Витсена

23 июня 1812 года.

За десяток дней положение российской армии существенно изменилось. Турецко-румынская армия сумела разбить все посты и продвинуться к крепости Невинномысск, теперь взятой в осаду. В крепости остаются воины, не погибшие при сражениях и ранее отошедшие для укрепления позиций, и мирные жители, продолжающие работать в крепости для помощи солдатам и отказавшиеся при последних возможностях покинуть родные стены. И наличие в крепости людей как мирных, так военных, — главная тема сегодняшнего собрания императора с Государственным советом. Конечно, территории терять не хочется, это основа войны, но в первую очередь Андрей думает (по крайней мере, хочет думать) о людях, о своем народе, верном ему до последней капли крови. Они защищают свою страну, свои дома, потому они смело могут называться новыми героями этой войны, а те солдаты, пришедшие с оружием на чужую землю, будут оккупантами. Это не их земля, никаких на нее прав у них нет. И оправдывать их нельзя, потому что каков бы ни был приказ, всегда можно остаться человеком и не совершать преступления. — Каковы ваши предложения, господа? — Андрей обводит взглядом разложенную перед ним огромную карту, делая это уже в который раз за собрание, и сжимает губы, чтобы сдержать нервную и грустную усмешку, проступающую сквозь холод. — Если у вас они есть, конечно. Я уже перестаю верить в ваши способности, никаких предложений не поступает уже. Вы просто собираетесь, жалуетесь мне и Его Сиятельству Алексею Александровичу и уходите. Андрей очень гиперболизирует, переживая постоянный стресс из-за войны и отступления российской армии вглубь страны; члены Совета предлагают, думают, исполняют, но ему это кажется недостаточным, раз нет достойных результатов. — Если предложение приказать воинам и мирным людям сдаться и покинуть Невинномысск Вам не понравится, то это не предложение? — Петр Иванович, — Андрей обращает яростно-усталый, словно он устает бороться с этими настроениями в Совете, но злиться не перестает, взор к Ларенцову, являющемуся членом Государственного совета от Армейского комитета, и хмурится, — Вы и Москву предложите сдать, если они подойдут к ней? За этой беседой со стороны очень внимательно наблюдает Велесский, брови которого пораженно поднимаются, стоит Андрею сравнить Москву и Невинномысск. Свое удивление он скрывает сменой эмоций и от Андрея отворачивается. — Москва — столица, а Невинномысск — крепость с людьми в осаде. — И везде одного толка люди — наш народ! Наш народ, который верит нам, который ждет наших действий, а Вы предлагаете сдать в плен храбрых защитников и позволить убивать тех, кто не согласится сдаваться и встанет на защиту города при нашей с вами всеми плохой игре? Вы предлагаете мне, императору Всероссийскому, взять и волею, данной мне Богом, отдать в плен людей моего народа? Вы здраво оцениваете последствия или пытаетесь незаметно плести заговоры? — Ваше Величество, — не выдержавший этого безосновательного напора Андрея, Велесский его одергивает, в осторожном, мужнем жесте кладя ладонь ему на предплечье и сжимая жесткую ткань мундира, — Петр Иванович верен Вам, можете быть в этом уверены, но его идея ужаснейшим образом отразится на боевом духе и на доверии к Вам, мне и Государственному совету, именно потому мы должны отказаться от ее рассмотрения. Не хочется в такой ответственный момент раздувать конфликт из-за неправильно подобранных фраз, поэтому Велесский пользуется тем, что ему позволено встревать в разговор и перебивать самого императора, и выстраивает грамотную речь для успокоения Андрея. — А где другие идеи, почему у Государственного совета их нет? — тут же спрашивает Андрей, послушно отказавшись от темы заговоров по молчаливой просьбе Велесского. — Разогнать вас всех к бесу, чтобы глаза мои не видели этого позора. Лучшие умы Российской империи не могут внести дельных предложений! — Мое предложение в духе предложения Петра Ивановича, и оно Вам, Ваше Величество, будет не по душе. — Говорите уже. — Вы не хотите скрыть сдачу Невинномысска? Ничего не писать, ничего не сообщать, полностью опустить этот момент войны? Велесский отводит взгляд в сторону, подавляя желание вздохнуть. Только что Петр Степанович, председатель Комитета жандармов, разжег костер, который будет очень трудно потушить даже Велесскому — человеку, который имеет влияние на настроения и эмоции императора. Едва ли возможно сказать такое человеку, который все свое правление упирается на правду и открытость? В газетах с удовольствием пишут про проигрыши российской армии и печатают рисунки некорректного содержания про императора — и все это продолжает распространяться. Никакой цензуры, даже если пишут про Анну Федоровну — в такие моменты Андрей скрипит зубами, но никаких приказов, нацеленных на слежку за написавшим или давлением на него, не отдает. Его слово стоит дорого. И Велесский, понимающий чуткость мировоззрения Андрея, уже представляет, каков у них будет вечер. Далеко не тихий и спокойный, далеко не яркий и жаркий, как подобает любовникам. Вечер будет соткан из ругани на Совет, воспоминаниях об отце и страданий, Андрею при других людях не свойственных. — Вы здоровы? Велесский убирает ладонь на стол, поднимает взгляд на Андрея и стискивает зубы в порыве не ответить что-то яростно-колкое на слова Петра Степановича. Они точно добиваются сердечной болезни у Андрея или просто изводят его нервы, которые и без того изрядно потрепаны с начала войны. — Петр Степанович, Вы сейчас говорите об этом как о хорошем плане? Вы думаете, матери не заметят пропаж сыновей, а родственники не потеряют своих близких, остающихся в Невинномысске? А турецко-румынская армия просто так обойдет город? Да стоит нам промолчать — тут же в какой-то газете об этом напишут, и весть распространится с большей силой, чем если бы я сделал громкое заявление! — Всегда можно запретить свободную печать, и Вы об этом знаете. — Это идет в разрез моим принципам и обещаниям! Я клялся всеми силами служить своему народу, как и Вы, Петр Степанович, только вот Вам, видимо, совершенно безразлично на сказанное Вами же! Вы представляете, какого масштаба ложь Вы предлагаете мне? Ложь, Lüge — последнее дело, за которое возьмется мудрый правитель и тем самым подтвердит свою неспособность и отсутствие поддержки! Еще и во время войны! Вы предлагаете мне предать народ, это Вы понимаете, это Вам известно? Was für ein Unsinn?! — Ваше Величество, Вы всегда были за свободное выражение, но сейчас меня останавливаете и обвиняете в предательстве, разве это не идет вразрез с Вашими принципами? — Петр Степанович или нарывается на немилость, или действительно становится чересчур идейным. — Если бы я не был за свободное выражение, Вы бы уже болтались в петле на главной площади Москвы, а не вступали в конфронтацию со мной посреди собрания! Они вдвоем прожигают друг друга взглядами, но Андрей чувствует себя намного комфортнее и выгоднее сейчас и опирается на спинку кресла, запрокинув голову и приподняв бровь в жесте, требующем ответа или итога разговора. — Ваше Величество, будьте так добры выслушать меня. — Голос звучит спокойно, размеренно, как будто бы громких криков до не было в этом зале, и все поворачивают головы на Романа Алексеевича Рудакова, председателя Политического комитета. — Я уверен, моя идея может быть обсуждена и рассмотрена. — Попробуйте меня в этом убедить теперь, Роман Алексеевич, — Андрей улыбается так ядовито, будто бы готов разбить любую идею, даже ту, которая может спасти ситуацию, и подобрать самые разные аргументы для того просто из вредности. Роман Алексеевич поднимается. — Для начала, я хотел бы предложить направить все имеющиеся в запасе войска к Невинномысску и попробовать сделать некоторый коридор для запасов, которых в скором времени хватать перестанет. Если коридор получится сделать, то можно вывезти мирных жителей или предоставить им такую самостоятельную возможность. Если Бог будет к нам благосклонен, то получится еще и доставить в крепость оружие, а затем дать бой — изнутри крепости и снаружи. Удар с двух сторон может повлиять на ход войны, и мы можем остановить продвижение и умерить пыл правителей Турции и Княжества Румынского. Для этого нужны лишь средства. И времени на это, к сожалению, не так много. — А если бой будет проигран? — Для того необходимо уже сейчас начинать строить укрепления в Ставрополе, доставлять туда запасы пропитания, воды, оружие, собирать солдат для дачи боя. В худшем случае враг пройдет дальше. В лучшем — мы их остановим. В случае, который я представляю самым вероятным, — мы покажем желание сражаться и возможность давать бой отчаянно, после чего попробуем начать переговоры. Если Турция не хочет потерять захваченные территории и сомневается в своих силах, то она пойдет на соглашения, и мы остановим захват городов сдачей разрушенных. Сдавать наши города туркам никто не собирается, Ваше Величество... Это будет грандиозный обман. Мы обманем их, выждем и освободим города чуть позже, когда они перестанут этого ожидать. А пока что только людей можно попробовать вернуть на переговорах, если Константин Данилович постарается. — Почему не начать переговоры прямо сейчас? — Есть опасность, что они почувствуют наш конец и соберут все силы. Сейчас, если верить нашим ушам и глазам в Турции, идет подготовка к затяжной войне, по крайней мере, до зимы, а значит, они могут отказаться от веры в свое главенство, если мы изъявим желание говорить после нескольких боев, которые окончились едва ли ни в ничью. Но для того, Ваше Величество, нам необходимо постараться и потратить неограниченное количество ресурсов и, к сожалению, людских жизней. Роман Алексеевич замолкает, не отводя взгляда от Андрея, который одобрительно хмыкает, уводит взгляд на стену — там висит портрет его деда — и задумчиво щурится. Думает. И все замирают в ожидании, потому что этот план — хождение по тонкой веревке над пропастью. А Андрей один может решать, идти по ней или нет. Это напрягает. Все смотрят на него, как смотрели бы на Бога, если бы он существовал, и только Велесский молча прослеживает его взгляд и мысленно просит — как будто бы старается передать без слов свою поддержку Андрею — принять верное решение. Он, конечно же, предполагает мнение Велесского на этот счет и ничего не спрашивает лично у него. — Кто согласен с Романом Алексеевичем? — помолчав достаточное количество времени и возвратив взгляд к собравшимся, Андрей решает проверить действительную поддержку и только после высказаться самому. — Я поддерживаю план Его Сиятельства. — Первым поднимается с кресла Велесский, опирается руками на стол в главенствующем, властном жесте уверенного человека и осматривает всех остальных, еще раздумывающих и сидящих на своих местах, взглядом своих блестящих темных глаз. Андрей смотрит на Велесского одобрительно и сдерживается от влюбленно-желанной ухмылки, а затем с удивлением встречает то, как члены Государственного совета поочередно поднимаются, подтверждая свое согласие словами. — Я согласен с предложенным планом. — Я считаю, что иначе мы поступить не можем. — Я поддерживаю план Романа Алексеевича. — Моей поддержкой Вы тоже можете заручиться. — Комитет дел крестьянских сделает все, чтобы привести Российскую империю к победе. — План великолепен, я его поддержу, Ваше Величество. — Браво, Роман Алексеевич. — Не попытка примкнуть к большинству, а вера в победу с таким планом. — Ваше Величество, и я выражаю уверенность этому плану. — Я также согласен с предложением Романа Алексеевича. — Это особенное удовольствие для Андрея, потому что последним поднимается Петр Степанович и в глаза ему не смотрит. Немедля поднимается и Андрей, одаривая всех присутствующих благодарным взглядом. Есть ощущение, что несогласные промолчат сейчас и согласятся на план, потому что не имеют своего и не знают, что нужно предлагать. И Андрею в эту минуту единства и слаженности безразлично, наблюдаются ли у этих несогласных кардинальные расхождения с ним. — Тогда, Роман Алексеевич, приезжайте утром в Андреевский, и мы с Вами оформим Вашу мысль в манифест. — Буду, Ваше Величество, очень благодарен за Ваше доверие, — Роман Алексеевич кивает медленно, со вкусом, смакуя каждое мгновение своего триумфа, и на миг ловит взгляд Велесского, но свой тут же уводит и смотрит ровно перед собой.

***

— Где Антон весь день? Я видел его только на завтраке. Велесский приподнимает голову с ласково предоставленного плеча Андрея, прижимается носом к его уху, несколько секунд медлит, выдыхая и собираясь с мыслями, а затем жмурится и пожимает плечами. Он действительно не знает, где сейчас Антон, и это не совсем хорошо. Все-таки единственный прямой наследник престола. Конечно, есть еще предки Алексея Второго и живут они совсем недалеко, в Династических дворцах, но престол должен перейти к сыну Андрея, как то показывает исторический ход. — Уехал куда-то, вероятно. Он юн, пускай наслаждается своей юностью, — сглаживает Велесский, делая вид, что совершенно за Антона не волнуется. — Главное — чтоб не нашел проблем на свою голову. — Я уверен, Антон — умный человек, ты разве нет? — Это звучит с легким ироничным упреком, основанным на том, что Антон весь в него растет и является. Андрей искренне кивает, соглашаясь, без взгляда находит его руку, переплетает их пальцы, кладет их себе на колено и, повернувшись, целует податливо-требовательно подставленный лоб. Стоит Велесскому несколько запрокинуть голову, он касается его губ на несколько мгновений, затем вздыхает и целует еще раз, уже вдумчивее и медлительнее, как целуют обычно старые — от давности чувств — любовники. В каждом движении видится, как неимоверно оба устали. Карета покачивается неощутимо, привычно, и они позволяют себе провести оставшуюся часть поездки в тишине, изредка прерываемой разговорами. Хорошо хоть говорят не про империю и не про войну, обсуждают какую-то низкую сплетню про измены жены губернатора Ярославля. На нее наплевать. Она — это просто повод отвлечься и на время забыть про войну и государственные обязанности. Андрею все-таки не двадцать: он уже закончил с тем ощущением сладкой радости от государственной работы.

***

Лакеи открывают каретную дверцу, Андрей выходит первым, опираясь на постоянный белоснежный поручень, заканчивающийся головой орла, и чутко подает ладонь Велесскому. Все вокруг свои, да и никто не запретит фактически холостому альфе ухаживать в обществе за комфортом холостого беты. Кивнув подошедшему и раскланивающемуся кучеру в белоснежной, несмотря на день, форме, обозначающей его как главного при управлении каретами императорского и принадлежащих ему составов, и тем самым отпустив кареты до утра, Андрей берет Велесского под руку, желая быть ближе и почувствовать хоть немного приятных чувств, и ступает на первую ступень длинной широкой лестницы к парадным дверям. — Я неимоверно устал сегодня. — Больше никаких потрясений, неоткуда просто, — шепчет Велесский, слыша, как сзади них поднимаются слуги, вышедшие из других карет. — Сон не помешает, если наступит как можно скорее. Они поднимаются до конца лестницы, и им предстоит преодолеть только площадку между дверьми и массивным входом во дворец, где обычно засиживаются в особенно жаркие дни для личных и отстраненных разговоров. Места достаточно для любых целей, можно хоть танцевать. Реакции, конечно, чуть заторможены из-за бесконечной усталости во всем теле, а особенно в голове — Велесскому и вовсе не рекомендуется так перегружаться мыслями и делами после травмы, но оба без обсуждений соглашаются, что иначе нельзя. Как только они ступают на вычищенный ковер, устилающий летнюю площадку, так слышат приглушенный топот копыт, какой-то необычный звон, и их обоих обдает ветром, который разгоняет пролетающий мимо конь. И этот конь явно не случайно сбежал с императорской конюшни и каким-то образом оказался через лестничный пролет, потому что лошади из императорского стойла, во-первых, вычесаны и вымыты до блеска, во-вторых, не имеют на спинах и боках колокольчиков, мешочков и каких-то подобий индийских ковриков для удобства сидящего, в-третьих, никто бы не упустил лошадь настолько далеко. Был ли кто-то наездником, не замечают оба, только отшатываются назад — отличное воспитание сдерживает от сквернословия, но на лицах обоих написано огромнейшее удивление и непонимание. Императорский генерал-адъютант тут же берется за саблю, висящую на поясе, по инерции, но защищать их не от кого: ни лошади, ни ее следов не остается. Слуги и придворные, ществующие от карет, только переглядываются и опасливо жмут плечами. — Что это? — Андрей пробегается взглядом по швейцарам у главного входа, которые держат им двери, и повышает голос. — Откуда здесь лошадь? Что здесь может делать лошадь? Еще и такая... — он морщится, не зная, как подобрать верное слово, и не оканчивает реплики. — Ваше Императорское Величество, — начинается преклонение, обозначающее желание остаться с головой на плечах и непоруганным, — Его Высочество прибыл вечером с... с цыганами. Хотели дождаться Вас, но Его Высочество приказал дать всем комнаты и отправил спать... Вас сказал не тревожить. Ни Вас, Ваше Величество, ни Вас, Ваше Сиятельство. — Его Высочество привел во дворец кого? Он их из-под земли достал? Какие еще, к черту, цыгане? — За всю свою долгую жизнь Андрей никогда не думал о том, что в его дворце могут оказаться цыгане по воле Антона, и сейчас он, скромно говоря, ошарашен. — Его Высочество изредка ездил к ним, — виновато признаются, словно нет слов хуже этих. — Он еще и ездил к цыганам! Просто великолепно! Чего я еще не знаю? — хмыкнув неудовлетворенно, Андрей переводит уже не уставший, уже заведенный взгляд на Велесского, одна рука которого все еще у его локтя, а другая лежит на кармане, куда обычно кладут кремневый пистолет. — Ты знал? — голос он специально понижает, чтобы остальным не было слышно их разговора. — Только о первой поездке. — Мы это еще обсудим... — хмурясь, шепчет Андрей и тянет его вперед, не выпуская его руки. — Где Его Высочество? У себя? Велесского ругать за молчание он не собирается: к нему всегда лояльность, любовь и понимание без границ. Его Андрею легче оправдать — не хочет его нервозности, ссор и столкновений, когда идет война, когда сил нет и на государственные дела. Да и ругать мужчину тридцати четырех лет, которого еще и любит он безмерно, Андрей считает невозможным — раз такое решение принято, то на это есть причины. Это обсудится. — Был у себя, Ваше Императорское Величество. — Сейчас и узнаем. А на Антоне, в отличие от Велесского, Андрей с удовольствием отыграется и все ему выскажет. Они двумя и всей свитой входят во дворец и тут же устремляются ко второй лестнице, через которую попасть в спальню цесаревича быстрее из-за построения дворца. Как только Андрей дает отмашку, его камердинер просит всех расходиться по комнатам и догоняет. В спальне Антона не находится. Стоит им покинуть коридор и выйти к месту, с которого видны все имеющиеся открытые две лестницы, как Антон появляется из того коридора, через который обыкновенно ходит в императорский кабинет, и замедляет шаг, видя недоброе настроение отца. Точнее, очень недоброе настроение отца. — Ваше Величество, у меня к вам срочный разговор, — без тени сомнения сообщает Антон, еще не знающий про случай при парадном входе. — У меня тоже, не поверите, Ваше Высочество, как мы с Вами едино мыслим,— иронично замечает Андрей, останавливается посреди коридора, дожидается, пока Антон подойдет ближе, выпускает ладонь Велесского и складывает руки на груди, выдавая свое полное недовольство. — Какого черта ты делал у цыган? И еще парочка вопросов, пожалуй, думаю тебя не затруднит на них ответить, раз ты умудряешься ездить к каким-то цыганам. Что теперь цыгане делают во дворце? Ты не заболел случайно, тебе лейб-медиков не вызвать? Мне кажется, ты в припадке жара творишь полнейшую чушь! Hast du deinen Verstand verloren?! — Ваше Величество, все это объяснит вам разговор, которого я так хочу добиться. — Антон тут же кивает, надеясь предупредить дальнейшую ярость, но по-детски тушуется, когда Андрей продолжает тираду и даже бровью не ведет на попытку спокойного диалога. — Послал же мне Боже сына-идиота, еще и единственного наследника! Ты головой думаешь, когда что-то хочешь сделать? Ты единственный наследник престола российского, ты продолжатель рода наших знаменитейших предков, а ведешь себя как полнейший глупец и поступаешь как легкомысленная девчонка! Если бы мне нужна была ein dummes Mädchen, она бы была! — Антон молчит, и потому Андрей продолжает напирать, сдерживая себя от активных жестикуляций скрещенными на груди руками. — Весь в мать-идиотку ты! Sie ist so dumm wie du! Лучше бы лицо ее взял, чем ум. — Высвободив руки, он по-отечески — его эмоции выдают то, что он мог бы оттягать его, — треплет его по волосам и заставляет подойти ближе, равняясь. — Что у тебя здесь? Что в твоей голове? Ты мне скажи, какая тебе империя, когда ты вместо того, чтобы ездить с нами по советам и собраниям во время войны, мчишься в табор и везешь во дворец цыган? Ты не дурной дворянский мальчик, которому только гулянья открыты, тебе империей управлять! А ты везешь во дворец этих!... — Andreas, — прервав, Велесский кладет ладонь ему на плечо, пытаясь остановить порыв, и бегает глазами по осунувшемуся и погрустневшему лицу Антона. — Давайте отложим разговор до завтра? Утро вечера мудренее, Andreas. — Алеш, будь так добр, подожди. — Сняв его ладонь со своего плеча и обдав его взглядом раздраженного альфы, Андрей сжимает ее и продолжает, хмуро смотря на Антона. — Что во дворце делают цыгане? — Ночуют, чтобы завтра... — Это меня сейчас не волнует! — Андрей выдыхает, зная, как Велесскому не нравится, если он уж очень нервничает и кричит, особенно на Антона. — Допустим... Допустим, ночуют, хорошо, — непонимающе добавляет Андрей чуть тише и продолжает уже в полный голос. — Допустим, ночуют. Почему их конь не в конюшне, а чуть не сбивает меня и Алексея Александровича при входе во дворец? Ты их куда привез? Они хоть знают правила поведения или будут здесь зверьми? — Они были отправлены в конюшню Арсением! Я направил его со своими конюхами в конюшню, Papa. — Каким еще Арсением? Ты сюда что, табор привел? Весь? Меня за поворотом кто встретит? Где гитары, бубны? Почему тогда никаких почестей? Что за цирк ты устраиваешь здесь? Тебя в цирк отправить, отвезти тебя туда? Могу в гастролирующий, чтоб не видеть тебя подольше, прости Господи! — Арсений — хороший человек, Ваше Величество, вот увидите. — Уж надеюсь, что я утром не увижу никого, кроме Романа Алексеевича, который должен прибыть ко мне. — Вы обещаете завтра пообщаться с главой табора и попытаться разобраться с тем, кто вредит их жизням? Papa, вопрос очень серьезный, я бы не стал так рисковать вашим... — Завтра? Все, что я тебе пообещаю, — послезавтра. С неуверенностью. Если хоть кто-нибудь из твоих уважаемых гостей, — интонация показывает, что гости далеко не уважаемые, но Андрей не будет их оскорблять так открыто, хотя сказанного ранее уже достаточно, — покажется передо мной, то я велю их выставить вон до момента, когда я буду согласен на твой рассказ об этих цыганах. Тебе все ясно? Велесский вздыхает, слыша по голосу, что, во-первых, Андрей распаляется ужасно, а во-вторых, хрипнет после долгих разговоров на повышенных тонах. И последнее вовсе не раздражает. Даже наоборот. Ему хочется увести Андрея подальше от Антона, чтобы они не перегрызли друг другу глотки, потому что к этому все идет. И если Антон еще молчит большую часть разговора, то Андрей высказывает ему всю накопившуюся за недели усталость и чувствует себя чуть легче от этого. — Andreas, Антон, не стоит сейчас начинать такой длительный разговор, завтра у всех, как я понимаю, трудный день, и мы должны... — Алеш, подожди же, я тебя попросил! — Андрей повышает голос на него, на несколько секунд замирает, оборачивается, смотрит на него виновато-ласково и поджимает губы, как любящий мужчина, а не император. — Мне нужно закончить. После пойдем. Велесский кладет ладони ему на плечи, придерживая, и с укоризной смотрит на Антона, который для чего-то выдает свою связь с цыганами самостоятельно, так еще и так глупо. Пока что он не совсем понимает мотивов Антона, потому хмурится показательно и берет Андрея под руку, будучи уверенным в том, что он сможет его остановить или предупредить любое необдуманное действие. Воспитание не позволит Андрею поднять руку ни на кого, но Велесский перестраховывается, как должен перестраховываться любящий мужчина. С того, что на него был повышен голос, можно и оскорбиться. Но Велесский не из обидчивых, да и Андрей, поняв свою ошибку в отношении него, выглядел извиняющимся и любящим, как то и есть. Каждый может сорваться, и Велесскому нужно не раздувать огонь конфликта, а тушить. — Ваше Величество, Papa, пожалуйста, примите их у себя. Хоть бы и послезавтра. Они подождут, правда, Papa, они безобидные, они не воруют. — Антон надеется, что его откровений будет достаточно хотя бы для безразличия отца. — Даже коней. Велесский молча закатывает глаза. — И много ты гостей поселил во дворце? Утром я проснусь как обычно или от ходящего ходуном от танцев пола? — уже чуть проще спрашивает Андрей. — Всего четверо человек. Глава табора, два его помощника и Арсений. — Поняв, что до милости отца несколько шагов, и не заметив мелькнувшей в глазах Велесского искры осознания чего-то катастрофического, Антон решает идти до конца и продолжает: — Они спокойные люди, совершенно спокойные, я верю им. И никакие не конокрады, у них воровство — один из самых ужасных грехов! — Всего, действительно, — Андрей хмыкает, качая головой: ему происходящее продолжает не нравиться, но усталость и Велесский позади делают свое, уступая Антону. — Поблагодари случай, что сейчас у меня нет желания разобраться со всем и я откладываю разговор с тобой до завтра. Явишься после того, как уедет Роман Алексеевич, и я с тобой побеседую. Твоих этих гостей я до этого слышать не хочу, не то что видеть, тебе понятно? — Ваше Величество, я ручаюсь за приглашенных мною гостей! Ничего не произойдет. Но в случае, если что-то все-таки произойдет, я беру ответственность на себя, — на всякий случай добавляет Антон и, видя выжидающий взгляд Андрея, кивает. — Понятно, Papa, danke. Уж очень Антону хочется показаться отцу взрослым, самостоятельным и умеющим отвечать за свои решения человеком. Ему с четырнадцати лет прививают (решать арифметические задачи, изучать географию и сдавать тесты он не перестает, но свою часть ответственности принимает со всем пониманием своего положения) излишнюю взрослость, и это сказывается на поведении, хоть и заметно это далеко не всегда. К примеру, взрослый человек не поехал бы в цыганский табор, будучи единственным прямым наследником престола, а Антон поехал — это говорит о том, что против чувств и желаний Антон не умеет идти. Впрочем, как и Андрей во взрослом возрасте. В юном ему же спуску не давали, и это сказалось на его поведении в дальнейшем. — Судя по тому, что делаешь ты в последний месяц, доверять тебе — дело опасное, но я, пожалуй, вверю свое доверие тебе. Посмотрим, как ты будешь отвечать за происходящее. Это будет твой первый урок взрослой жизни. Благосклонности в словах нет, хоть Андрей всегда стоит на том, что хочет быть лучше своего отца. За этот разговор он, вероятно, еще долгое время будет себя винить. А еще неправильно, что все происходящее слышат слуги, не имеющие права без разрешения уходить от императорских и высокопоставленных особ. Хорошо хоть камердинеры — люди забывчивые, как того требует их служба. — Я благодарен. — Оставь это на завтра, нечего сейчас челом бить. — И, помедлив, добавляет: — Идите к себе в опочивальню, Ваше Высочество.

***

В тягостном молчании камердинеры снимают с них верхнюю одежду (с Андрея — мундир в основных наградах и ленте, с Велесского — алый жюстокор и темно-зеленый камзол), унося, как и принято, откланиваются быстро и низко и покидают императорскую спальню, бесшумно скользнув за дверь. Очевидно, что Андрею и Велесскому необходимо обсудить произошедшее, и камердинеры не ждут, пока им прикажут выйти вон. — Антон невозможен, Господь меня простит. — Примешь мои слова, если я выскажусь о том, что ты тоже неправ? Андрей отвлекает взгляд от пламени свеч в канделябре, оборачивается к подошедшему сзади Велесскому и кладет ладони ему на оголенную грудь, открытую из-за расстегнутой наполовину рубашки. Оба молчат, смотрят друг на друга читаемо. И все-таки насколько специфичен был выбор Андрея, остановившийся на Велесском. Да, верности и храбрости у него не отнимать, но при этом он хочет высказывать все свои мысли, несмотря на их несовпадение с точкой зрения Андрея, и отрицает контроль над собой. Такому человеку, как Андрей, необходимо было найти себе того, кто в нужный момент согласится с его мыслями, хоть и сам думает иначе, но тогда империя была бы в совершенно ином виде. Можно сказать, появление Велесского в жизни Андрея сыграло и продолжает играет важную роль в жизни империи. Скользнув пальцами одной ладони выше, Андрей цепляет его подбородок пальцем, царапает подушечки о короткую щетину и приподнимает бровь скорее игриво, чем вопросительно, мол, «попробуй сделать это, и я решу, как на это стоит отреагировать». — Неправильно оскорблять наследника. Ты растишь будущего императора российского, которого должны уважать и ценить. Каково будет к нему уважение, если придворные, слуги слышали твои слова? Да и самооценивание Антона может слегка пошатнуться, он перестанет здраво воспринимать себя, посчитает тебя правым, а себя — дураком. — Велесский подставляется под ласкающую руку и непроизвольно думает про свое воспитание тетушкой, которое и вспоминать-то нет никакого желания. — Тебе стоило бы завтра извиниться перед ним. Не как императору, Андрей, — замечает он, когда тот цокает языком чересчур надменно, — как отцу. — Лично тебя не задело ничего? Этот вопрос, учитывая обсуждение дел Антона, не к месту. Но Андрею сейчас хочется знать, точно ли все в порядке у его вечно спокойного и вдумчивого любимого человека. Это никогда не вызывает удивления: Андрей — внимательный любовник, но после недавнего конфликта с Антоном насчет венчания и роли в их семье Велесского Андрей особенно чуток. — После всего того, что было с нами, меня вряд ли заденет твоя некоторая грубость. — Это твоя окончательная позиция? — Да. Ты неправ с Антоном, и ты должен извиниться перед ним. Когда ты с ним последний раз говорил по-отцовски? Даже я с ним чаще беседую по-родственному, чем ты, mon empereur. — Склонив голову к плечу, Велесский перехватывает его ладонь у своей щеки, элегантно целует костяшки пальцев и напущенно хмурится, как бы перенося слова на действия и окрашивая их эмоционально. — Хочешь, я поговорю с цыганами до тебя? — Буду тебя вечно признателен, если ты еще и при моем с ними разговоре останешься. — Останусь, конечно, я останусь с тобой. Отпустив его кисть, Велесский располагает обе ладони на его боках, гладит большими пальцами ребра сквозь белоснежную простую рубашку, поднимается выше с каждым касанием и признательно целует Андрея в линию челюсти. — Je veux t’aider à te détendre. Allonge-toi sur le lit. — Ты слишком хорошо меня знаешь, — Андрей выдыхает под напором чужих ладоней, целует его в лоб, затем несколько склоняется и ловит его губы своими. Не то чтобы Андрей не знает французского, нет, это не так, просто ему нужно чуть больше времени для осмысления сказанного. На немецком он говорит совершенно обыденно, как будто бы на родном языке, с английским бывают трудности, а французский приходится практиковать — не так, как сейчас, — с Велесским, чтобы развивать навыки и доводить их до идеала. Откуда в Велесском, который начинал службу военным, столько тяги к языкам, он не знает, но ему определенно это нравится. — Pourquoi tu restes là? — Если ты продолжишь, то я перестану тебя понимать, — он почти смеется. — Je continuerai, mon empereur, assieds-toi. — Ты уничтожаешь мое здравомыслие с каждым словом. — С томным вздохом Андрей все-таки садится на постель сзади, опускает ладони Велесскому на бедра и запрокидывает голову, чтобы не разрывать взгляды. — Намеренно, я прав? Ты это намеренно, да? Чтобы я не так уж и злился... Нет, на тебя я никогда не злюсь, ты понимаешь, о чем я. — Je sais que tu aimes ça. Когда не слышит ответа, Велесский опирается ему на плечи ладонями, расстегивает еще несколько блестящих золотом пуговиц, касается выраженных ключиц, располагает одно колено на постели между чужих разведенных бедер и молчит, скрашивая тишину заигрывающей полуулыбкой. — Je ne peux pas arrêter de te regarder. Je suis désolé. — Ему весело от того, как легко оказывается Андрея увести и перестроить на иной лад. — Вот ведь подлость — ты весь день был со мной, а я и с тем успел начать скучать. Сейчас определенно лучше. — Расстегивая до конца его белоснежную, с кружевными манжетами рубашку, Андрей нарочно касается его кожи и щекочет ее подушечками пальцев, ловя на себе подозревающую улыбку и взгляд. — Один Господь знает, куда мы придем этим путем. — N'invoquez pas le nom du Seigneur sans raison. — Перестань. — Андрей, конечно же, издевается и вскидывает удивленно брови, когда Велесский отнимает от него руки с показушным спокойствием. — Перестань говорить мне про греховность упоминания Бога, а все остальное продолжай, Алеша. Кивая, Велесский бросает на него любящий взгляд и подталкивает его назад, вынуждая откинуться на постель спиной и отдаться во власть спокойствия и любви.

***

24 июня 1812 года.

— Сегодня, двадцать четвертого июня тысяча восемьсот двенадцатого года, я, император Всероссийский, объявляю о подписании мною манифеста о помощи воинам Невинномысска, составленном на основе рекомендаций и требований Его Сиятельства Романа Алексеевича Рудакова, председателя Политического комитета при Государственном совете. Мною и вами, господа председатели, было принято решение о продолжении ожесточенных боев за каждый населенный пункт Российской империи. Для укрепления своего честного и верного слова я ставлю подпись на конечном варианте манифеста. — Андрей принимает обмакнутое в чернила перо от своего главного посыльного, склоняется над манифестом, лежащим на столе в красной скатерти, и ставит размашистую подпись одним твердым движением. — Я, император Всероссийский, волею, данной мне Богом, благословляю воинов, спешащих на помощь к крепости Невинномысск, на верное дело, на защиту своей Родины и своего императора. Всем сердцем болею за каждого солдата, каждого с любовью жду в столице для награждения за храбрость и отвагу, вне зависимости от исхода войны. Чтобы манифест имел точный государственный характер, я попрошу вас всех, господа, оставить свои подписи подле моей для скрепления нашей верности друг другу и народу. — Андрей опускает взгляд в текст манифеста, перечитывает, передавая перо подошедшему Велесскому, и отступает на один шаг назад. — Я искренно верю в каждого русского солдата, защищающего свою землю, и проклинаю каждого вражеского солдата за покусительство на чужие жизни и земли чужой страны. Этот грех навсегда останется со странами, сделавшими первый шаг к войне на чужих землях, а правда сохранит наши души. Господь будет с Россией, пока она не окрасит чужие земли в кровь в своих завоевательных наступлениях. Клянусь, при мне и сыне, при цесаревиче ныне, моем не случится ни одной войны, нацеленной на захват чужих земель, чужих людей. Пусть воинов крепости Невинномысск встретят в родных домах героями, пусть им улыбнется удача, и для того мы, собравшиеся в здание Совета, подписываем сейчас этот манифест. Дожидаясь окончания поставления подписей, Андрей отходит к своему массивному трону со вставками в виде драгоценных камней и красной тканью подушек, стоящему в глубине зала под незначительным багровым балахоном в золотой обшивке, плавно опускается на него и осматривает людей в Главном зале. За спиной у него большой вышитый герб, по бокам — белоснежные, вычищенные колонны. Андрей чувствует на себе долгие восхищенные взгляды — на голове у него сияет корона, покрытая алмазами, бриллиантами и светлым золотом и имеющая большой темно-красный рубин во главе. На Андрее дорого исшитая праздничная мантия в белоснежных мехах, лежащая в том числе и на полу, на красном вытянутом ковре, а под ней поверх парадного мундира виднеется голубая императорская лента. Как только все заканчивают подписание, то сразу же подходят к трону и становятся подле. Все с голубыми лентами верности императору и империи, с орденами и медалями на грудях, и процессия выглядит восхищающе взоры. — Да здравствует наш батюшка император! Да здравствует Российская империя! Да здравствуют сыны ее, делающие дело честное! — отвечают собравшиеся в Главном зале здания Совета. — Ваше Величество. — Уже который год Велесскому выдается честь подавать Андрею скипетр и державу, откланиваясь ниже привычного, но при этом улыбаясь не по-подданически. — Прошу Вас, Ваше Величество. — Пока на красной подушечке в руках одного пажа располагается держава, а другого — скипетр, Велесский подхватывает ласково протянутые Андреем пальцы в белоснежной перчатке, касается их губами, прикрывая глаза на мгновение, затем расправляется, бережно берет скипетр и передает его Андрею, склоняя в верном жесте голову и смотря так нежно, как смотрят любовники. — И пусть не иссякает слава Ваша во всем мире, и пусть Господь хранит Вас, — гордо, с удовлетворенной улыбкой произносит он, отдавая теперь державу с крестом, увитым драгоценностями. — Благодарю, Алексей Александрович, и Вас сохранит Господь. — Это необязательно, но Андрею хочется отметить приближенность Велесского к себе. Велесский склоняет голову снова, пряча ласковую улыбку, затем отступает и становится возле трона, ближе, чем остальные. Ему допускается. Ударяет музыкой оркестр, пока манифест с подписями проносят мимо присутствующих, давая удостовериться в написанном и поставленных подписях, и все могут, уверившись, полюбоваться на главных сынов Российской империи.

***

Теплым, по-своему нежным взглядом Андрей осматривает женщину перед собой, отпивает теплого чая, осторожно придерживая блюдце под чашкой, и склоняет к голову к плечу, осматривая ее. На вид ей около тридцати пяти лет, хотя, вероятно, меньше. И при всем этом она выглядит роскошно и прелестно, как подобает. — Ma chère cousine, как же вы прекрасны, — Андрей мягко улыбается, ведя бровью, и все в нем красиво в обращении с женщинами. — Как жаль, что вы редко посещаете нас со своим уважаемым супругом. — У Вас сегодня важный день, и я вместе с Петром Михайловичем не могла не приехать к Вам. Его Высочество здравствует? — Здоров, к счастью империи. Ваши сыновья прилежны в обучении или имеют задорный характер, как и их отец? — Прилежны, Ваше Величество. Совсем скоро станут служить на благо Родине, только вот Алексей все рвется в искусство, да мы отговариваем! — И чем же он увлечен? Андрей становится внимательнее к ее словам, отключаясь от того, как выглядит его кузина, потому что сыновья ее — потенциальные наследники, если что-либо произойдет с ним и Антоном. — Картинами. И всех близких рисует, коли те согласны, и слугами не брезгует. Художеством хочет жить, да сейчас империи нужны верные службе сыны. — Александрина Григорьевна, ma chère cousine, дражайшая родственница моя, не губите вы талант его, пускай приезжает сюда, мне любопытно познакомиться с его творчеством, может быть, найду ему место подле себя. — Первое, о чем задумывается Андрей, говоря, — этот мальчишка может нарисовать еще один портрет Велесского. — Ваше Величество, Вы так благосклонны к нему, будто это Ваш сын. Еще некоторое время они говорят о последних вестях, а затем Андрей поднимается первым, подает ей ладонь и в знак прощания и теплой любви целует ее пальцы, поднеся их к своим губам. Короткий, глубокий, реверанс от нее, и он провожает ее до двери из кабинета, благодаря за визит и одаривая ее ласковым взглядом. Женщины ему привлекательны, но к родственницам он не чувствует никакой тяги и ласки, превышающей семейную. Женщины были и есть его слабостью. Они, даже с учетом занятости его сердца, прекрасны и удивительны. Андрей, конечно, не чувствует к ним того же, что и до встречи с Велесским, но остается привычная любовь к их сложению, к их видам, к их улыбкам и к их красотам. Андрей прослеживает уже спокойным, отстраненным взглядом, как она вместе со своими фрейлинами спускается по ближайшей лестнице, и только тогда оборачивается к камердинеру, который дозывается его последние пару минут. — Ваше Величество, к Вам Его Высочество. Требует аудиенции. — Даже так, — усмехается от официальности Андрей, кивая. — Пускай подходит, я свободен. Где Алексей Александрович? — Его Сиятельство еще на собрании Кабинета реформаторов. Отправить ему срочное письмо? — Не стоит. Сообщите мне, когда вернется, — возвращаясь в кабинет, требует Андрей и переходит за рабочий стол, пока слуги убирают с кофейного стола чайный набор. Камердинер быстро и низко откланивается и исчезает за дверьми, закрываемыми внешними швейцарами, а Андрей пробегается пальцами по блестящему столу, освобожденному от бумаг, и с очевидной ноткой мечтательности глядит на несколько ровных кип. Что-то не так срочно, что-то требует быстрого, но не незамедлительного внимания, а то, что полыхало от ожидания, уже прочитано, подписано и отправлено. Мыслями он возвращается сначала к прошлой ночи, затем к восхищающей взоры церемонии прочтения и подписания манифеста, вспоминает лицо кузины и непроизвольно улыбается. Хотя, конечно, наличие такого количества родственников, что пришлось достраивать еще один Династический дворец к имеющимся, не должно его радовать. Столько претендентов на трон в случае послабления или какой-то чрезвычайной ситуации — это плохо. Империя развалится, пока они будут бороться друг с другом. Империя должна стоять. И не только вопреки турецкой агрессии. — Ваше Величество, к Вам Его Высочество, — сообщает бесшумно вошедший камердинер, а после тут же выходит вон, давая войти Антону. — Больше встреч не назначено, — обыденно говорит он, стоя за порогом, а затем швейцары по кивку Андрея закрывают двери. — Papa, — кивает Антон, здороваясь, и садится в кресло напротив него. — Вы сегодня будете ко мне ласковее и приветливее? — Постараюсь. — Я хотел объясниться по поводу цыган и просить вашего знакомства с Арсением, — он улыбается, произнося необычное для языка имя и не выдавая невнимательному Андрею своей нежности к его носителю, и складывает ладони на колени. — Но для начала я хотел бы просить ваших извинений за столь вероломное посещение дворца необычного рода гостями. Мне следовало говорить с вами раньше. — И ты на меня не таи обиды, Антон. Я был груб и поступил скверно. Я хочу, чтобы ты продолжал считать меня своей защитой и своим покровителем при любых обстоятельствах, потому что я люблю тебя всей своею отцовской любовью, на которую только способен. Не всегда я могу ее исключительно хорошо показывать, но я чувствую ее в каждую минуту своей жизни. С удивлением Антон оглядывает лицо Андрея, склонив голову к плечу и любяще улыбаясь. Да, конечно, у них в последнее время слишком много столкновений и ссор, но и при этом он любит своего отца не меньше прежнего. Возможно, дело еще и в том, что из семьи у Антона вблизи нет никого, и ему просто важен единственный близкий человек, который, к тому же, еще и вырастил его честным человеком. Если бы возле него была мать, то Антон любил бы и ее похожей любовью. Но ее нет, и, как сказал ему Андрей как-то раз: «Ich habe auf sie geschossen. Sie hat auf mich geschossen. Ich habe das Ziel erreicht. Sie ist nicht», она проиграла свою игру. И Андрей не виновен в этом, оттого Антон не должен стыдиться своей любви к нему. — Я рад получить вашу милость, отец. Андрей решительно поднимается из кресла, на мгновение опирается руками на блестящую поверхность стола, а затем обходит его и кладет ладони на плечи поднявшемуся вслед — этикет при императоре распространяется на всех, даже на цесаревича, хотя сейчас Антон встает не по этой причине, — Антону. Прикрыв глаза, он касается губами высокого чистого лба Антона, затем бережно опускает его к себе в объятия и мысленно задумывается о том, что Антон практически перерос его. Возможно, и не только ростом. Это и согревает, и ранит одновременно. Он чувствует именно то, что чувствуют родители, отпуская детей в свободное плавание. — Ты — мой тыл, мой единственный наследник. Тебе следует беречь себя, но я не стану ограничивать твою свободу. И я, и ты хотим обеспечивать нашему народу свободу, а значит должны уважать свободу друг друга. Моя свобода оканчивается там, где начинается твоя, как верно говорить в нашем обществе, — говорит Андрей со всей искренней любовью к нему. — Будь осторожен. Кивая, Антон кладет ладони ему на лопатки, выдыхает расслабленно и упирается подбородком в эполету. Молчит. Ему нравится ощущать себя любимым сыном и знать, что, несмотря ни на что, отец с ним. У Антона совсем не было времени с отцом в детстве. Разве что, на встречи они ездили вместе, чтобы Андрей мог обозначить наличие растущего наследника. Иногда, когда приезжал в отпускные Велесский, они проводили время втроем — но не вдвоем. Антону, как и большинству детей родителей, стоящих высоко по положению, не хватает внимания и чуткости. У него были лучшие одежды, лучшие комнаты, лучшие условия, лучшие игрушки, лучшие увлечения (периодически Андрей подписывал просьбы не глядя), лучшие преподаватели, но не было лучших родителей. Один — император, вторая — императрица, еще и изгнанная и убитая в его детстве. Ее он помнит смутно, как все люди помнят детство, но знает точно то, что она учила его песням, молитвам, часто играла с ним в императорском саду и сидела на некоторых занятиях, поддерживая нежной улыбкой и аккуратной материнской ладонью. Антон знает — он любит ее образ, сотканный на основе детских чувств и эмоций. Если бы он знал другую ее сторону, то имел бы иное мнение. — Пойдем в сад, обсудим твоих... гостей, — немного погодя, зовет Андрей и отодвигается назад, не выпуская, впрочем, Антона из собственных рук. — А Его Сиятельство скоро будет с собрания Кабинета реформаторов? — Одному Богу известно. — Андрей приглаживает его непослушные русые пряди на висках и приподнимает бровь, сдерживая ухмылку. — Хочешь, чтобы он тоже участвовал в беседе? — Да, я думаю, ему будет интересно послушать, а мне — важно, чтобы он знал об этом. — Ich will auch. Значит, подождем его. Приказать принести нам рапиры? — Хотите проверить мои способности? — Пусть так, — Андрей кивает, хотя в действительности хочет просто-напросто провести время с Антоном и отойти от дел государственных. — Займем время приятным времяпрепровождением. А за Его Сиятельством я пошлю посыльных, он вернется тогда, когда освободится. Можешь идти в сад, я скоро буду. Смущаясь, Антон высвобождается из объятий, поджимает губы от расстройства тем, что они не пройдут в сад вместе, но послушно соглашается и делает шаг назад. Коротко откланявшись лишь для формальности, он покидает кабинет с улыбкой на лице, несмотря на секундное расстройство, пробегается горящим взглядом по выбеленным стенам дворца, потирает ладони в предвкушении — они давно так не проводили время — и вместе со своим камердинером удаляется в спальню, чтобы переменить одежды и переодеться в удобное и подобающее для занятия фехтованием. Фехтование много для него значит. Самое интересное и воистину фехтовальческое, как говорит Антон, происходит во время партий с Велесским. Его учеба в военной гимназии и участие в войнах дает ему преимущества, и Антон с лет, когда его стали допускать до рапиры, засматривается на него. Велесский, по его ощущениям при наблюдении, рожден для фехтования, так уж точно он действует, так красиво играет с соперником (Антону в моменты, когда он им является, хочется остановить время и раствориться в этой секунде), так ловко уходит от проигрышей, так удивительно уместно беседует во время партий, так поразительно блистает умом и знаниями о происходящем, что изредка даже Андрей не знает чего-то. У Велесского имеются тайные, но разрешенные приемы, он владеет рапирой так, будто она — это продолжение его руки. Антону всегда приятно смотреть на него в действии, потому что Велесский не может не привлекать внимания к себе. До встречи с Андреем этого внимания было в разы меньше, но оно, конечно же, было в соответствующих Велесскому размерах. В Велесского не стыдно тайно влюбиться, потому что он роскошен настолько, насколько может быть человек. И совсем не странно, что именно в такого удивительного человека влюбился когда-то давно Андрей, которому по положению для долгих романтических отношений подходят лишь гениальные люди, затмевающие всех вокруг. Оттого, кстати, на балах в Андреевском или Алексеевском Велесский не скучает — его приглашают танцевать, хотя видят при этом недовольный взгляд Андрея, не решающегося часто брать с ним партии из-за их положений и показушности на публике. Ревнует, но ничего пока что не делает. А Велесскому, изнутри чистому в помыслах, нравится такое внимание к собственной персоне — и ему иногда становится печально, что Андрей так палит взглядами всех, кто пытается просто пригласить на танец, в общество или в гости в свое поместье, потому что подобных приглашений из-за этого все меньше и меньше. Ему ревностно, но сделать что-то он не решается, хотя очень хочется обозначить, что этот бета уже занят им, уже залюблен нужным ему альфой и забран из общества красивых знакомств, переходящих в браки. Да, холост, но занят — это такая личная формула, выдуманная Андреем и повторяемая Велесским очень настойчивым кавалерам и дамам (ему тоже не всегда приятно особенное внимание). Антону везет — он может любить Велесского по-своему искренне и говорить об этом, если захочется. Андрею даже приятно думать, что так хорошо он Антоном принимается. Антон восхищается этим человеком, вышедшим из обычной дворянской семьи, ставшим вторым лицом империи и остающимся при этом приятным, умным и честным, и радуется каждый раз, когда удается беседовать с ним не о государственных делах: Велесский, кажется, знает и умеет все или, по крайней мере, так себя ставит. Антон хочет быть похожим и на него, и на отца — так получается невероятная смесь положения, точного холодного ума, сводящей с ума красоты, яркости в обществе и тонкой честности.