Витсена

25 июня 1812 года.

На столе — беспорядок. Порядок только в голове. За утро принесено множество писем, прошений, депешей, а еще и Велесский передал заключения Кабинета реформаторов и посоветовал поскорее прочесть все написанное Собранием утверждения законов. К сожалению, день изначально обещает быть тяжелым и бесконечно долгим, какими обычно бывают уроки занудных предметов — в своем детстве и своей юности Андрею не нравились занятия езды верхом, потому что за него тряслись и опасались, не давая резвости и скорости. Зато теперь, будучи императором, он может в любой момент — если империя не ведет войны или реформ — выехать в Алексеевский дворец и провести время в свое удовольствие, наверстать упущенное, еще и с по-настоящему любимым человеком. Из-за обстановки и положения в стране Велесскому приходится чаще обычного уезжать на собрания Кабинета реформаторов и оставлять Андрея наедине с этими кипами бумаг и внезапными новостями, от которых просто некуда деваться: они есть, они будут. Если члены Совета могли, к примеру, упустить новость не причастную к делам их Комитетов, то Андрею необходимо было знать все. И без Велесского трудно со всем этим разбираться, потому что его всегда хватает на все и действует он без остатка. Чем дольше идет война, тем ужаснее Андреем воспринимается стук в дверь. — Ваше Величество. — Камердинер кланяется, и Андрей с усталым любопытством осматривает его, вопрошая. — К Вам со срочным письмом Его Сиятельство Андрей Владимирович Статский, просит аудиенции. Пускать? — Конечно же пускать! Несмотря на желание изолироваться от новостей, Андрей не может себе позволить ни секунды медлить, когда к нему ломятся со срочным письмом. — Ваше Величество. — Поклон у Андрея Владимировича быстрый, короткий, в срочных разговорах такой полагается, и каждое его действие выдает тревогу от чего-то случившегося. — Вашим трезвым умом мы сдержали прорыв! — Мне сказали Вы с письмом. Где оно? Вошедший мигом достает из кармана мундира распечатанное письмо на свое имя, расправляет его взмахом и передает Андрею, позволяя прочесть под рассказ. — Княжество Румынское решило не просто поддержать турок в общем наступлении, но и подступилось к нашему порту возле Сучи. Вследствие произошло морское сражение, но Ваш трезвый ум дал нам превосходства и подготовленности. Лично Вы велели перевести часть флота ближе к водным границам, спустить на воду новые виды боевых кораблей, а наши храбрые солдаты справились с натиском и отразили атаку, пускай и большими потерями. Десять наших кораблей потонуло, один из экипажей спасся, когда наземные силы пушками отражали атаку последних румынских сил и не давали им палить по спасающимся. — Это я прочел, — кивает Андрей, указывает взглядом на письмо и приподнимает, спрашивая, бровь. — Порт после остался нашим? — Наш, конечно наш, Ваше Величество! — Статский улыбается, чувствуя силу от этой победы, которая, фактически, ему не принадлежит ни на грамм. — Благодаря Вам все, Ваше Величество! — Воинов стоит благодарить. — Они возбуждены Вашими словами и стоят за Родину лишь потому, что Вы сумели их направить в полной тьме! Вы свет наш, Ваше Величество. Порт за империей, атака отбита, план Романа Алексеевича еще больше укрепляется в умах! Уверен, стойкости за Родину у наших солдат достаточно, а вот у турецких и румынских воинов вряд ли есть и десятая доля того. Замолчав, Андрей не выдает своей задумчивости ни словом, ни делом и с несколько минут только рассматривает стоящего перед собой Статского, вызывая сначала удивление, а затем и недоумение. Выглядит так, будто Статский спутал порядок орденов и медалей, которых в данный момент на его груди ни одного, а на самом деле Андрей просто исчезает в собственных мыслях. Обычно Велесский в такие моменты берет разговор на себя и ведет его, но сейчас его рядом нет, и неловкое молчание распространяется по кабинету, проникает в стены, изучает портреты почивших родственников и пейзаж в отдалении, ударяется в запахнутые шторы перед открытым окном и остается внутри, не сумев вырваться, хотя свобода так близка и нужна. — Будьте так добры, — начинает Андрей, поднимаясь из кресла, — сообщить всему Армейскому комитету, что я всеми горд до сердечной боли и что, несмотря на такую благодать, жду списки тех, кто погибает в лучших боях за нашу Родину. Мы не можем оставить семьи без кормильцев. Соберитесь без меня всем Советом и разрешите вопрос помощи семьям погибших. Империя не оставит семьи своих погибших за честное дело сынов. — Почему без Вас, Ваше Величество? Ваше одобрение обязано быть! — У меня сегодня важная... дипломатическая, — он совсем незаметно улыбается, мысленно удивляясь тому бреду, который скоро должен произойти, — встреча. — В Совете ничего не знают, это так и должно быть? — Это вопрос не Совета, Андрей Владимирович. — А Группа послов или Комитет связи разве не содействуют всем Вашим дипломатическим встречам? — Внутриполитическая дипломатическая встреча, Андрей Владимирович. — Тогда я не смею задерживать Вас и Ваших гостей. — Статский откланивается, затем забирает протянутое Андреем письмо, кивает для уверенности и точности и выходит, точно исчезает из кабинета коротким вихрем. Никогда раньше бы Андрей не смог бы понять себя, отказавшегося от посещения собрания Государственного совета в пользу встречи с цыганами. Такое даже в голову не могло прийти, не то чтобы свершиться! А сейчас цыгане, с которыми, к слову, Велесский встретился заранее, готовятся к посещению ими императора. В главном дворце империи происходит какое-то удивительное событие, никто не поверит в него и через сотню лет.

***

К счастью, к приему цыган Велесский успевает вернуться и даже умудряется вырвать несколько десятков минут на личный разговор с Андреем, сидящем уже в белоснежной рубашке, пуговицы которой у горла расстегнуты, и курящим трубку, по приказу принесенную камердинером. — Будь снисходительнее. — В последний раз проходится по своим просьбам Велесский, сидящий на подлокотнике его кресла, и хмурится, когда приходится отвернуться от выпущенного дыма. — В конце концов, они, эти цыгане, обычные люди, ничем не хуже других. Мне любопытно разве что то, будет ли при разговоре тот Арсений. Кажется, он хорош. — А чего это тебе вдруг так любопытно? Андрея не понять: он то ли действительно ревнует, то ли только успешно делает вид. — Перестань думать глупости, — он цокает языком, сбивая Андреев порыв, и гладит его по макушке, приглаживая кудрящиеся волосы. — Антон меня с ним познакомил, когда я явился к ним после завтрака, и этот Арсений совершенно не похож на кого-либо из представителей табора. Так обычно выделяются люди, только приехавшие в страну. Весь такой же, но другой, понимаешь? — Не нравится мне это все, — хмурится Андрей, проигнорировав вопрос, затем вдыхает впущенный в трубку воздух, ставший за мгновение дымом, и выпускает его в сторону от Велесского, приоткрыв губы. — И вожделение Антона этим неизвестным Арсением не нравится. И твое, к слову, тоже. — Если бы у нас сейчас было больше времени, я бы обязательно рассказал и показал тебе, знаешь, Andreas, на практике, что такое вожделение, — с играющей усмешкой произносит Велесский, ведет плечами, будто бы он здесь совершенно ни при чем, и поднимается с подлокотника императорского кресла, чтобы опуститься в свое, извечно стоящее вблизи. — Tu veux? — Туше, — соглашается со словесным поражением Андрей, хмыкает, бросая на удовлетворенного Велесского понимающе-ласковый взгляд, и вновь губами касается загубника, чтобы втянуть дым и скрыть свою воодушевленную улыбку. — Арсений просто хорош, таких людей я люблю. — Приподнимаясь на кресле к не ждущему ничего Андрею, Велесский носом практически касается его волос и переходит на шепот: — А ты есть самый лучший, я тебя до гроба люблю. Ich liebe dich, mein Kaiser. Андрей любит, когда ему признаются вот так вот в любви — это поднимает его самооценивание на несколько ступеней выше, если, конечно же, есть куда. Ему нравится слышать слова любви и снова узнавать, что им вожделеют, что его любят, и это всегда без исключений радует слух. А Велесский знает это отлично, ведь не зря он столько лет с ним. Он понимает его желание быть любимым одновременно и на словах, и на делах, потому что сам подобное жалует в своем отношении: у них обоих было не самое лучшее с точки зрения родительства детство (у Андрея был сумасшедший отец-тиран и мать, ему потакающая; у Велесского была только тетка, потому что его родители погибли, когда ему было четыре года). Через несколько минут камердинер, видимо, заслышав, что разговор они больше не ведут, стучится и с поклоном просит принять главу табора и двух — только двух — его доверенных на беседу. Трубку уносит камердинер Велесского, следом зашедший и тут же вышедший, откланявшись, а Андрей заинтересованно склоняет голову к плечу, когда в распахнутые внешними швейцарами двери входят трое мужчин, возрастом явно превышающие его. Это его не настораживает, не напрягает — все равно он чувствует свое главенство над ними и смотрит свысока, почему-то очень желая, чтобы Велесский был на протяжении всего разговора максимально близко. — Ваше Императорское Величество, — одновременно с поклоном говорят все трое и опускаются в выставленные для них кресла напротив императорского стола без тени неуверенности или сомнения. — А Его Высочество присутствовать не соизволил? — Нет, Ваше Величество, — стоя уже в дверях, отвечает камердинер. — Его Высочество отправился познакомить своего гостя с Вашими императорскими конюшнями и Вашим императорским садом. Дав понявшую все отмашку, Андрей позволяет камердинеру выйти, кивком здоровается с вошедшими и наблюдает за тем, как Велесский склоняет голову им в приветствии, пока слышит обращения к себе. Видно, что, несмотря ни на что, к Велесскому отношение чуть лучше — доверия больше то ли от того, что они уже встречались утром, то ли от того, что Велесский сам пробивается на такую высоту и не теряет своих, как показывает первая встреча, положительных и человечных качеств. — До толстых стен Вашего дворца не долетали наши просьбы о помощи, но Его Высочество оказался слышащим и обратил свой взор к нам, — смотря ровно на Андрея, начинает Дром с тонкого — его замечают все — подкола в адрес императорской милости и ловит на себе испепеляющий взгляд. — Табор имеет достаточно причин видеть в зачинщике набегов на наши дома графа Белого, чье поместье находится неподалеку и пышет враждою. Вероятно, дело в нашей любви к свободе и словесном осуждении действий графа. — В моей, — собственник, чертов собственник не только в отношении любимых людей, но и в отношении России, — империи никого не могут уничтожать за желание свободы. Я ее сюда приношу, как и мой великий дед, уничтожая все, что сделал мой отец. Желающий возразить, Велесский закусывает язык на полуслове, когда порывается напомнить, чем закончился мятеж Анны Федоровны, и мысленно себя ругает — еще бы злить Андрея подобными высказываниями. Хотя понять мышление Андрея вполне возможно — он обеспечивает народу ту свободу, которая не разрывает империю на клочки, а Анна Федоровна покушалась на него, а значит и на людскую свободу. Связь есть, и тема весьма интересна для дискуссии, но Велесскому не хочется говорить про Анну Федоровну — ревность берет даже самых хладнокровных и рассудительных. Как бы ни хотелось ему как-нибудь поднять беседу на эту тему, он не может только из-за ревности: Анна Федоровна из гроба больше Андрею супруга, чем Велесский есть сейчас, хотя он живой и с ним по искренней любви. — Граф Белый до смерти дерет своих же крестьян, какое ему дело до цыганских жизней в порыве за доказательством своей власти? Он — мерзкий убийца! — Откуда такие подробности? — Взгляд у Андрея становится еще более заинтересованным, а сам он расслабляется пуще обычного, располагаясь в кресле и переводя взгляды с одного говорящего на другого. — И, пожалуй, стоит Вам представиться, чтобы я мог иметь понимание, к кому обращаюсь. Когда короткое поименное знакомство случается (и пусть Андрей не стремится запомнить имена, он все-таки делает это), Дром отвечает: — А Вы думаете, у нас нет возможности связываться с крестьянами его поместья? — Поясните, пожалуйста, на чем основываются Ваши подозрения к Его Сиятельству, — включается в беседу Велесский, вечно рассудительный и холодный до первой ревности. — Мы не станем ни отвергать, ни принимать подозрений, пока не разберемся в правде. Вы ведь здесь за правдой? Коротким поворотом головы Андрей обращает взгляд к Велесскому, на мгновение выпадает из действительности, задумавшись о том, что ему подходит быть императором с его-то спокойствием и умением вести качественный диалог с любыми людьми, и на словах Дрома вновь возвращается взором к его лицу, чужому, далекому, отстраненному и слишком крестьянскому, по его мнению. — Конечно, Ваше Сиятельство. Только за ней, ни за чем больше. — Несколько раз наших посыльных, имеющих неаккуратность проезжать мимо поместья Белого, забивали до смерти, но именно с их рассказов мы знаем правду. Когда в который раз к нам не вернулся молодой крепкий парень, мы стали отправлять посыльных вдвоем, с некоторым промежутком. Так и узнали, что зверства творит заведующий конюшней Иван, получивший на это добрую волю графа и проявляющий себя так же к своим братьям по поместью. Быть может, они даже устраивают показательные убийства для устрашения... Нам этого неизвестно. Ваше Величество, Вы обязаны прекратить эти зверства своей сильной рукой и высказать нашему табору свою защиту, чтобы ничьи яростливые глаза на нас не смотрели. Или дайте нам оружия, мы станем храбро защищать свои дома и семьи! — Ну, перестаньте, бойней не решите меньшую бойню. — Андрей задумчиво — графа он знает лично, потому ему трудно поверить в такой ужасный промысел, — хмурится и переводит взгляд на Велесского. — Что думаете, Алексей Александрович? Андрей профессионально делает вид, что смотрит на своего друга и соратника, а не на мужчину, которого до безумия любит и просьбам которого готов потакать, если это случается возможным и нужным. Никто из присутствующих, кажется, и не думает оценивать их взгляды: все заняты желанием оградить табор и спасти людей. Один только Андрей размышляет о том, каков его взор, когда он глядит на Велесского. — Я думаю, нам нужно с этим разобраться как можно скорее и высказать свою поддержку Дрому и его табору. — Подавшись в сторону Андрея и опираясь на ближайший к нему подлокотник своего кресла, Велесский отвечает ему на взгляд и на мгновение дарит улыбку, какую дарят обыкновенно влюбленные. — Вот еще в чем дело. — Сделав пометку на чистом листе и записав что-то из своих мыслей, Андрей поднимает глаза на троих мужчин, осматривает их костюмы — явно им дали переодеться в то, в чем они сейчас, но национальные признаки видно за версту, и, к примеру, Андрея привлекает небольшой яркий камень в ухе одного из мужчин — и не глядя ловко возвращает перо в чернильницу. — Я же совсем ничего не знаю о вас. Расскажите о себе, о составе, коим вы прибыли ко мне. Важно понимать, с кем имеешь дело, не так ли? — Верно, Ваше Величество. — Нам не трудно. Мы с превеликим удовольствием ответим на Ваши вопросы, — кивает один из пришедших, несколько подаваясь вперед. — Тогда приступим. Пока рассказ начинается, Андрей старается вспомнить, где же еще он мог видеть сережку в ухе у мужчины. Это почему-то становится так важно, что начало он слушает вполуха, зная, что Велесский ему после просьбы все перескажет и уберет все ненужное. Когда Дром рассказывает про места кочевания и основные причины, помимо национальных, Андрей понятливо усмехается и переводит взгляд на Велесского — сережка была у одного из его, Андреевых, любовников по молодости, и имя он уже при всем желании не вспомнит. Велесский отвечает ему непонимающим взором, приподнимая бровь, и с полуулыбкой отворачивается вновь к цыганам, стоит Андрею шуточно задеть его туфлю своей под столом, закрытым для обзора со всех сторон. Взрослые дети.

***

Когда они покидают дворец и выходят в сад с внутренней стороны, Антон отводит приглашающе локоть, предлагая свою руку, и Арсений, смущенный, улыбающийся кротко, но с вызовом, кивает, опуская ладонь на сгиб его локтя. Пока Антон говорит ему про породы лошадей, их привоз и поставки, Арсений осматривает сад вокруг себя с желанием впитать эстетичность и роскошь этого места — ему нравится природа, а многообразие растений вызывает в нем душевный трепет и еще большее доверие к владельцу и творцу этого места, несмотря на то, что Арсению должна быть не по душе роскошь. Если бы не Антон, Арсений не отказался бы от встречи с императором. Откровенно говоря, Арсению хочется увидеть императора — даже так. А кому не захочется увидеть императора, альфу, которого все описывают такими словами, каких Арсений не знает. Говорят и про внешность, и про характер, и про ум, и про деятельность — это все возбуждает желание увидеть и понять. Как бы ни было стыдно это признавать, Арсений действительно желает хотя бы на минуточку его встретить, а его сознание уже создает картинки и предполагает все варианты исхода событий. — Ваше Высочество, у Его Величества прекрасный вкус, — сдержавшись от того, чтобы указать пальцами на статую, его порадовавшую, Арсений улыбается и мечтательно склоняет голову к плечу. — Мне бы хоть часть того, что имеете Вы, и я бы никогда не покинул этого места! Имея свободу, конечно... — Хочешь, сорву их, — пройдя, Антон кивает на массивные бутоны бледно-голубого цвета и рассматривает лицо Арсения, чтобы считать реакцию, — для тебя? Могу попросить отца приказать выдать тебе часть саженцев, если хочешь, и все необходимое для посадки. Ступая по каменной аккуратной тропинке между растениями, Арсений придерживает пальцами свободной ладони подаренное платье — Антон подарил их ему, ссылаясь на надобность для встречи с отцом, — и сейчас останавливается, чтобы взять Антона за руки. Рамки в отношении Антона у Арсения стерты еще с минут в таборе, когда он вел его по дворам и знакомил с, по его мнению, лучшими людьми. — Не нужно срывать. Пусть растут здесь для меня. — Но ты их никогда не увидишь. Разве тогда они для тебя? — Я буду знать, что они есть где-то здесь, а Вы сможете любоваться ими, зная, что где-то есть я. — Позволяя Антону крепче сжать свои ладони, Арсений легким взмахом головы отбрасывает прядь волос с лица и не возражает, когда Антон делает еще один шаг навстречу. — Вам не нравится эта идея, Ваше Высочество? — Она чудесна, Арсений, — Антон вновь пробует имя, перекатывая буквы на языке, и качает головой, отчего кудрявые русые пряди слегка покачиваются, несмотря на утреннюю обыденную укладку. — Я буду смотреть на них из окна своей спальни по утрам, — обернувшись через плечо, он указывает высвобожденной из хватки ладонью (не пальцем, а именно ладонью, сложенной и крепко удерживаемой в одном положении) на одно из окон второго этажа дворца и снова хватается за чужие пальцы, — и думать о тебе. — Для меня будет честь, Ваше Высочество, если Вы будете думать обо мне по утрам. — А какова будет твоя реакция, если я скажу, что буду думать о тебе чаще, чем утром при взоре из окна? — Я буду польщен Вашим доверием. Антон не отвечает — смотрит на Арсения, разглядывает его лицо, запоминает оттенок голубого цвета в его глазах, собирает взором родинки на его коже, большими пальцами оглаживает внутренние стороны его ладоней и наслаждается тем смущением, которое наносит своими действиями. Еще немного — и он точно останется здесь навсегда, чтобы не переставать видеть эти цветы, которые напоминают ему только об Арсении. Не имеющий никогда при знакомствах столько чувств и эмоций, Антон не стремится очень уж обдумывать свои поступки и реплики. — Мне помнятся твои слова, что ты цыган не по крови, а по душе, а значит, Бог не разгневается на тебя, если ты сблизишься с альфой, оказывающим тебе ласковые знаки лишь из истинного наслаждения твоей красотой? — Ваше Высочество, говорите не про Бога, говорите про Его Величество. Бог разгневается тогда, когда Ваша душа отправится к нему, а Его Величество узнает обо всем совсем скоро, и ведь верно, что Его Величество будет зол, узнав, что Вы так беседуете со мною, а не с принцессами и княгинями... — Я вне зависимости от эмоций Его Величества. Все греховны, и ты даже не знаешь, насколько греховны самые чистые и светлые люди нашей империи. — Антон поднимает руку, касается его щеки подушечками пальцев и позволяет себе накручивать темные волосы на свой указательный, не дав Арсению встряхнуть головой и отбросить прядку назад. — Так что же? — Ваше Высочество, а разве Ваши манеры позволяют Вам так своевольничать с едва знакомым юношей? — Голос у Арсения проседает, надламывается, и он смущается своей реакции. — Мы встречались лишь несколько раз, но я знаю тебя будто всю жизнь. — Антону кажется, что он повторяет слова из французских романов, которые так не переносит Андрей. Они опять замолкают, при этом не отводя друг от друга горящих взглядов и не отпуская ладоней. Что-то необычайное сейчас произойдет, и Антон чувствует это всем телом, ему даже кажется, что волнение передается Арсению через касания и что Арсений внутренне готов к тому, что должно случиться. Когда Арсений кажется решительнее, Антон обхватывает его лицо обеими ладонями, подается вперед, мажет губами по его лбу, набираясь смелости, и замирает. Арсений вдыхает и, по ощущениям, не выдыхает, оставаясь с полными легкими от захлестнувших его эмоций. Он совсем невесомо кладет руки Антону на пояс, поверх камзола, и застывает, подобный тем статуям из глубины сада, которые так любятся Андреем и установку которых он лично контролировал при поступлении и зачислении. Не стоит думать про отца во время поцелуя, думает Антон, зарываясь пальцами в свободно лежащие черные волосы. Арсений надеется, что этот момент скорее закончится, и он сможет скрыть свои вспыхнувшие щеки. Наглости на виду — сколько возможно, а вот желания уступить ни капли. Арсений всегда будет таким — уступать не будет. И Антону стоит задуматься над тем, почему его выбор пал на такого человека. Не возжелав больше медлить, Антон склоняет голову ниже и прикасается своими губами к чужим, прикрывая глаза и отдаваясь тому ощущению, которое одновременно схоже с похожими, но такое отличное от них, и Арсений льнет к нему, забывая про все наказы Дрома и свои установки. — Ты прекрасен, — шепчет Антон, на несколько мгновений оторвавшись от его губ, и ловит их снова, когда Арсений приподнимается навстречу, уже не такой напряженный и смущенный. Опустив одну руку на плечо, Антон не сдерживается и продолжает ее движение, пока не касается завязок ощутимого сквозь платье корсета на чужой спине и не останавливает сам себя. С Арсением хочется быть последовательным — еще бы они не целовались спустя несколько встреч, тогда последовательности было бы достаточно. Антону необходима мудрость, которой хватило его отцу, чтобы найти свой алмаз и привести его в вид, всех восхищающий. — Я не хочу расставаться с тобой. — Ваше Высочество, Вы обещали показать мне весь сад. — Идем, идем скорее, конечно, покажу. Мне он очень люб. Антон хватает его ладонь, сплетает пальцы, несколько секунд глядит на эстетичность этого вида, а затем утягивает Арсения за собой на меньшую каменную тропу, чтобы увести подальше и укрыть их от любых взглядов. Хотя уже укрывать поздно. Окна императорского кабинета выходят именно на эту сторону, и Бог к влюбленным милостив, раз их поцелуй видит лишь Велесский.

***

Благодаря отличному знанию сада Антоном, они очень быстро добираются до дальней беседки и садятся в ней, бросая друг на друга одновременно смущенные и горящие взгляды. Прикоснуться — да больно ударит осознанием. Антону не нравится, когда он не может полностью руководить ситуацией. Ему требуется полный контроль над всем происходящим, он впитывает это с самого детства с молоком матери. Арсению придется уехать, как бы долго ни велись беседы Дрома и Андрея с Велесским. Это неизбежно, и Антону хочется по-детски топнуть ногой, получить разрешение на все, что дитятку порадует и лишит слез, и видеть Арсения чаще. Но если в своем возрасте Антон станет топать ногой, то, скорее всего, получит не желаемое, а недовольный взгляд отца и разговор с Велесским о том, каким рассудительным и понимающим должен быть цесаревич. Не то чтобы последнее печалит Антона, но морали все же надоедают. И вряд ли Антон сможет часто ездить к Арсению, особенно в том случае, если табору придется менять место расположения из-за такого обостренного к ним внимания. Конечно же, граф захочет напоследок отомстить им за испорченное веселье — веселится от убийств или сумасшедший, или желающий эти убийства. Веселья для хорошего человека в убийствах нет никакого. Арсению хочется отдать все свои чернила, чтобы он писал письма, но тот сам признавался, что в письме не так уж силен, как силен Антон. Да, он пишет в таборе письма, торговые списки и составляет счета, основываясь на том, чему учился по привезенным книгам, но все-таки красноречия для общения с Антоном не хватит. У него письмо именно рабочее, деловое, краткое, по сути, а Антон в своих мечтаниях и своем счастье способен переходить на французский (язык любви ли?) или углубляться в тонкости, которые Арсению неизвестны. В первую очередь, это будет Арсения печалить. А Антон уже не имеет никакого желания видеть его грустным и расстроенным. С Антоном Арсению легче говорить, передавая свои эмоции через взгляды и прикосновения, а буквы наверняка не передадут всех его чувств, хотя они, безусловно, есть. И разность их положений усугубляет зарождающийся в душах росток. Людей наученных это даже привлекает друг к другу — по крайней мере, если один знает и понимает вкус подобных отношений, потому что тогда он может пояснить и доказать всю яркость и красочность другому. Но и Антон, и Арсений — пустышки в этом деле из-за своей молодости, а обращаться к кому-то за советом не станут от страха осуждения. — Расскажи мне про себя, про то, как ты попал в табор, Арсений. — Держа его ладонь, Антон ласково осматривает его лицо и задумчиво перебирает взятые пальцы, гладя и щекоча. — Мне будет интересно послушать про тебя все, чем тебе захочется со мной поделиться. — Я не могу отвечать за правдивость этой истории, Ваше Высочество. Арсений бросает осторожный взгляд на их сплетенные пальцы, улыбается краешком губ, а затем отворачивается, устремляя взор в сад. — Расскажи то, что правдой считаешь ты. — Ваше Высочество, Вы уже знаете, что я в таборе не с рождения и далеко не цыган по крови. Я думаю, кто-то из табора случайно или от желания наживы убил моих родителей, а потом цыгане узнали обо мне и выкрали меня из поместья, где я оставался со слугами и няньками-дядьками. — Поджав губы, Арсений крепче сжимает чужие пальцы и скрывает дрожь, скользнувшую по телу. — Это всего лишь догадка, и я не озвучивал ее нигде, впервые делюсь ею с Вами. Вы ведь сохраните ее в секрете? — В секрете и сердце. — Антон кивает, смело и нагло рассматривая его лицо в профиль, как будто бы вокруг все затмевается им. — Благодарю Вас за Вашу милость. Возможно, моих родителей убили и не цыгане... Я не знаю, кто их убил и где они похоронены, да и похоронены ли вообще... Быть может, и нет. — Они были честными людьми? — Батюшка был военным, я точно помню, что он служил в двадцать шестом Воронежском драгунском полку, это мне всегда втолковывала матушка, как будто она чувствовала, что они, ну, погибнут... А она... — Постой, двадцать шестой Воронежский драгунский? Антон бессознательно приходит к нехорошей для него и для Арсения мысли, но тут же выбивает ее из своего разума желанием объяснить все Арсению: он смотрит слишком непонятливо и повторяет вновь. — Я наверно помню, что о нем говорил батюшка, объясняясь со мной, и что матушка заставляла меня заучивать этот номер. — Оттуда же Велесский! — Антон закусывает губу за свою фамильярность при Арсении, качает головой и с улыбкой поправляется, словно его согревает спокойствием и добротой. — Его Сиятельство Алексей Александрович служил в том полку, в нем поднялся до ранга полковника приказом Его Величества, а затем перешел на государственную службу. Я могу поинтересоваться у Его Сиятельства о том, что волнует тебя. Он может что-то знать. — А почему он не остался служить дальше? Почему не захотел большего ранга? Этот вопрос Арсения ставит Антона в тупик. Нельзя просто взять и рассказать то, о чем стараются не вспоминать за стенами дворца, а соврать Арсению не кажется возможным. Да и Арсений, кажется, должен искать другой информации, чтобы отыскать память о своих родителях, а не расспрашивать про Велесского. — В битве под Андреевкой на Тереке он получил ранение и был возвращен в столицу. — Ничего компрометирующего он ведь не говорит, верно? — О... — озабоченно выдыхает Арсений, переводя взгляд на Антона и встречаясь с его блестящими глазами. — Я думал, солдаты возвращаются к полкам после лечений. — Его Сиятельство был оставлен в столице по приказу Его Величества. — Антону не хочется обсуждать это с Арсением, потому что ему кажется, что он влезает в чужую любовную историю и выкладывает ее малознакомому, но такому важному человеку. — Хочешь, я организую Вам еще одну встречу, помимо грядущей, и вы попробуете найти архивы в нашей библиотеке? Я уверен, что-нибудь точно получится разузнать, да и память у Алексея Александровича роскошная: он может помнить твоего отца или хотя бы припоминать подобный твоему случай. — Я буду вечно Вам благодарен, Ваше Высочество. — А твоя матушка? У Антона нездоровый интерес ко всему, что касается Арсения, и он так легко заговаривает о его матери, будто бы забывает, какие страдания испытывал первые годы без своей родительницы. Без матушки было тяжело, но с течением времени ее лицо покинуло его память, а картин уже нигде не найти, тем более во дворце. Чем взрослее становился Антон, тем больше удовлетворялся той любовью, которую ему дает отец. — Она была учительницей танцев при дворянских детях и учила меня дома тому, что знала сама, а уж в таборе я забыл почти все. Там-то мне не приходилось изучать Ваших светлейших предков и нравы высшего общества, я учился езде верхом, цыганским танцам, шитью, играм на инструментах, быту... Дром помогал мне не забыть узнанное от матери, привозил книги, и я мог читать их, не забывать писание. — А на чем ты играешь? — Я не то чтобы играю, но умею обращаться с семиструнной гитарой, цимбалами, бубном. А Вы? Если бы не отец, Антон бы никогда не притронулся к музыкальным инструментам без надобности. Ему больше нравится слушать и наслаждаться, чем обучаться, стирая пальцы, и дарить кому-то музыку. Искусство необходимо любить, чтобы создавать и понимать. — Я могу сыграть на фортепиано, сносно обращаюсь со скрипкой, хоть и не играл никому, кроме семьи и некоторых своих товарищей. — Мы разные, — подытоживает Арсений. Антон потупляет взгляд в обшивку диванчика, стоящего напротив, а затем вздергивается, садится ровнее и берет Арсения за обе ладони, подтягивая их к своему лицу. Несколько мгновений на раздумия, и он целует теплые пальцы, прикрыв глаза. — Ваше Высочество, Вам не стоит настолько... — Прошу, Арсений, — выдыхает Антон, уходя в шепот. — Мне наплевать, что мы разные, мне приятно с тобой как с человеком, а не как с принадлежащим к какому-то сословию. И я не позволю никому тебе сказать обратного. Ты сегодня мой гость. Ты всегда гость моей души. — Ваше Высочество, — не отнимая ладоней, Арсений смущенно вздыхает, отводит взгляд и закусывает бледно-розовую губу, — мне неловко слышать это от Вас. Мысленно остановив себя, чтобы не спугнуть Арсения, Антон опускает его ладони ему на колени, касается приятной ткани массивного платья, подается вперед и целует его в лоб, вынуждая наклонить голову и закрыть глаза. — Я помогу тебе и твоему табору. Обязательно. И мой отец не... Каменные дорожки отлично передают чье-то приближение, и они отпускают друг друга и отстраняются, когда слышат глухой стук чьих-то каблуков. Виновато-счастливый взгляд Антон бросает на зардевшегося щеками Арсения и в ожидании замирает — может, не к ним? А к кому тогда? — Ваше Высочество. — Камердинер появляется в беседке, откланивается быстро и неглубоко и продолжает: — Его Величество требует вас обоих к себе в главный приемный будуар. — Мы будем, Георгий Власьевич, — Антон кивает, улыбаясь. — Благодарен за предупреждение. Когда камердинер покидает беседку и его шаги стихают на дорожке, Антон поднимается первым и подает ладонь встающему Арсению, помогая не от понимания, что ему трудно в платье, а от желания прикоснуться. — Иногда мне кажется, что Его Величество чувствует, когда о нем говорят, — с усмешкой признается Антон, позволяя Арсению привычно положить свою ладонь на сгиб его локтя и заручиться поддержкой. — Идем, не стоит заставлять Его Величество ждать.

***

К главному приемному будуару идти недалеко по меркам императорского сада. За весь путь до него Антон несколько раз напоминает Арсению, что его отец — честный и милостивый человек, чем вызывает удивление. Зачем пытаться уверить кого-то в том, что хороший император имеет качества хорошего императора? И Арсений, раньше скептически относящийся к власти, сейчас млеет только от осознания, что идет на прием к императору. Вокруг будуара растут высокие деревья со спелыми плодами, и к ним тянутся любые руки, как тянутся обычно руки просящих к мантии идущего мимо короля. Вход охраняется двумя швейцарами, отвечающими за открытие дверей, а подле них в небольшой беседочке сидят два камердинера. Двери в будуар дубовые, широкие, но не шире внутредворцовых, а окна скрыты за незнакомыми, восхищающими взгляд кустарниками с бутонами, в большинстве фиолетовых. Над входом расположен герб империи, а на вершине крыши развевается флаг. Все вокруг сообщает о том, к кому они направляются, кто примет их и кто будет глядеть на Арсения, оценивая. Атмосфера места чувствуется сразу, и Арсений крепче берется за руку улыбающегося Антона. Из этой улыбки Арсений делает вывод, что Антон отца совсем не боится и любит проводить время с ним. — Входите, вас уже ждут, — говорит один из камердинеров, когда к ним подсаживается Георгий Власьевич, и Антон легко кивает. Двери перед ними распахиваются медленно, как будто бы для большего антуража, и Антон вступает внутрь первый, касаниями сообщая Арсению, что они здесь вдвоем, а значит, ничего не случится. Не оставляя вверенной руки, Антон раскрывает темно-синюю штору, отделяющую дверь от самой комнаты, и Арсений впервые видит императора, удивляясь тому, что его встречают в подобной обстановке. Будуар похож скорее на гостиную, чем на приемную комнату. Стены, покрытые практически черными, но все-таки темно-синими обоями, демонстрируют Арсению множество картин: и портретов, и пейзажей с военных действий. В дальнем от входа углу стоят два дивана в тон общему цвету, имеющие подушки и удобные подлокотники. Между ними — столик с четырьмя золотыми бокалами и открытой бутылкой, по-видимому, вина. Помимо этого, в будуаре имеется рабочий стол с двумя креслами, заканчивающимися широкими спинками с подушками, мягчайшие на вид ковры, настоящая сабля на стене, массивный глобус в золотом оформлении, книжный шкаф, открывающий вид на самые разные корешки произведений, и дверь куда-то из основного помещения — видно, гардеробная или комната для бумаг. В воздухе пахнет совершенно удивительным вином, ароматами места, в котором царит покой и уединение, и дорогими духами, и Арсению это кружит голову. Он осматривается коротко, быстро, чтобы не показаться бестактным, видит уже знакомого ему Велесского и находится под его теплым взглядом: — Ваше Императорское Величество, Ваше Сиятельство. — Арсений опускается в реверансе, аккуратном и неглубоком. — Ваше Величество, Ваше Сиятельство, — кивает Антон, осматривая лицо отца на наличие эмоций. Когда Арсений снова замирает, расправляя подол, то сразу же рассматривает — мало бы кто позволил себе такую роскошь при первой встрече с императором — сидящего на дальнем и большем диванчике императора. Не то чтобы он уж очень удивлен, просто неожиданно, что император встречает цесаревича с его гостем в выбеленной рубашке, в отпаренных темных брюках, с курительной трубкой и совершенно ласковым выражением лица — или Арсению под впечатлением кажется эта ласка? Или она обращена ни к нему, ни к Антону, а к кому-то другому? Меньше всего Арсения удивляет то, что Велесский при императоре позволяет себе оставаться лишь в бордовой жилетке, под которой рубашка с закатанными (какое кощунство так мять кружева) рукавами, бордовых кюлотах, белоснежных чулках и темно-красных туфлях. Как будто бы не с императором встречается, думает Арсений, закусив губу. Велесский своим видом гарантирует положительный исход беседы, и Арсению становится легче стоять здесь, перед ними. — Ваше Величество, спешу представить Вам моего гостя, моего Арсе... — Антон закусывает губу, понимая свою оговорку, и направляет Арсения к дивану, чтобы они не выглядели как бедные родственники, прибывшие впервые в гости. — Моего гостя, Арсения. Вы уже знакомы с Дромом, главой табора, а Арсений — часть его семьи, и я прошу его любить и жаловать как своего гостя. Антон отпускает руку Арсения, дожидается, пока он опустится на диван, и садится рядом, пробегаясь искрящимся взглядом по Андрею и Велесскому. Его попытка оценить тут же читается Велесским, и Антон возвращает взгляд к Арсению, на которого проще смотреть и которому легче уделять внимание глаз. — Мы с вами, Арсений, уже знакомы, но я снова повторюсь, как я рад видеть вас, — любезничает Велесский, краем глаза замечая, как на мгновение дрогает довольная улыбка Андрея. — Его Высочество был достаточно обходителен с вами при прогулке? Арсений кивает, не зная, как ответить: достаточно ли обходительно целовать? Можно ли цесаревичам позволять себе это? Все его мысли насчет дворянства, насчет императорской семьи разбиваются о действительность. Это в рассказах и книгах все подвластны этикету и правилам. Здесь же перед Арсением первые лица государства, совершенно не обращающие внимания на то, что выглядят как обычные люди без привилегий, и говорят они с ним просто — по крайней мере, Велесский говорит с ним именно так, и Арсений почти верит в свое с ними равенство. А вопрос так ставится Велесским из-за замеченного поцелуя. Он любит бить метко в цель, наблюдать за эмоциями людей и получать ответы, ему уже известные. Нет ничего лучше Арсения, убравшего глаза, и Антона, слегка поведшего плечами от ощущения, что их раскрывают. Велесский, по ощущениям, знает все и всегда на шаг впереди — это ли дает ему то положение, которое он имеет сейчас? — Как беседа с представительной группой табора? — интересуется Антон, чувствуя вдруг появившееся напряжение (исходит оно и от Андрея, который выглядит недовольным таким отношением Велесского к Арсению). — К моему удивлению, отлично. Мы нашли точки соприкосновения, начали разрешение происходящей ситуации и отправили людей на беседу с графом, на которого указывают слова уважаемых гостей. — Андрей рассматривает Арсения так, будто видит перед собой самый необычный фрукт, которого не найти в его саду, и совершенно этого не скрывает. — Как вам мой сад? Андрей сейчас — ощутимый, не скрывающий этого альфа. Он рассматривает Арсения откровенно дерзко, оценивает его внешность, умение говорить, сравнивает его с остальными цыганами, увиденными сегодня, держится уверенно и нагло, и в нем будто бы снова двадцать годов от роду. Как омега Арсений ему неинтересен, Андрей скорее испытывает его сущность и давит своим превосходством во всем — он альфа, он император, кто может быть выше? И Арсений чувствует этот напор, незаметно качает ногой под подолом платья, собирает пальцы в замок и старается молчать: он знает, что каждым словом Андрей воспользуется. Антон тоже ощущает это давление, но никак не предупреждает — каким бы любимым и единственным сыном он ни был, Андрей не станет его даже слушать и продолжит свою игру. Велесскому как бете сейчас проще — большая часть происходящего просто не доходит до него, но что-то он все же понимает. В конце концов, он знает Андрея больше двенадцати лет. Сгладить ситуацию он и решается, разливающий вино по бокалам и кивком приглашающий к ним. — Сад прекрасен, Ваше Императорское Величество, — благодарно кивнув, Арсений принимает бокал, который ему передает Антон, и неловко ведет плечами, чувствуя себя не просто не в своей тарелке, а еще и не на своей планете. — Выпьем за Его Императорское Величество, — спустя десятки секунд молчания скрашивает происходящее Велесский, поднимается, призывая к этому остальных, и первым делом протягивает ладонь к бокалу Андрея, с тонким звоном касаясь его стенки своим. — Не льсти... те мне. — Поведя бровью от своего секундного замешательства и окинув Велесского недовольно-требующим взглядом, Андрей чокается бокалом с Антоном, а затем с Арсением, совсем незаметно кивая ему и вызывая легкое смущение, которое обыкновенно вызывает приятный и взрослый альфа у молодого холостого омеги. — И в мыслях не было, — опускаясь обратно на диван, произносит Велесский и склоняет голову к плечу, дальнему от Андрея, чтобы дым из блестящей черной трубки не попадал на него. Разговор заканчивается, по ощущениям, не начавшись, но его спасает Антон, рассказывающий про поездки в табор и просящий Арсения поделиться чем-либо своим. Слово за словом, и беседа все реже скрашивается звоном бокалов. Арсению хочется многое спросить, но он понимает, что подобные вопросы корректно задавать только Антону. А ему, сидя здесь, очень любопытно узнать, почему между императором и главным государственным советником все чаще и чаще случаются юношеские переглядки. В один момент Арсению вообще начинает казаться, что все те карикатуры в газетах правдивы, а император чересчур близок со своим советником. Близок настолько, насколько Арсений еще ни с кем не был. Да и разве на знакомстве с императором обязательно присутствие его главного советника? Могли говорить втроем, и ничего бы не изменилось. А из этого следует, что императору близок Велесский и важно его мнение. Значит, они не так далеки, как должны быть далеки товарищи по делам государственным. Подобные отношения обыкновенно заканчиваются охотой или личным ужином, но никак не знакомством с гостем цесаревича. Да и Велесский первым с ними встречается, будто прощупывает почву, чтобы потом дать нужные советы в общении Андрею. Арсений все пытается поймать хотя бы намек во взгляде Велесского, но тот так близок и так далек одновременно, что Арсений его способностью держать людей на расстоянии поражается. Но, невзирая на это, он его ничуть не боится. Такие мысли Арсения трогают минут десять, пока Антон выясняет обстоятельства следующей встречи Андрея и Дрома. — Вы оставайтесь, Арсений, ночевать. Нечего в ночь выезжать, а комнаты вам всем выделены. — Велесский весело покачивает в ладони бокал, осматривая Арсения, а затем переводит взгляд на устало-счастливого Антона. — Вы, Ваше Высочество, позаботьтесь о том, чтобы ваш гость чувствовал себя комфортно и получил выгоду от поездки. Вы уже были в библиотеке Его Величества? Арсений отрицательно качает головой, а Антон наблюдает то за говорящим Велесским, то за тем, как меняется настроение отца от слов и внимания Велесского к Арсению. И вдруг Антон ловит себя на мысли, что они друг друга испытывают и выводят из себя. Они, обыкновенно такие рассудительные, такие умные и являющиеся образом для подражания, ведут себя как малые дети и нарочно друг друга цепляют в рамках дозволенного. Велесский чувствует, что его несколько ревнуют, но не всерьез, а на уровне подсознания, а Андрей в свою очередь намеренно так давит Арсения — во-первых, показывает свое превосходство, во-вторых, не следует просьбе Велесского быть благосклонным, а в-третьих, отмечает для Арсения все, что он должен знать о жизни в императорской семье. — Ваше Высочество, ну где же ваша любовь к книгам? Отведите обязательно Арсения в библиотеку, я же вижу этот удивительно смышленый взгляд. Как только Велесский делится своим наблюдением, так сразу же забрасывает ногу на ногу так, чтобы они располагались подальше от Андрея, и сдержанно улыбается. Антон чуть нервно улыбается, видя, как Андрей хмурится, и кивает несколько раз: — Обязательно, Ваше Сиятельство. Антону радостно, когда тема вдруг меняется, и Арсений начинает рассказывать про культуру, которой так кстати тот заинтересован. Еще немного — и у Антона от заинтересованности и очаровательности Арсения отвалится челюсть. Видимо, беседа предстоит долгая, и Андрей не планирует их отпускать так рано, раз дергает за веревочку, после чего звенит колокольчик где-то снаружи и входит камердинер. Он отдает трубку, просит принести индийского чая и кивком просит Арсения продолжать говорить. Антон выдыхает — кажется, не все так плохо.