Как поживает Екатерина Павловна? Митя еще болен? — Андрей действительно интересуется жизнью дочери своего друга, своего бывшего учителя и учителя своего сына, пусть и выглядит это как показушное внимание к близкому ради создания образа прекрасно-внимательного друга. — Болен. Екатерина Павловна хотела ехать с ним в Горячие Воды в июле, да вот... — Павел Петрович предсказуемо осекается, понятливо пожимает плечами и скользит взглядом по молчащему Велесскому, как будто бы что-то анализируя у себя в мыслях. — Вы уже верно знаете о том, что Сергей Павлович неделю назад обвенчался. — С кем же? Антон, встряв в разговор без просьбы или вопроса к нему, закусывает губу, но взгляда от Павла Петровича не отводит и заинтересованно ждет, словно решается его судьба, а не узнается очередная новость про чье-то венчание. — С Его Благородием Иваном Сибирским. — О! — вздыхает Антон, расплываясь в улыбке: к театру у него отдельная, чуткая любовь, и, возможно, когда-то она сыграет с ним злую шутку, если он не будет предусмотрителен и честен. — Он же играет в Главном Московском Театре Имени Его Императорского Величества? Я прав? — Именно он, Ваше Высочество, Вы правы, — кивает Павел Петрович. — Верно Вы, Ваше Высочество, видели их после спектаклей, раз так счастливы за этот союз? — склонив голову к плечу, с ласково-любопытной улыбкой уточняет Велесский и ловит блестящий, радующийся взгляд Антона. — Я, буду честен, замечал их близость, но куда уж мне до их чувств, чужие сердца — потемки. Прекрасная пара, Павел Петрович, примите мои поздравления. — Я счастлив за любой союз, который заключен по чистой и светлой любви, а между уважаемыми мною Сергеем Павловичем и Иваном Алексеевичем я ощущаю чувства высшего толка, Алексей Александрович, — не давая Павлу Петровичу отблагодарить Велесского за поздравления, Антон добавляет в эту беседу нежности и после своих слов в упор глядит на Велесского, не зная, каким понятно мягким становится его взор в эти мгновения. Когда затем Антон напоминает всем про скорую новейшую постановку в театре по вышедшей год назад пьесе и ищет одобрения, Велесский задерживает взгляд на Андрее — слишком читаем и слишком чувственен — и только тогда, когда он заговаривает насчет поднятой Антоном темы, отвлекается, будто бы даже смущенный. Вернандский провожает покровительствующей улыбкой этот жест, обращает взгляд к Андрею и внимает каждому его слову, мысленно обдумывая их отношение друг к другу (напрямую Андрей ему никогда ничего не говорит об этом, но не скрывает своих чувств и эмоций от него).

***

— Прежде чем вы заговорите о том, что волнует Вашу душу, — Павел Петрович замедляет шаг, когда они вдвоем входят в отделенные от остальных тропы императорского сада и углубляются за высокие тополи, высаженные вдоль дороги, — я хочу сказать Вам одну свою мысль. Но для того мне нужно Ваше разрешение на толк личного разговора. — Говорите, Павел Петрович, вы мне друг, и мы можем вести личный разговор, тем более наедине. Камердинеры идут далеко позади, и их присутствие точно не помешает открытому и честному разговору, да и Андрей настроен на романтический лад в последние дни особенно сильно. — Сегодня за обедом, когда речь зашла о союзе по любви, я невольно стал свидетелем одной любопытной сцены. Вы отлично знаете, что я никогда не поддаюсь дворцовым слухам и полагаюсь только на свои глаза и уши, чтобы судить о людях... До этого момента ни единого раза мы с Вами не говорили так откровенно, и я чувствую, что сейчас настала пора. Его Сиятельство Алексей Александрович... Ох, как он на Вас смотрел, Ваше Величество! Я и словца не подберу, чтобы описать этот взгляд. Он Вас тешит в своих мыслях, я уверен, и Вам нужно обдумать ту мысль, которую я Вам сейчас скажу. Прошлые чужие ошибки не должны уничтожать Ваше светлое будущее. Вы еще молод, не смейтесь же! — И что Вы хотите сказать этим, Павел Петрович? — уточняет Андрей, хотя уводит просветлевший взгляд в сторону и несдержанно улыбается, думая о Велесском. — Ни за что не теряйте его. Никакому зверю не дайте проскочить между вами. Я с высоты лет говорю Вам, он Вам будет верен по гроб, империя не может потерять такого сына, а Вы... — А я? — просевшим отчего-то, хриплым голосом спрашивает Андрей, уверенный в том, что совет будет делен и хорош. — Если есть место всем тем слухам, то Вы не позволите себе его потерять. Им есть место? Откровенный разговор, и даже слишком, но Андрей не уходит от него и, направляя взгляд на кусты ярко налитых, будто бы кровью, роз, закладывает обе руки себе за спину. Ему странно от этой беседы, но он хочет продолжать — как ребенок, впервые ощутивший сладость бала, когда все внимание к нему, когда подарки ему, когда дамы в величественных платьях треплят его по макушке между партиями танца. — Мне трудно лгать Вам, Павел Петрович, Вы знаете это? — Так не лгите, говорите то, что первым ляжет на язык, что чувствуете. — Есть, Павел Петрович, есть. — Андрей слегка поворачивает голову и внимательно наблюдает за его реакцией, продолжая неторопливо и выверенно идти вперед. — Говорите, прошлые чужие ошибки не должны уничтожать мое светлое будущее? — Именно так. — И уж прямо так очевидно смотрит на меня Его Сиятельство? — Очевиднее некуда, Ваше Величество, — Павел Петрович благосклонно улыбается ему. — Право, если бы сейчас я ошибся, то вряд ли Вы бы столь очаровательно реагировали. Андрею нравится упиваться тем чувством, которое сейчас накрывает его с головой. Он горд любовью, он счастлив от любви, он верен своей любви и своим молчаливым клятвам. Еще больше ему нравятся разве что те случаи, когда Павел Петрович замечает острый ум и умение быстро и правильно рассуждать у Велесского, потому что тогда Андрей гордится своим мужчиной и пропускает через себя мысль, что ему достается самый лучший человек. Пускай многое утеряно из-за долгого нахождения Анны Федоровны в императорской семье, пускай юность осталась с отпечатком нелюбви к жене и страстью к дворянским дамам, пускай единственный ребенок, наследник престола российского — ребенок и Анны Федоровны, зато сейчас восхищенное чувство, смешанное с бешеной любовью и сумасшедшим для императора доверием, ласкает его окрепший ум. Махнуть рукой и сделать, чтобы перед Богом поклясться в верности? Увы, сейчас нет возможности. Может быть, позже... Клятва перед Богом — лишь попытка удержать. Если чувства действительны, если между людьми вне зависимости от их окружения и их положения страсть и любовь в единой мере, то и клятва перед Богом не нужна — верности будет служить затмение всех в свете того единственного. А если чувства наиграны, а брак выгоден или вынужден, то никакой Бог не удержит от измен и влюбленностей. — Верьте ему, Ваше Величество, и держитесь его. Алексей Александрович — чистых помыслов и светлой души человек, это я знаю давно, а вот то, что он еще и влюблен безумно и страстно в Вас, я открыл целиком и полностью для себя лишь сегодня, и, Боже, как горит его взгляд! И, хватаясь за анализ Ваших поступков только сейчас, я замечаю, что и Вы поступаете с ним как любящий мужчина. Станьте первым императором, выбравшим себе пару по любви, а не по выгоде. Да, вторым браком, да, спустя годы, но выбравшим. — А мой дед? Разве он не любил своего супруга? — Он полюбил его после создания брака, породнился с ним вынужденно... А Вы сначала полюбили, а затем уже задумались о клятвах перед Богом. С минуту Андрей молчит, улыбаясь своим мыслям про возможность морганатического брака, затем уничтожает эмоции на своем лице и, поворачивая вслед за Павлом Петровичем на другую тропу, переводит тему. И все-таки слишком личное. Он способен допустить до своей личной жизни его, но не так глубоко, как хочется тому. Велесский — в сердце, под кожей, и страшно делиться их чувством с кем-либо еще. — Я напишу Вам тогда, когда согрею мысль о тайности святыни, а пока оставим и перейдем к заявленной Вами теме. — Ах, да, Ваше предложение должности для меня, конечно, Ваше Величество!

***

11 июня 1812 года.

Перед столом в императорском кабинете стоят все представители Армейского комитета в Государственном совете: нахмуренный и уставший от постоянных собраний Владимир Павлович Веренцов, выровнявшийся и уверенный в себе Андрей Владимирович Статский и держащий спокойное, светлое выражение лица Петр Иванович Ларенцов. Повод для собрания неутешительный, хотя, конечно, Армейский комитет просто не может собираться в кабинете Андрея в Андреевском дворце по счастливой причине, а для обсуждения большинства вопросов они обычно выбирают один из залов для совещаний. Все трое молчат, откланявшись, как полагается, и смотрят на Андрея, ожидая вопросов или требований: все-таки он сам их зовет и чего-то, видимо, ожидает, ничего не предпринимая пока. Чувствующий себя достойно и легко, улыбающийся только уголками губ для приличия, Велесский стоит у него за спиной, сложив руки на высокой спинке кресла, и в ожидании оглядывает вошедших, стараясь предположить, какую новость скажут они сегодня. — Ваше Величество, Вы нас звали. Что Вам угодно узнать? — Все, что вы имеете сейчас. Рассказывайте последние военные вести, объясняйтесь. И давайте так, чтобы я не задавал вам вопросов: вы сами должны все до меня донести. — Ваше Величество, у нас нет добрых вестей. — Владимир Павлович берет паузу, но под холодным и требовательным взглядом Андрея продолжает, неосознанно кивнув и переступив с ноги на ногу от волнения и беспокойства за собственную шкуру. — Два дня наши солдаты отважно сражались за Горячие Воды, два дня гибли невинные души тех, кто не осмелился покидать родной дом, и, несмотря на подкрепление и силу духа наших воинов, город был сдан ночью восьмого июня. Те солдаты, что уцелели, отошли по приказу Его Высокородия Павла Андреевича Стрельцова. Полностью разбиты четыре кавалерийские дивизии: пятая, шестая, седьмая и восьмая, как следует из письма Его Высокоблагородия Ивана Николаевича Бельского. По его приказу сегодня войска должны укрепиться в крепости Невинномысск. К крепости Невинномысск стягивают имеющееся оружие, солдат с других укрепленных районов и готовятся к затяжному бою, а после, возможно, к осаде. Когда Андрей порывается потянуться за картой, скрученной в трубу, вложенной в высокий круглый чехол из кожи и стоящей у стола, чтобы еще раз уточнить местоположение города и определить на глаз, сколько примерно дней есть у тех, кто собирается оборонять крепость, Велесский делает шаг в сторону, с простотой и пониманием дела поднимает некоторые бумаги на его столе — так можно только ему, даже при уборке не прикасаются к документам — и вынимает из-под них раскрытую карту, после чего услужливо-красиво укладывает ее перед Андреем и возвращается за кресло, только теперь складывая руки на груди. На помощь Андрей только кивает, отслеживает по карте местоположения, что-то записывает для себя над названием города карандашом и мерно постукивает его кончиком по столу. — И каковы прогнозы? — Ваше Величество, прогнозы тоже недобрые... Крепость, вероятно, возьмут в осаду, тогда мы потеряем еще один укрепленный район, придется отходить вновь. — Нельзя ли оставить крепость и подождать, пока турецко-румынская армия пройдет дальше и угодит, к примеру, в нашу ловушку? Возможно ведь взять в кольцо вражескую армию? — спрашивает Андрей без знания дела, несмотря на то, что за русско-турецкие войны при нем можно стать гением военного мастерства. — Чисто теоретически, это возможно, но мы только раздразним их, покажем, что сдаемся. Нам необходимо стоять до последнего в каждом городе, в каждой крепости... — мямлит Владимир Павлович, сегодня ставший мальчиком для битья, точнее, для сложных вопросов и недовольных взглядов. — С теми мирными жителями, которые остаются в городах и поселениях рядом, что? — интересуется Велесский, и Андрей на время опускает глаза в карту перед собой, словно передав управление беседой ему и положившись на его умения целиком. — Командование старается вывозить всех, когда начинаются ожесточенные бои, но не все соглашаются, сами понимаете. — Владимир Павлович разводит руками, поджав губы, и отводит взгляд в сторону, на стену, чтобы не смотреть на Велесского. — Кого-то убивают за неповиновение турки, тех, кто менее принципиален, угонят в Турцию или Княжество Румынское на работы. Им палец в рот не клади, с удовольствием найдут себе бесплатную рабочую силу. — Настоять нужно на том, чтобы вывозили людей насильно. Насильно — и все с этим. Никого не оставлять, когда к городу начнут приближаться. Ваше Величество. — Легким касанием плеча Велесский привлекает внимание Андрея к себе и, когда тот оборачивается к нему с обеспокоенным выражением лица, указывает взглядом на стопку чистых бумаг. — Прикажете насильно вывозить людей из опасных точек? Я считаю, это может наладить дело боев. И солдатам будет легче, зная, что город пуст, и türkische Diebe не угонят в плен столько народу. На пару мгновений Андрей застывает, только рассматривая лицо Велесского и ни о чем не думая, а затем качает головой, жмурится, приводя себя в рабочее состояние, и отвечает наконец: — Будьте ласковы, обратитесь ко мне с этой просьбой немного позже, Алексей Александрович, я обязательно рассмотрю Ваше предложение, — с нежной (а разговор идет о войне, о людях, о жизнях) улыбкой кивает Андрей, не отводя любящего взгляда от него, а затем отворачивается ради собственной концентрации и продолжает разговор с членами Государственного совета. — Господа, я попрошу Вас обсудить стратегии для продолжения войны и предоставить мне сведения о самой лучшей, которой мы располагаем на данный момент. Я всем сердцем жду Ваши объяснения и считаю, что нам нужно провести следующую встречу для обсуждения Ваших предложений. Мне нужно обдумать сообщенное вами, и тогда я буду готов вступить с вами в дискуссию для принятия решения. Следующее собрание будет проведено в Заседательном зале через несколько часов. Точное время Вам передадут позже. Можете быть свободны. Трое мужчин, откланявшись и кивнув одинаково низко и синхронно, выходят из кабинета, и внешние швейцары бесшумно закрывают за ними дверь, возвращая в кабинет былые тихие разговоры и возможность быть ближе и чутче — по крайней мере, только сейчас Велесский садится на подлокотник его кресла, забирает карандаш из его ладони и начинает объяснять свое предложение по продолжению войны. Кажется, Андрей слушает его вполуха, но это и не так важно — скорее всего, Велесский прав и вдумчив, впрочем, как и всегда.

***

Нетерпеливо Антон отодвигает в сторону темную шторку на каретном окне, всматривается в частые избы вдалеке и, вздохнув, откидывается на спинку дивана. Ему не терпится опять оказаться в таборе, в который он опять решает поехать, несмотря на возможность раскрытия факта подобных поездок. Если отцу сейчас нет (у него либо заседания Совета, либо Велесский, который рад предоставлять Андрею тишину и покой, которых так мало сейчас) дела до того, где пропадает его взрослый сын-альфа, то люди глазастые и сплетничающие, этого не отнять у них, к сожалению. Пускай его и могут обвинить в связях с теми, кто не подходит ему по положению в обществе, Антон об этом пытается не задумываться. Да и все равно мысли занимает тот юноша, отдавший ему свой платок, так свободно танцевавший тогда перед ним и горевший тем, как он раскрепощен и пластичен. Платок, к слову, Антон оставляет в своей спальне, предупреждает камердинера его не трогать за особенностью и бережливостью и, аккуратно связав уголки, набрасывает его на трюмо. Честно говоря, этот юноша Антону даже снится — один раз, очень коротко и смутно, но снится. Да, сказать, что Антон не любил кого-то глазами короткое время, — соврать. В отрочестве ему нравилась дочка одного из членов Совета, с которым отец тогда постоянно встречался в неформальной обстановке по причине проблем в сфере. Несколько лет назад Антон был в гостях у Олега Волкова, сейчас являющегося мужем его лучшего друга, Сергея Разумовского, и там был любезно познакомлен с его братом, Дмитрием, которого, как тогда считал, полюбил всем своим сердцем. Правда, эта влюбленность быстро прошла, стоило им перестать пересекаться, а потом Дмитрия выдали за какого-то отважного лейтенанта, и он уехал в Петербург вместе с ним на постоянную жизнь. Так история и кончилась. Где-то полгода назад, за имением времени и неимением иного объекта, на который можно направить свои юношеские пылкие чувства, Антон обратился сердцем к одному актеру театра Главного Московского Театра Имени Его Императорского Величества, имел долгое общение с ним, писал теплые письма, сопровождал на нескольких конных прогулках и успешно приглашал на несколько вальсов на балах. Затем их связь поутихла, и они стали лишь уважительно кивать друг другу, встречаясь в театре перед представлениями. Отец знал только про последнюю влюбленность и особенных возражений не высказывал — не ему, учитывая количество его любовниц и любовников в юности и молодости, учить Антона вопросам любви. Но, судя по тому, что говорят про всех, без исключений всех императоров в юношестве, Антон своими похождениями совершенно не отличился, можно сказать, даже был скромнее всех. К примеру, отец, это он сам рассказал Антону несколько лет назад, в пятнадцать лет брал в поездки с отцом дам, которых, как правило, воспринимали как потенциальных невест, и за полгода до восемнадцати внезапно женился на девушке, приехавшей из Франции, только далеко не по своей воле, и его, невзирая на выгодность брака, полюбившей до поры до времени. Анну Федоровну Андрей, наверное, в ответ никогда особенно не любил — в памяти больше чувств к нескольким любовницам и подругам, чем к ней. Антона же в его восемнадцать не пытаются быстрее обвенчать, и он может позволить себе роскошь выбора супруги или супруга — после разговора с отцом он почему-то уверен в этом, надеющийся и на поддержку Велесского. Этот безымянный юноша снился Антону через несколько дней после их встречи, и Антону хочется придавать этому огромное значение. Влюбчивость передается ему вместе с отцовской любовью к свободе, и Антон, задумываясь о будущем, верит в то, что искренне и чисто полюбит кого-то так же, как любит Андрей Велесского. В этом Антон хочет равняться на своего отца — да, сотни романов в юности, но какая невероятная (он так действительно считает) любовь впоследствии. Ради такого можно пережить и расставания, и обманы, и скучных дам, уверен Антон. — Ваше Высочество, мы прибыли. Кивнув отстраненно заглядывающему внутрь кареты камердинеру, Антон выходит в открытую лакеем дверь, опирается на выдвинутые с одной стороны перила, бросает короткий взгляд на герб на карете — это придает ему силы и гордости за себя, за отца и за свой род — и, оставляя всех, кроме одного камер-казака, идет навстречу к улыбающемуся Дрому, уже вышедшему его встречать поклоном с широкой улыбкой и добрым, мягким лицом человека, который принимает всех гостей, которые к нему прибывают. — Ваше Высочество, снова к нам? Мы глубоко признательны и, по-честному вам говоря, поражены такой особе повторно у нас. — Снова к вам, — Антон удовлетворенно, по-взрослому (он сам приезжает куда-то, его встречают как императора, на него смотрят не так, как должны смотреть на особу его положения без родителя) кивает, проходя под чутким взглядом камер-казака вглубь, и бегло осматривается вокруг, как будто бы выискивая что-то или кого-то. — У меня к вам множество вопросов, в первую очередь государственной важности, о вашей жизни и набегах, а во вторую — личного толка. Я могу рассчитывать на таинство нашей беседы? На вашу признательность? — Я вам глубоко благодарен за ваше прибытие, за ваше внимание. — Дром снова откланивается, теперь выше и короче, но почтительности не теряет ни капли. — Беседа может оставаться между нами, я обязан выдержать ваше требование в лучших формах. Видимо, Дром разделяет вопросы семейные и вопросы табора, потому что он ведет Антона — а следом и его камер-казака — в отдаление от центра жизни, от сбора всех цыган и открывает штору в широкую брошенную карету, между колес которой лежат массивные камни для устойчивости. Антон быстро определяет, что карета для длительных поездок, потому что размеры ее слишком велики для прогулочной или для близких поездок. Вензелей на ней нет, опознавательных знаков — тоже, и Антон только с недоверием ведет аккуратными, ровными плечами. На это Дром сразу же реагирует: — Не думайте, что мы кого убили и отобрали, у нас это грех страшный, понимаете же! Брошенную нашли при переходе с места на место да и взяли с собой, чего б нет? Удобная, можно использовать по-всякому. Вы садитесь, садитесь, поговорим с глазу на глаз, раз так Вам нужно... Антон четким, по-отцовски кратким взмахом ладони просит камер-казака остаться снаружи, поднимается внутрь за Дромом — видно, что человек не знает правил императорского этикета, раз не пропускает вперед царскую особу, но и Антон не реагирует ни словом, ни мимикой, потому что в чужой монастырь со своим уставом не лезут — и, едва не стукнувшись затылком о низкий дверной проем, оказывается у одного из прибитых к стенке диванчиков. Сев и задернув длинную, потрепанную (ему можно простить легкую небрежность и проступившие от недовольства на лбу морщины) штору пред дверным проемом, Антон склоняет голову к плечу, ждет, пока Дром сделает то же самое с окнами и расположится напротив, и только тогда начинает, выдержав утонченную паузу важности: — Я хотел бы лишить ваш табор нужды слишком часто менять место дислокации... место вашей жизни, — поправляется Антон, почему-то уверенный в том, что Дром его не понимает, — из-за набегов, но для того мне нужно говорить с вами, а затем взять нескольких посыльных и вас с собой во дворец, к Его Величеству, на разговор. Но это позже, для начала нам стоит говорить лишь вдвоем, чтобы я мог оказать вам полную поддержку при Его Величестве. — Почему Вы это делаете? — Я хочу, чтобы мой народ доверял мне, когда я займу трон. — Возможно, есть в этих словах правда, но, на самом деле, Антону нравится это место, эти люди, особенно тот неизвестный юноша с великолепным танцем, и их традиции. — А Вы надеетесь так скоро его занять? — провоцирует Дром, что, судя по его внешнему виду и предшествующим разговору поступкам, ему несвойственно. Антон опешивает от такого вопроса, хмурит широкие темные брови, щелкает языком (где уж его манеры?), но быстро находится: — Когда-то я точно стану императором, вы не можете этого отрицать. К сожалению, Его Величество, мой papa d'amour и батюшка империи, не бессмертен. И я хочу знать, что народ мне верит и что я могу опереться на его поддержку. Сейчас у меня нет возможности тщательно разбираться с сибирскими регионами, но как только, так сразу. Ваш табор зацепил мое внимание, и я хочу помочь вам тем, на что имею право сам. Я могу предоставить вам свою поддержку и разговор с Его Величеством. Уверен, Его Величество не откажет вам из своего благодушия и верности своему народу. Видно, как Антон после вопроса напрягается, вздергивается и не по-доброму возбуждается, готовясь к возможному словесному (он привык так жить во дворце, и сейчас понимание, что ему не станут открыто противостоять, не справляется с общим настроением) конфликту. Даже его внезапный скачок на французский язык объясняется этим. — Его внимание до того не было привлечено, разве это не говорит о его забвении в отношении народа? — О чем вы! — Антон повышает голос, но тут же тушуется из-за своей эмоциональности и продолжает говорить уже тише. — Его Величество с той высоты, на которой он сейчас, не может уследить за каждым поселением и за каждым нападением, но старается с этим вести борьбу. Тем более сейчас, Дром, вы ведь понимаете, что все внимание Его Величества приковано к южным регионам. — Не подставляетесь ли Вы своим желанием под немилость Его Величества? — Я всегда могу рассчитывать на благосклонность и милость Его Величества. Пускай он строг, но он строг в меру. И мои слова точно не пропустит, если я обращусь к нему с просьбой решить ваш вопрос. Будьте так милы, доверяйте мне, уж Его Величеству-то нельзя не доверять. Он никогда не предавал доверия народа. — Антон и правда верит в то, что озвучивает. — Я доверюсь Вам, Ваше Высочество. Я считаю, этот разговор нужно вести не только нам вдвоем, но и с моими посыльными при поездке. Я могу просить Вас о том, чтобы Вы дали время мне определиться с их именами и собраться для новой беседы? — Конечно, Дром, конечно, вы можете обратиться к своим близким и найти среди них доверенные лица, но пред тем... Ответьте на один мой личный вопрос. Вопрос очень личного толка. Дром кивает понимающе и предвкушающе, и Антон, закусив губу, медлит, но быстро возвращается в разговор: — Я был у вас в первый раз и видел во время танцев юношу. Он еще оставил мне свой платок, но мы не успели обмолвиться ни словом, я хотел бы говорить с ним... Мне кажется, для меня он сможет объяснить вашу жизнь лучше всех остальных. — Ложь в личных вопросах позволена, но не станет ли она катализатором вечной лжи? — Есть такая возможность? — Я понимаю, о ком Вы говорите, и попрошу его подойти к Вам. Оставайтесь здесь, — тихим, успокоенным голосом просит Дром, кивнув и встав. — Как его имя? — Антон смотрит на поднявшегося Дрома с любопытством, ярко горящим в зеленых глазах, которые сейчас больше похожи на солнечные изумруды. — Арсений, — уже с улыбкой произносит Дром, отодвигает штору от двери и, выходя, откланивается на ходу. — Это мой сын. Я позову его, Ваше Высочество.

***

Пока ждет этого Арсения, Антон раздумывает о том, что можно ему сказать, и пытается понять, что будет приемлемо, а что не совсем. Ему, на самом деле, легче общаться с теми, кто обучен тем же манерам и выращен в той же среде — что-то про розу в императорском саду и ромашку в чистом поле. Он уверен, что Арсений еще и будет смущен, скован и напряжен, не как тогда в танце, и это проблема для Антона, который любит все сейчас и сразу. Черты лица этого Арсения ему трудно вспомнить, и он решает, что это совершенно не главное в данный момент. Антон не знает, о чем стоит говорить с Арсением и как объяснить свое желание встретиться — вот это уже вопрос первоочередный. Одно ведь дело — перекинуться взглядами или улыбнуться друг другу посреди табора, как полагает хорошим здоровым юношам, а другое — оказаться наедине. Омегам так поступать не советуется, и Антон уже жалеет, потому что может пошатнуть честь Арсения, которого он легко определяет как омегу. Этого ему уж точно не хочется: в таборах с этим строже, чем в дворянстве. Ступенька кареты противно скрипит — вот что делает с каретой долгое стояние без дела и без мастеров. Такова первая мысль, если честно. Антон переводит взгляд с шторы на окне на вошедшего юношу и встречается с глубокими голубыми глазами, непониманием блестящими и горящие внутренней красотой, тут же поднимаясь и улыбаясь. — Ваше Императорское Высочество, — Арсений кивает, и в том обществе, где воспитан Антон, это было бы верхом неуважения к будущему наследнику престола и всей императорской семье, если человек, конечно, не приближен до допущения такой откровенности. — Здравствуй, — с улыбкой, по его мнению, внушающей доверие, произносит Антон и, когда за Арсением закрывается легкая штора, скользнувшая вуалью между ними двумя и всем миром, подхватывает пальцы его правой руки. — Ты очень красиво тогда танцевал, я восхищен. — И, подобно самому галантному кавалеру на новогоднем балу, целует кончики его пальцев, медленно поднеся их к своим губам и лишь слегка наклонив голову. Честно говоря, за такое он мог бы получить подзатыльник от отца, но отца-то сейчас рядом нет, а поцеловать Арсению руку в знак доверия и чуткости хочется. В общем, Антон многое делает лишь потому, что рядом нет отца. Цесаревич не должен целовать рук каких-то цыганских мальчишек, но Антону безразлично сейчас это правило, когда он видит перед собой красивого, уверенного в своем обществе и неуверенного при нем юношу. — Сядешь? — Пожалуй. — Арсений опускается на диван напротив него, когда ладонь выскальзывает из чужой хватки и когда Антон садится первым. — О чем Вы хотели со мной говорить, Ваше Императорское Высочество? — Мне стал интересен ты, и я не привык себе в чем-то отказывать, потому позвал тебя. — Плохая черта — не уметь себе в чем-то отказывать. Хотя... кому я об этом говорю, Ваше Императорское Высочество? Мягко говоря, Антон опешивает и смотрит на Арсения широко распахнутыми в удивлении глазами. Ему подобным образом (отец может прикрикнуть, дать угрозу, съязвить, но никак не нахамить) еще никто не отвечал, и Арсений в этом — первопроходец, чем цепляет только сильнее. Антон мог бы оскорбиться, свернуть разговор и больше не хотеть видеть этого наглого человека, но почему-то его только притягивает данная фраза. Арсений выглядит как сумасшедшая мечта запертого во дворце цесаревича, являющегося единственным наследником престола, отчего ему приходится быть лучше себя самого. Арсений свободен, нагл, по-своему красив и роскошен среди людей своего положения, потому что он другой, он выделяющийся, он яркий, он вызывающий жадные внимательные взгляды. — Арсений, не суди об императорской семье по рассказам, — это тоже плохая черта, — с тонкой язвительностью отвечает Антон, рассматривая его чересчур откровенно. — Ты не знаешь меня и Его Величества, но тебе не стоит ждать никакого ужасного поступка от императорской семьи, которая всю жизнь свою служит народу. — Скорее народ служит императорской семье, иначе откуда у вас такие хоромы, возможности? — Арсений так торопится вступить в спор, доказать Антону его неправоту, что сам задыхается от своей наглости, когда замолкает, но глядит на него уверенно, с высоко поднятым подбородком. Антону нечего ответить, и он подключает все свое имеющееся обаяние. Все-таки когда ему нечего было ответить Дмитрию Павловичу Волкову, но разговор продолжать хотелось нещадно, он сделал ему комплимент — и не прогадал! — У тебя прелестные глаза, — бьет без ошибки Антон, улыбаясь своей обворожительной улыбкой, унаследованной от отца вместе с умом и всей внешностью. — Спасибо, Ваше Императорское Высочество... — Теперь в тупике Арсений, замерший с удивлением на лице. Уж очень Арсений не ожидает, что на все выпады против императорской семьи цесаревич не отреагирует и даже сделает ему комплимент. Антон выигрывает время — теперь можно посмотреть на него повнимательнее. У Арсения, во-первых, просто чудесные темные волосы по плечо, несколько вьющиеся на концах и ровно спускающиеся с макушки, во-вторых, глаза действительно отчаянно голубые, что Антон сравнивает их с морем, которое в своей жизни видал несколько раз при поездках с отцом, в-третьих, столько разных побрякушек и мелочей на одежде, что Антону хочется сделаться его другом, чтобы дать себе возможность дарить ему самое разное для самодельных национальных украшений, чтобы Арсений мог быть самым красивым в таборе, в обществе, в какое он по той или иной причине попадет. В отличие от их первой встречи, Арсений сегодня в темно-синей юбке в пол, расшитой узорами по подолу, стилизованными под серебряные украшения, в светлой рубашке, расстегнутой до уровня приличия, и накинутой на плечи летней шали из шелка. Антон слишком откровенно рассматривает его, чем вызывает вопросительный взгляд и... смущение, отдающее в скулах и на кончике носа? — Ваше Императорское Высочество, я предполагал, что Ваших манер достаточно, чтобы не рассматривать меня вот так вот прямо... — Это выходит совершенно случайно, я не могу оторвать от тебя взгляд, к сожалению. Как и тогда, когда ты танцевал для всех, но мне казалось, что говорил со мной. — Для меня это честь, Ваше Императорское Высочество. Несмотря на пламенность танца, Арсений с ним слишком отстранен и холоден, чем вызывает у Антона нездоровый азарт разговорить его и приблизиться, доказать хотя бы себе самому и узнать ближе. — Может, хочешь послушать что-то про меня? Или наоборот, хочешь сам что-нибудь рассказать? Мне было бы приятно провести с тобой беседу. — О чем я могу Вас спросить? — Арсений тонко чувствует его, но не спешит этим пользоваться. — О чем угодно. — Дром рассказал мне, пока мы шли сюда, что Вы хотите отвезти переговорную группу к Его Императорскому Величеству, и я хотел бы просить Вас взять меня с собой. Вы можете это сделать? — Ладно, все же спешит. — Хочешь увидеть другую жизнь? — сделав логичный вывод, спрашивает Антон и приподнимает одну бровь в смеющемся вопросе. — Нет, не в этом дело. Дело в моем желании сохранить жизни моих соседей и товарищей, которых то и дело могут убить те, кто набрасываются на места стоянки табора. — Благородные цели? Это мне по нраву, Арсений, конечно, я замолвлю за тебя слово, когда в следующий раз буду говорить с Дромом. — Любящий подобный толк бесед, Антон сразу же соглашается. — Моей благодарности нет предела, Ваше Высочество. Хотите, может быть, прогуляться и увидеть, как мы живем? Вот то самое, чего Антону хочется, чего он открыто жаждет. Он смог уместно согласиться, построить диалог так, чтобы поймать ласковость Арсения и принять ее с почетом холостого альфы. Хотя, конечно, в том обществе, где Антон воспитан, принято иначе — альфы зовут омег или девушек пройтись, не иначе. Но здесь он лишь гость, и Арсению позволено приглашать его к прогулке. — Если ты покажешь мне ваш быт и удивишь меня, то я, пожалуй, согласен. — Это для вида Антон делает вид, что сомневается, а на самом деле едва не выдает себя улыбкой до ушей. — Идемте, Ваше Императорское Высочество. Они поднимаются синхронно, и Антону приходится опустить голову, чтобы поймать взгляд Арсения и улыбнуться, схватив чужой взор. Несколько секунд — и Антон подходит к выходу из кареты, непривычно открывает штору— никаких лакеев здесь нет — и спускается на землю, придерживаясь за надломленный, выступивший поручень. Когда Арсений показывается на верхней ступени, Антон подает ему ладонь и помогает сойти вниз, с аккуратностью придерживая пальцы и предоставляя возможность неторопливо и осторожно спуститься. — Благодарю, — улыбается Арсений, ступив на землю, и первым идет вглубь табора. Из-за Антона Арсений чувствует себя едва ли не ему равным по положению, перенимает его гордость в движения и не пугается протянутой руки. — На тебя смотрят с уважением, почему? — С Вами вышел, Ваше Императорское Высочество. — В голосе слышна шутка, и Антон приподнимает бровь, дожидаясь объяснений. — Я в семье Дрома, потому и смотрят так, хотя мы авторитетов не признаем. Просто его уважают, его поведение достойно такого внимания, значит, и его сын не по крови, а по душе будет честен и справедлив. — Ты не его сын? — Нет, я вовсе не здешний, но об этом позже, Ваше Императорское Высочество. При следующей личной беседе, — Арсений просто обозначает тот факт, что либо увидит его снова, либо окажется во дворце вместе с переговорной группой, — я обязательно Вам расскажу свою занимательную историю, какой я ее знаю, а сейчас пойдемте покажу Вам наших культурных лидеров и отведу на кухню. Вам обязательно понравится наш ужин, Вы такого у себя точно не пробовали. — Это могла бы быть удачная попытка задеть, но Антон не слышит язвительности в голосе Арсения и быстро успокаивается. Когда Антон замедляет шаг, не намереваясь никуда торопиться и возвращаясь к своей царственной медленности, Арсений совершенно панибратски и нагло берет его за ладонь и за пальцы тянет за собой, увлекая и заставляя ускорить шаг. Все то, что нельзя нарушать в высшем обществе, вполне себе принимается теми, кто в него не входит, и Антон с удивлением замечает, что ничего ужасного от нарушения этикета не происходит, что небеса не разрываются и его не забирают за грехи. Конечно, это только потому, что рядом нет отца, который, на самом деле, тоже грешит нарушениями этикета, но только в близком кругу, как подобает отличному императору и лучшему любовнику. Если бы он был рядом, то Антон бы сейчас виновато ему улыбнулся и отвернулся бы поскорее, чтобы не видеть этот холодный и осуждающий взгляд таких же зеленых глаз. И ответить ведь ему нечем — Андрей не ходит за руку с малознакомыми людьми, тем более посреди народа и тем более с неженатыми омегами или девушками. Андрей ходит за руку или под нее только с Велесским, но это совершенно другая история, и Антону не дается в ней и права на слово: пусть пройдет их путь в их обуви и только после говорит о чем-либо. Хотя и полному идиоту понятно, что сравнивать степень близости между Андреем и Велесским и Антоном и Арсением — глупость высшей степени. Андрей знает Велесского больше двенадцати с половиной лет, прошел с ним все, что только можно пройти, и близость их крепла на протяжении долгих лет — и, вероятно, крепнет и сейчас, если ей есть куда. А Антон, в свою очередь, видит Арсения второй раз в жизни, а говорит с ним в первый, о какой тут близости может идти речь? Пусть против этикета, но Антону нравится чувствовать ладонь Арсения в своей и слушать его рассказ про тетушку Арму, которая сегодня готовит ужин вместе с девушками на табор.

***

Арсений возвращается в сооруженный большой, семейный дом-шалаш только к ночи, когда цесаревич уезжает, поблагодарив всех и обворожительно улыбнувшись ему одному. Ни Дрома, ни Бары, его жены, дома нет: они еще остаются с остальными цыганами в поле. За столом посреди широкой комнаты Павла рисует карты, выхватив время в повседневном труде и гуляниях, под свечой. Она вошедшего сразу не замечает и вздрагивает, оборачиваясь через тонкое девичье плечо. — Ты напугал меня, Сень. — Извини, родная, — с улыбкой, извинительно полушепчет Арсений, прикрывая за собой конструкцию, обозначающую дверь, и подходит ближе. — Ты гадала цесаревичу, я видел тогда. Чего там выпало, Павла? — Он садится на лавку рядом и всматривается в карты, которая она внимательно и чутко рисует. Среди взрослых цыган не так распространено гадание, по крайней мере, в их таборе, но Бара им до сих пор увлекается и учит своих детей тому же. Все в жизни пригодится, как она считает. Арсений тоже умеет гадать на гадальных картах, а на игральных с легкостью выигрывает в дурака или пьяницу даже у взрослых. Пусть он и не родной сын ни Дрому, ни Баре, но любят его как своего, потому что цыгане не делят людей на своих и чужих. — А тебе отчего интересно? — Я при Ильине, — это самая младшая дочь Дрома и Бары, — не стану спрашивать! А то она потом нас задразнит, что такое внимание цесаревичу уделяем в разговорах. Скажет, к авторитетам потянулись: неправильно это, ты знаешь. — Трудности ему выпали, но при этом характера у него хватит их преодолеть, если он будет верен законам Божьим, законам земным и своим идеям. Перемены у него будут, людей много узнавать станет. Возможно, свадьба, а возможно, просто больше тепла в семье, я не знаю, — без запинки отвечает Павла, будто знает наизусть все выпадающие людям расклады. — А разве у него есть невеста или жених? — непонимающе сдвинув брови, спрашивает Арсений. — Ну откуда мне известно? Это тебе лучше знать, ты ведь с ним носился весь день. Наверняка бы такой, как он, все уши прожужжал тебе или мне бы сказал тогда в подтверждение... Не знаю, может быть, и есть. Но от выгодного брака Его Императорское Величество ведь отказался, значит, на то были причины. Значит, есть невеста. Или жених. Арсений отстраненно рассматривает подкрашенные карты, берет обмакнутую в чернила — торговать они ездят, там все подобное и покупают — кисть из жестких волос конского хвоста и помогает закончить несколько карт, закусив кончик языка и сосредоточенно задержав дыхание. За то время Павла набрасывает себе на плечи платок, поправляет черные, как смола, волосы и переводит на Арсения взгляд темных глаз. — А ты чего спрашиваешь? — с подозрением интересуется Павла, разглядывая Арсения, сидящего перед ней, но отдаляющегося духовно. — Интересно. Это ж все-таки император будущий. — Пожалуй, — кивает Павла, расплетая косу и вытягивая из нее красную потрепанную ленту. — Хотя я бы не рассчитывала на то, что он скоро станет императором. Арсений отвлекается и смотрит вопросительно, отведя руку с кистью от карт, чтобы не испачкать уже законченные рисунки. — Его Величество еще молод, вряд ли он отдаст престол своему сыну. — И чем тогда он станет заниматься? — не сдерживается Арсений. — Если отдаст престол. — Образует себе должность, чтоб от скуки не зачахнуть, будет по охотам ездить, борзыми заинтересуется, что еще интересно таким особам? Я не знаю, чего ты меня спрашиваешь об этом, Сеня? — Слышал, — невзирая на то, что Павла не выглядит заинтересованной, Арсений продолжает, — он и сейчас иногда выезжает в Алексеевский дворец с советником своим, там у них псы на дрессировке, для лошадей есть площадки, а их там столько... Вот бы одним глазком взглянуть... А? Взглянула бы? — Во дворец хочется? — Просто посмотреть, Павла, — улыбается Арсений, склоняя голову к плечу так, словно он клянется этим движением в своем свободолюбии и непризнании главенства человека над человеком. — Да и цесаревич — человек интересный... Пусть бы еще приехал. Он обещал взять меня с переговорщиками во дворец решать вопрос набегов на табор. Я бы посмотрел там лошадей! — Любопытно было бы увидеть императора... Да и советник его, говорят, хороший человек, — теперь не удерживается и Павла. — Красивый очень, говорят. Обещай мне узнать, не врут ли об этом, если поедешь туда с отцом! — Слухов много, — Арсений не решается обещать, мнется, отворачивается на десяток секунд от названной сестры и все же возвращает взгляд к ней, смирившись с тем, что необходимо продолжить говорить и раскрыть свою мысль основательно. — Говорят, император души в советнике своем не чает. Да ты и сама видела в газетах в городе шуточные картины, которые рисуют о них. — Видела, только не верю в них. Не могут такие важные люди любить. Они не умеют. А если любят, то империя разваливается, потому что им дела до нее нет. — А я почему-то верю, — пожав плечами, Арсений, смущенный своими мыслями, отворачивается окончательно и продолжает разрисовывать карты в тех местах, где они выцветают или теряют свою особенность. Побыть в тишине им не удается: конструкция, обозначенная дверью, открывается, и в дом заглядывает Руп, старший сын Дрома и Бары.— Арсению нравится звать его Яков, официальным именем, а не светским. К слову, ни у Арсения, ни у Павлы, ни у Ильины нет еще светских имен. И если у девушек это только из-за традиций, не позволяющих незамужним омегам и девушкам иметь светское имя, то у Арсения дело еще и в том, что он неродной сын, не цыган. Именно потому его не выдают насильно замуж и не ищут ему поскорее мужчину, который заберет его в свою семью. Он не цыган, и это все решает в его жизни. — Сеня, тебя отец зовет, пойдем со мной. Вздохнув и глянув с облегченной грустью на Павлу, Арсений поднимается с лавки, отдает ей кисть и выходит в придерживаемую Рупом дверь. — Зачем я ему? — Он сказал просто тебя позвать. Кивнув, Арсений оставляет Якова позади, скользит сквозь цыган и цыганок вглубь толпы, за несколько метров ловит взгляд названного отца и улыбается ему неловко, непонимающе, пожимая плечами. Тот тут же покидает главную «площадь» табора и берет его за плечо, уводя в сторону, подальше ото всех. Арсений напрягается: обычно разговоры ведутся при всех, никто ни от кого ничего не скрывает. — Будь с Его Высочеством аккуратнее. Ты ведешь себя с ним так, будто он твой родственник и далеко не императорский сын. — Дром хмурится, смотрит на Арсения серьезно и сжимает его плечо грубыми пальцами. — А он цесаревич, если ты забываешься. — Он не был против всего этого, ему даже понравилось, он меня сердечно благодарил за такой прием! — Посмотри на его взгляд на тебя, Сеня, — с интонацией наставления говорит Дром, цокнув языком. — Будь осторожен с ним, у него в руках столько всего, что тебе и не снилось. Я отлично вижу, что он идет напролом, если ему чего-то хочется. — Я понимаю, — Арсений кивает, уводя взгляд на веселящуюся толпу. — Ничего не случится, я чувствую, что ему можно доверять. — Доверяй, но проверяй, мой милый. Это будущий император, хоть им он станет и не так скоро. Царских детей даже воспитывают иначе, ему ничего не стоит поступать так, как ему вздумается, ему все простят, а на тебя потом будут оглядываться. Тем более, он альфа, а ты омега, хоть об этом и мало кто знает. Тебе на руку, что твой второй пол был определен совсем недавно. Но помни, что он всегда будет цесаревичем, а ты можешь потерять свое уважение среди людей, если позволишь... — Мне кажется, ему здесь все доверяют, — Арсений перебивает его: тема неприятная, поднимать ее не стоит. — Далеко не все, Сень. Я — пожалуй да, матушка — тоже, а вот среди моих доверенных есть сомнения насчет него. Не верится некоторым, что сам цесаревич ездит к нам из чисто светлых помыслов и хочет нам помочь, хотя заметны его честность и стремление к этому. — Спасибо за опасение, — с чувственной, искренне благодарной улыбкой кивает Арсений, чувствуя, как Дром убирает руку с его плеча и, подмигнув шутливо, уходит к оставшимся на вечерние беседы цыганам с надеждой, что его услышат. Арсению есть, о чем стоит размышлять, и он скрывается между деревьев, чтобы пройти к озеру, где по ночам обычно совершенно никого нет, где возможно оказаться одному и подумать обо всем, что волнует душу. Можно побросать камушки в воду, ища летящий дальше других, и без лишнего шума найти правду, в которую хочется верить, которой стоит жить и дышать. А еще у Арсения жаждой воды желание вспомнить об цесаревиче и его удивительных взглядах, на которых заострено внимание Дромом. Взгляды, впрочем, кажутся Арсению совершенно обыкновенными, пускай он и никогда не видел никаких цесаревичей раньше. Может быть, среди дворян принято так оглядывать новых знакомых, делать комплименты, так пронзительно улыбаться, и Арсений просто-напросто не знает об этом. Ему хорошо быть свободным от этикета, от дворянской липкости, от титулов: он любит людей и не делит их по каким-то признакам. Но при этом Арсений не понимает одного — почему же ему так хочется поехать с переговорной группой во дворец, увидеть снова Антона и хотя бы приметить императора и его главного советника? Почему его так тянет в это скользкое общество?