Витсена

5 июля 1812 года.

День для Андрея заканчивается отвратительными вестями на собрании Государственного совета. За предшествующее время он успевает изрядно вымотаться и к вечеру не планирует особенных потрясений для себя. А жаль. Потрясения не спрашивают в последнее время, можно ли прийти, и просто появляются. И это все больше отражается на нем. Так еще и после посещения Кабинета реформаторов и разговора с его членами, включая Велесского, Андрею начинает казаться, что в Государственный совет он выбрал не тех людей. Во время войны, особенно, тяжелой для империи, нельзя распускать орган, управляющий буквально всем. Это буквально прыжок со скалы с надеждой отделаться синяками. Но зачаток мысли есть, и Государственному совету стоит задуматься над своими предложениями, потому что подобие парламента Андрей способен распустить в любой момент. У Андрея есть опыт роспуска одной из палат, Комитетов внешнего управления, и он не побрезгует после окончания войны распустить весь так называемый парламент, если вопросов к нему появится еще больше. Есть, конечно же, члены Совета, выполняющие свои обязанности в срок и по всем предписаниям, а к кому-то Андрей имеет вопросы: все идет не по плану, война затягивается. После отца ему приходилось многое изменять, чтобы начать ту политику, которую он считает верной, и на почве этого возникали конфликты, заканчивающиеся роспуском органа или его упразднением с последующей реформацией и полной перезагрузкой. В молодости Андрей был более радикален в отношении проблем с государственными органами и не задумывался, если появлялись серьезные проблемы. А вот Кабинет реформаторов его радует своими предложениями, большинство он пропускает для дальнейших обсуждений и благодарит всех за проделанную работу, в отличие от Государственного совета, который давит на позвоночник всем своим грузом и норовит обломать все косточки по одной. — Ваше Величество, — Владимир Павлович Веренцов, главный председатель Армейского комитета в Государственном совете, берет слово сразу после начала заседания, — мне стоит доложить Вам о ситуации на фронте. — Пожалуйста. — Андрей одобряюще кивает, располагаясь удобнее в кресле и бросая совсем короткий взгляд на Велесского, опустившегося в кресло рядом. — Ваше Величество, Невинномысск пал. У Андрея, отлично предполагавшего этот расклад, на лице написано буквально «И что мне на это стоит сказать?», потому Владимир Павлович подходит к главе стола, где располагаются кресла императора и главного государственного советника, и опускает перед ним доклад о событиях, о которых они смогли узнать на данный момент. — Ваше Величество, произошло сражение за Ставрополь. — Владимир Павлович предусмотрительно отходит — лучше не быть вблизи разгневанного Андрея, а сейчас он будет именно разгневанный — и садится в свое кресло. — В нем погиб Его Высокоблагородие Иван Николаевич Бельский. Об этом сообщил нам в письме Борис Михайлович Шустов, тоже пребывавший при том сражении. Весь Государственный совет сожалеет и... — Ставрополь сдан? — Нет. Еще нет. Андрей молча окидывает взглядом всех сидящих перед собой, сдерживается от нелестных комментариев — желваки у него ходят ходуном, и только слепой этого не заметит — и сводит брови на переносице, смотря на портрет своего отца на дальней стене — на кой черт их вообще вешают везде, где свободна стена, если он чуть не уничтожил империю своей упертостью и своим консерватизмом? Еще бы Анну Федоровну повесили сюда, думает Андрей и снова обращается взором к членам Государственного совета. Слова про смерть Бельского, мысль об отце и об Анне Федоровне доводят Андрея до злости, и он очень сдерживается. Все молчат. Носящие шляпы с плюмажем и дорогими украшениями опустили их на стол в память об Иване Николаевиче. Велесский бесшумно касается запястья Андрея, планируя опустить его руку на колено и сплести пальцы ради успокоения, но Андрей отдергивает руку и рывком поднимается, упираясь ладонями в стол. Все тут же вздрагивают, подпрыгивают с кресел и смотрят на него испуганно-непонятливо. Разве что, Велесский вздыхает и медленно встает, незаметно скользнув ладонью по чужой спине. Кажется, еще несколько подобных событий — и Андрея хватит сердечный приступ. — Мы проиграем эту войну. — Ваше Величество, все может измениться в любой момент! — пытается встрять Андрей Владимирович Статский из Армейского комитета, но под серьезно-тяжелым взглядом Велесского замолкает и он. — Мы. Проиграем. Эту. Войну. Еще раз для большей уверенности. Чтобы присутствующие уже начинали себя об это убивать. Чтобы вину ощущал не только Андрей, скрывая эту мысль, но и все вокруг. — Андрей Андреевич, я предлагаю сесть и все это обсудить. — Велесский единственный решается на попытку урегулировать назревающий конфликт. — Алексей Александрович, что Вы предлагаете нам обсуждать? Смерть нашего товарища? То, с каким ничтожеством будет ассоциироваться Российская империя нашего периода? — обернувшись к нему, Андрей усмехается горько-разозленно и качает головой, укоряя. — Будьте так добры, не говорите при мне больше этот бред. — La bêtise est que tu ne pouvais pas m’entendre et se calmer. Idiot têtu. Велесский говорит это полушепотом, смотря с удивлением и некоторой холодной и рассудительной яростью, и Андрей, уже успевший отвернуться в знак окончания разговора, возвращается к нему взором и приподнимает бровь, желая прицепиться и разобраться. Между ними скользит конфликт, махнув ярким хвостом, и они пилят друг друга взглядами. Члены Государственного совета, чьи места достаточно близко к главе стола, понимают слова Велесского, услышав шепот, и замирают в предвкушении грандиозного скандала — и не с ними ведь! Вот какая удача, пока император конфликтует со своим главным государственным советником и любовником, в чем многие уверены, можно выдохнуть и поискать себе оправдания. Любовники будут браниться да только тешиться, а вот император и главный государственный советник серьезно поспорят и поскандалят. — Что Вы сказали? — Ничего особенного. — Велесский подавляет желание высказать ему все прилюдно и качает головой. — Вырвались отчаяние и ужас пред последствиями. Я ведь могу испытывать отчаяние и ужас, — он понижает голос, подается вбок, к Андрею, и приподнимает провокационно бровь, — Andreas? Андрей хмыкает, зная, что Велесский сейчас ему лжет, лжет прямо в лицо, и отворачивается, вперивая взгляд в членов Государственного совета, стоящих с ровными спинами и бледными лицами. Если бы это сказал кто-то другой, действительно был бы скандал. Но это Велесский, которому Андрей простит любую грубость в эмоциональном порыве (он знает, что и сам бывает не лучше и что Велесский говорит это лишь из-за нервозности и вымотанности войной и ситуаций в империи). — Я вижу, вы все здесь не готовы к собранию, — укоряет Андрей, и все члены Совета тут же начинают доставать какие-то бумаги, перебирать их между собой и перекладывать, делая увлеченный и старательный вид. — Отлично. Продолжим. — И опускается в кресло, после чего все остальные бесшумно выдыхают и осторожно садятся на свои места.

***

В карете Андрей и Велесский едут молча. По территории дворца и по лестницам идут тоже в полной тишине, и Велесский на него даже не смотрит, хотя исправно держит ладонь на сгибе его локтя. У императорской спальни Андрей отмахивается от камердинеров, входит в распахнутые швейцарами двери и подходит к окнам, чтобы их распахнуть самостоятельно. Ему необходимо себя чем-то занять, чтобы не сойти с ума. Велесский — тень за ним внутрь комнаты. Он останавливается возле кофейного столика у дивана, бесшумно закрывает раскрытую книгу, прижимает ей стопку бумаг на самом краю — из окна ворвется ветер и все сбросит на ковер — и, остановившись, собирает руки на груди. Ему хочется что-то сказать, но слова не идут из горла, застревают где-то рыбьей костью, и потому он молча снимает кольца и белоснежные перчатки и кладет их на стол с тихим стуком. Шторы цепляются за раму, и Андрей, выдохнув, оставляет так — все равно окна открыты, а до этих штор ему нет никакого дела, иначе он разорвет их в порыве. Он ослабляет жесткий воротник мундира, расстегивает появившиеся из-под него пуговицы рубашки и проходится ладонью по своей шее, занимая руки. — Мой отец был жестоким консерватором, пресекал любое инакомыслие на корню, а у него под боком вырос вот такой вот наследник, как я, — Андрей хмыкает, поражаясь стечению обстоятельств. — Не знаю, что лучше: распад империи из-за того, что император вызывает недовольство внутренней политикой, или распад империи из-за того, что император вызывает недовольство внешней политикой. Велесский молча уходит за ширму для того, чтобы снять мундир и оставить его, но слушает его — Андрей знает, что он ловит каждое слово, бесшумно передвигаясь по комнате и затем раздеваясь за ширмой. — Господь дал ему умереть своей смертью, а так убили бы как скотину. — Качнув головой, Андрей рассматривает императорский сад, раскрывающийся, по его мнению, с лучшей стороны именно из этого окна. — На меня такие надежды возлагали, даже тот же Николай Бельский, служивший у отца и направивший сына ко мне во времена моих первых реформ девяносто шестого. А сейчас ни его, ни Ивана Николаевича нет, и оба убиты в войнах с этими проклятыми турками! Черт бы их побрал! Суки, просто суки. Все воспитание, вся сдержанность убита, и Велесский на секунду выглядывает из-за ширмы, проверяя, точно ли Андрей здоров. Сквернословия он избегает: и без этого можно выразить все свои мысли. А сейчас срывается. — На меня смотрели как на свет Божий в грозу, а у меня империя из рук уходит! Провел реформы, народ к себе расположил, ан нет, одни разворовали весь Финансовый комитет, что Княжеству Польскому нечем было заплатить, другие — идиоты, каких еще свет не видывал. — Такое себе Андрей позволяет только с Велесским, который подобное никому не расскажет и не использует против него. — Как я Антону могу передать империю в таком состоянии? Это на тот свет его свести. — Тебе передавать империю явно не в ближайший десяток лет, перестань. — Раздается из-за ширмы, и Андрей оборачивается к ней, всматриваясь в мутный движущийся силуэт за ней. — Если империя останется в том состоянии, в котором она сейчас, меня порвут на клочки недовольные. Ты думаешь, я не знаю про все эти кружки, настроенные против меня? Они малочисленны, но представь их эффект и власть, когда я действительно буду приносить одни муки! — Он молчит, думая, а потом трагично-похоронно добавляет: — Как мой проклятый отец. Выходя из-за ширмы, Велесский расстегивает верхние пуговицы рубашки, запускает ладонь в волосы, ерошит их и подходит к Андрею, чтобы опустить ладонь чрезвычайно близко к его. Он глядит ему в лицо своими карими добрыми глазами, хочет прикоснуться к его щеке с короткой щетиной, но только спрашивает: — И что ты считаешь верным предпринять? — Мы должны будем вернуть территории. Очень быстро и максимально безболезненно. Чертовы турки, чертов султан, сумасшедший и не понимающий ценности человеческой жизни старик! Старик, которого даже в ад не примут. — Видно, как у Андрея на шее вздувается от ярости вена, а на лбу выступает испарина, выдавая его порыв. — Убивает свой народ за любое плохое слово в свою сторону, убивает мой народ ради земли! Кокотка на горбу целого народа! Куртизанка, которой вовремя не объяснили, что такое мораль и что такое человеческая жизнь! — Как ты хочешь вернуть территории? — От оскорблений Велесский воздерживается, хотя ему очень хочется. — Если бы я имел представление, то я бы сказал об этом Совету сегодня. — У него совершенно нет поддержки среди народа, они просто запуганы, — задумчиво начинает Велесский, опираясь бедрами на оконную раму и смотря внутрь комнаты. В спину приятно поддувает ветерок, и он чувствует некоторое успокоение, хоть Андрей в десятках сантиметров выглядит взбешенным и взмыленным. — Если мы возьмемся оценивать его как исторического героя, то поймем, что у него настает конец пути. Он продолжает пугать всех пушкой, которую катит стволом на себя, и он обязательно захочет выстрелить. Подобные исторические герои самоуничтожаются, вот посмотришь. — Мысленно оценив свою реплику на три из пяти, Велесский решает поступить чуть иначе и делает акцент на том, что так любит Андрей. — Ты же умный, знающий дело и предков, ты это понимаешь и сам, только сейчас очень угнетен, потому и забываешься. Андрюш, у таких людей, как ты, всегда все получается. — Твои слова бы Богу в уши. — Андрей, я хочу, чтобы ты знал. — Тон меняется резко и бесповоротно. Велесский поворачивает голову вбок, чтобы смотреть на него, и встречается с вопрошающим продолжения взглядом. С пару десятков секунд он молчит, закусывает губу, отводит взор в сторону, потом возвращается, хочет податься вперед для поцелуя, но все-таки говорит: — Если произойдет что-то, что может уничтожить императорскую семью и династию, то я никуда не уеду и останусь с тобой до конца, даже если ты этого не захочешь или еще чего хуже, запретишь мне это делать. До самого конца, Андрей. Я готов... Я готов принять все, только бы оставаться с тобой и в горе, и в радости, — с тяжелой улыбкой выдает Велесский, обнимая себя за плечи. — И я первый, кому ты можешь доверить свой тыл. Я всегда буду с тобой. Даже в том случае, если ты вдруг будешь неправым. Я не покину тебя никогда. — Ты был бы прекрасным императором. Из всего этого любовного признания Андрей вычленяет только преданность и желание идти до конца, потому что остальное ему давно известно. — Что? — успевший отвернуться в комнату, Велесский шумно сглатывает и поворачивается к Андрею вновь, но тот на него уже не смотрит и вовсю созерцает темный сад. — Минутная слабость. — Вот так вот легко и просто Андрей упускает приятный шанс и подходящий момент, о котором он, откровенно говоря, мечтает. Не сейчас. Точно не сейчас. Для таких важных слов нужна другая обстановка, другие эмоции, другой порыв. Нельзя сейчас — и все. Андрей отступает на шаг от окна и обхватывает двумя пальцами запястье Велесского, подтягивая ближе. Молча он поддается, покачнувшись, подходит ближе полушагом и, оперевшись бедрами на раму, обхватывает его грудь руками. У него тоже есть шанс на минутную слабость, верно? Когда эта слабость его все-таки накрывает, он утыкается носом в чужую шею, закрывает глаза и выдыхает, заставляя кожу обоих покрыться мурашками. Андрей спускается ладонями по его груди, бокам, слегка наклоняется, чтобы подхватить его под бедра, и усаживает на раму, целуя в лоб. Велесский, быть может, и выглядит сильным, рациональным и вдумчивым, но иногда его пробивает на чувственность, ревность и желание побыть кем-то, кто не занимается никакими государственными делами, кто по-хорошему ведом своим альфой, кто подчиняется из желания подчиниться и получить от этого удовольствие и успокоение душевное. Например, побыть мужчиной, который просто любит и которого просто любят в ответ. Не государственным советником, не главой Кабинета реформаторов. Просто побыть бетой, которого очень любит его альфа. — А если упаду? — шутит, чтобы лопнуть образовавшийся пузырь чувственности и трагичности, им же и созданный. — Я крепко держу тебя. — Сцепляя пальцы в замок на его пояснице, Андрей бегло окидывает взглядом ширину рамы, удостоверяется в ее надежности и целует Велесского в губы, закрывая глаза. Из сада не доносится ни звука, и они наслаждаются тем, что происходит между ними. А между ними такая любовь, которую никто никогда не повторит. Такой любви больше никто не воссоздаст, потому что только им двоим известна вся боль и все это чувство. Велесский ему доверяет полностью (иногда — больше, чем себе), потому без опасения упасть назад гладит его щеки, вплетается пальцами в волосы и легкими касаниями проходится по вздувшейся ранее вене на шее. Успокаивает. Дарит чувство дома и семьи. Ему самому очень не хватает семейности, и он старается сделать так, чтобы Андрей не чувствовал этого недостатка, чтобы Андрей видел в нем свой тыл, какой обыкновенно предлагают друг другу супруги. — Помню, лет двенадцать назад я обещал, что тебе не придется растрачиваться на меня своей ласкою в волнующие моменты, — с горечью сожаления и невыполненного обещания шепчет Велесский ему на ухо, прильнув теснее только от желания ощутить его жар. — Ты был другим. И я был другим, мне нужно было другое. Я хочу, чтобы мой мужчина находил во мне тыл и чувствовал себя защищенным со мной, даже если вполне справляется с рапирой, саблей и пистолетом и даже если что-то там обещал мне больше десяти лет назад. Я ни с кем не ощущал подобного, что испытываю с тобой в моменты, подобные этому. И всегда — тоже. — Андрей целует его в висок и отодвигает корпус, чтобы при признании смотреть прямиком в глаза. — Алеш, я только тебя одного и любил, ты знаешь. С тобой все другое. — Альфа, ты такой альфа сейчас. — А ты бета, — напущенно цокает Андрей, позволяя обнять себя за шею руками и еще отклоняется назад, чтобы видеть лицо, а не только взгляд, перед собой и считывать с него легко узнаваемые эмоции. — Господь послал мне тебя тогда в октябре девяносто девятого, и это лучшее событие за всю мою жизнь. И я понял спустя, быть может, год, что ты совершенно другой, что я чувствую и вижу мир иначе с тобой, что у нас с тобой будет wahre Liebe. И я двенадцать лет люблю тебя. Никого больше так не смогу полюбить, как тебя, Alexis. Со смущенно поджатыми губами, с мягкой улыбкой, с проступившими редкими веснушками на носу Велесский кивает — слов не нужно сейчас — и подается вперед, едва не съезжая с рамы внутрь комнаты, чтобы поцеловать проникновенно и чувственно, как могут целовать друг друга только давнишние супруги. Ему приятно слышать от Андрея, редко имеющего настолько романтическое настроение, все эти слова, пусть звучат они далеко не в первый раз. В такие моменты Велесский чувствует себя самым свободным человеком и изредка задумывается над тем, что способен полететь от этой любви, настолько она его окрыляет. И безразлично ему сразу же все вокруг: и другие люди, и империя, и обязанности. — Du hast mir geholfen, an Liebe zu glauben. An wahre Liebe zu glauben. Ich liebe dich mehr als mein Leben. Все, случившееся на заседании Совета, забывается разом, как только Велесский признается ему в ответ и продолжает целовать, пресекая продолжение беседы и намекая на порядочность чувственного вечера, который очень хочется сейчас в четырехтысячный раз пропустить через себя. Андрей не возражает и спускает его с рамы, не отвлекаясь от ласк.

***

— Ваше Высочество, Вас сопроводить? Камердинер останавливает Антона, идущего от кареты к громкому и шумному табору, и тот качает головой, указывая взглядом на карету. — Нет, спасибо, Георгий Власьевич. Откланявшись, камердинер уходит в карету для слуг, а Антон и один его камер-казак уходят в табор. У Антона в руках несколько книг, которые он при первом и пока что последнем посещении дворца Арсением обещал найти (не самостоятельно, конечно) в императорской библиотеке и привезти ему в табор. В конце концов, Антон бы попросил купить эти книги, если бы в библиотеке их не оказалось, потому что, по сути, книги — вполне себе приличный способ увидеться с Арсением. Так-то не сказать камердинеру и не показать людям вокруг, что он скучает по едва знакомому юноше, а вот книги — причина весомая, разве что пришлось (цесаревичу вовсе не должно оправдываться) оправдываться, почему он просто не отправил с ними посыльного, а поехал сам. Правда, об его очередной поездке не знает ни отец, ни Велесский, и это прибавляет специфического таинства. Антон просто очень удачливый, едва ли не летает верхом на удаче, как на метле, и верит в то, что про встречу с Арсением ни один, ни другой не узнают, занятые друг другом и государственными делами. Антону как будущему императору — когда это будет-то? — совестно за то, что он не ездит, как единственная проклятая лошадь в упряжке, по собраниям и заседаниям, но он оправдывает это юностью и вполне неплохо избавляется от угрызений совести. Первый час он как ответственный цесаревич беседует с Дромом, пьет вино, очень уж отличающееся от того, которое он пьет во дворце, и смотрит за танцами — Арсений в них почему-то не участвует — и песнопениями. Ему действительно интересно погружаться в цыганскую культуру и узнавать новое и новое во время каждой поездки. На второй час Антон благодарит Дрома за прием и находит Арсения в толпе, чтобы отдать книги и побеседовать в отдалении от всего табора, проще говоря, наедине. И Арсений забывает про все просьбы Дрома и хочет вести его говорить на сеновал, зная, что туда никто не пойдет их искать — чего делать цесаревичу на сеновале? А Арсений, еще подверженный ощущениям от посещения Андреевского дворца и от встречи с императором и главным государственным советником, способен на самые безумные поступки. И безразлично ему, какой вывод могут сделать из их уединения вдали ото всех. Когда от них взгляды все наконец отводят, увлеченные танцем трех девушек, Арсений берет Антона за ладонь, крепко сжимает длинные теплые пальцы в кольцах поверх перчатки и указывает кивком за импровизированные летние дома. — Идем, — приподнявшись на носочки и врезавшись в ухо Антона губами, шепчет Арсений и вытягивает его из толпы, желая, чтобы они ушли незамеченными, что трудно для цесаревича в цыганском таборе. Знающий каждый угол расположившихся легких строений, которые можно быстро разобрать для передвижения, Арсений молча ведет меж них Антона, не отпуская его ладони и в мыслях считая его кольца. У одного дома он останавливается, заносит книги и возвращается к Антону, чтобы продолжать идти. И через минут пять они, скользнув между двух стен из бревен и сократив путь, выходят на сеновал. Пустой, скрытый от чужих глаз сеновал. Среди множества тюков сена они останавливаются, Арсений предупредительно озирается, а затем смело обхватывает пояс Антона руками и бесшумно смеется, когда чувствует невинный поцелуй на макушке. — Я успел заскучать, — шепчет Антон и берет его ладонь в свою. — У меня такого раньше не было. — Ты раньше не... не пытался с кем-то сблизиться? — Я не об этом. — Антон ловит его мягкий доверившийся взгляд и пальцами свободной ладони убирает волосы с его лица, улыбаясь. — Я влюбился. А раньше... раньше я просто заинтересовывался людьми, рассматривая их как потенциальных близких. Антон ничего не знает о любви. Его поступки и слова опираются лишь на увиденное и услышанное им, потому что в этом деле все юноши берут пример со взрослых, их окружающих. Только вот Антона преследует только один пример — Андрей и Велесский. Но, как ни крути, то, что он видит в их отношениях, не подходит для него и Арсения. Во-первых, они знакомы совсем ничего. Во-вторых, Антон не уверен, что может говорить Арсению о любви, хотя задумывается о ней в его отношении (а Андрей и Велесский говорят друг другу только о любви, никак не о влюбленности, и Антону приходится руководствоваться теми редкими романами, которые он читал, и примерами с балов). В-третьих, Арсений точно не станет реагировать так, будто бы подобное признание логично и ожидаемо, как происходит у Андрея и Велесского, и Антон отрезает и решает идти своим путем, ни к чьему опыту не возвращаясь мыслями. Так, наверное, будет правильнее. Арсений скользит руками выше, обхватывает ими шею и поднимается навстречу, целуя в губы Антона, который тут же ловит его настроение и перехватывает главенство. Кажется, сказка. Одна из тех, которые Арсению читала мама перед сном, отправив из спальни свою единственную фрейлину. Арсений не понимает, как все это успевает случаться: первая встреча с цесаревичем, единственным прямым наследником престола, первый поцелуй с ним, первое посещение императора Всероссийского, являющегося, логично, его отцом, и снова поцелуй, только теперь на цыганском сеновале. Это сказка, до которой не додумаются даже рыночные сказители, которых Арсений повидал за свою жизнь столько, что мог бы написать при желании целый сборник. — Ваше Высочество. — Зарываясь пальцами в кудрявые, уложенные волосы Антона, Арсений отстраняется и шутливо бодает своим носом его щеку, как это обычно делают рыночные кошки, когда ищут чересчур добрых и милосердных. — Приезжайте завтра вечером к нам снова. Мы будем всю ночь праздновать праздник Ивана Купала. Вы праздновали хоть раз его? — Нет, но я читал. Арсений смеется, кивая, и кладет ему голову на плечо. — Приедете? Только на всю ночь! — Приеду, — Антон кивает согласно и, обведя взглядом тюки сена, отпускает Арсения. — Ложись. С улыбкой присвистнув, Арсений опускается на бесформенно лежащее сено и всматривается в небо. По звукам, Антон сбрасывает камзол на один из тюков, остается в жилетке и рубашке и ложится рядом с Арсением, запрокидывая голову. — Хочешь, я тебя в следующий раз отведу на крышу дворца? Оттуда очень хорошо просматриваются по ночам звезды, если нет облаков. — А меня Его Величество впустит хоть во дворец? Я чувствую, что я ему не понравился. Антон хмыкает, вспоминая их беседу дней десять назад, и слепо находит ладонь Арсения, чтобы положить ее себе на грудь. Об уместности он не задумывается, ведомый желаниями, чувствами и порывами. — Вот посмотришь, он будет хорошо к тебе относиться. — Какие невыносимые слова ты говоришь, — смеется Арсений, поворачивая голову и встречаясь с наблюдающим за ним глубоким взглядом. — Я не тот, кто может рассчитывать на милость Его Величества. Если Его Сиятельство отнесся ко мне неплохо, то Его Величество прожигал во мне дыры всю беседу и давал понять, что мне не очень-то рад. — Если ты заручишься поддержкой и симпатией Его Сиятельства, то и Его Величество станет к тебе благосклонен со временем. — Почему? — Это сложно. Арсений кивает настолько, насколько это возможно при лежании на сене, и рассматривает глаза Антона, переводя взгляд от одного к другому. Ответ он примерно представляет, но хочет, чтобы Антон сам его озвучил. — Его Величество очень считается с Его Сиятельством. — И всего-то? Антону начинает казаться, что Арсений догадывается о том, о чем ему пока что не стоит, и он на несколько минут выпадает из разговора, пытается обдумать корректный ответ и при этом не обмануть. Честность важна всюду, и Антон, как и его отец, верит в то, что за честностью будущее. В то же время Антон понимает, что суть их отношений вскроется, и Арсений задастся вопросом, почему Антон ему ничего сразу не объяснил. Нельзя просто взять и раскрыть чужую тайну, но и соврать Арсению не кажется возможным и правильным. Врать — это плохо, думает Антон, вспоминая из детства слова отца. Но и про него с Велесским рассказывать Арсению — это тоже плохо. И что из этого менее плохо, Антон не совсем понимает и надеется, что выберет правильное из зол. — Я не понимаю, Ваше Высочество, что правильно думать. У меня есть догадки, но я не думаю, что их можно озвучивать. — Озвучь, пожалуйста. — Антон все еще ждет того, что Арсений промахнется в догадках. — Я знаю о Его Величестве и Его Сиятельстве только то, что писали в газетах и что сказали мне Вы, но мне кажется, что между ними что-то большее. Это видно. — Заметив изменившееся лицо Антона, Арсений начинает оправлять складки на своей одежде от желания занять руки и тихо продолжает. — Это не так? Антон не отвечает, отворачивается и молча смотрит в темнеющее небо, как будто бы пытается найти на нем что-то, кроме луны и пока что редких звезд. Не может он так — и все. Не Антона это тайна, да и ценность любых слов об этом слишком высока. Нельзя быть легкомысленным, думает Антон, потому что он может навредить им и их любви, чего он не желает допустить. — Идемте лучше потанцуем, если Вы не хотите говорить. Кивая успокоенно, Антон поднимается первый, в джентльменском порыве подает Арсению руку, с немым извинением целует в висок и набрасывает на согнутую руку жюстокор, не желая надевать. Стоит им вновь появиться среди цыган, Арсений охлаждает свой порыв и всячески предупреждает свои ласковые взгляды на Антона — не хочется слушать от дураков обвинения и шутки о том, что свободный цыган замахивается на цесаревича, очень несвободного и делающего других такими же несвободными. А еще честь Антона бережется им больше, чем самим Антоном. — Почему мы стоим? — интересуется Антон, когда молодежь разбивается по парам, а те, кто постарше, отступают и дают больше пространства. Помявшись, Арсений пожимает плечами с натянутой улыбкой и не успевает ничего сказать, когда Антон берет его за ладонь и вытаскивает из улюлюкающей толпы, подводя к остальным парам. Это Арсения даже пугает: к такому резкому повороту он не готов. — Вы же не умеете танцевать по-нашему. — Научи. Видно, что Арсений волнуется уже меньше — куда теперь деваться? Он берет Антоновы ладони в свои, делает шаг назад, не расцепляя рук, играючи возвращается, и Антон уже за ним повторяет, чувствуя себя уверенно. Наверное, это в крови у всей императорской семьи. Иногда они сбиваются, смеются, а потом продолжают, и Арсений, развеселившись под его счастливым взглядом, крепко вцепляется в одну его ладонь, мягко толкает в грудь, призывая остановиться, и оббегает его несколько раз, придерживая пальцами дальней и свободной руки край темно-бордовой юбки, чтобы не мешалась под ногами. — Возьми меня под руку, — шепчет Арсений сорвавшимся голосом. Поведя шутливо бровью, Антон скользит ладонью на его согнутый локоть, — глубже, чем просто при прогулках, — и они, так скрепившись, делают круг, затем меняют руки и ускоряются вслед за остальными. Арсений выглядит счастливо, и Антон откровенно на него смотрит, ловя улыбку, блеск глаз и редкие напутствия к движениям. Все эти незнакомые движения, красивая игра далеких от дворцов инструментов, юный и нежный Арсений — это влюбляет Антона окончательно.

***

6 июля 1812 года.

Уже который день Андрей задумывается о разговоре с Вернандским и порывается написать ему, чтобы обсудить его слова, спросить совета, как спрашивает совета у авторитетного товарища любой человек. Что ни говори, Андрей доверяет Вернандскому и готов даже открыто обсуждать личные темы, если это положительно повлияет на ход дела. До того момента Андрей, быть может, и задумывался о венчании с Велесским, но никогда дальше мечтательных размышлений не уходил — «Было бы хорошо, если бы он был моим супругом», «Он был бы прекрасным императором подле» и подобное. Сейчас же он все больше стремится к тому, чтобы это с кем-то обсудить и сделать какой-то шаг навстречу задуманному. Даже разговор вечером с Велесским говорит о том, что у него на языке вертятся эти ласковые слова, которые необходимо собрать и выдать в едином порыве. Пять лет назад им открылась чудесная возможность обвенчаться, когда Андрей стал вдовцом после ссылки и скорого убийства Анны Федоровны, как говорят солдаты, посланные на подавление еще одного мятежа, случившегося спустя три года после изгнания ее в монастырь. Но они медлили и пришли к тому, что около тринадцати лет находятся в романтических отношениях, но не спешат их открыть пред Богом. Перед светом, перед большим кругом дворянства их они не откроют никогда: это повлияет на империю, несомненно, повлияет. Да и их отношения привычно хрупкие, потому что тайные и отдаленные от всех этих показушных супружеских моментов. Большинству ясно, что они любят друг друга, но вслух никто ничего не озвучивает, да и полной уверенности у некоторых еще нет. Те, кто приближены к ним, все понимают, остальные строят догадки, слушают рассказы про их отношение друг к другу и пытаются делать выводы. Андрею сейчас не так уж и важно отсутствие клятвы перед Богом, потому что они дарили друг другу более пронзительные и чуткие слова наедине, а вот Велесскому... Об этом Андрей наконец задумывается. Раскрывая перед собой чистый лист, Андрей вспоминает их разговор с Антоном, где тот указывает на действительную непринадлежность Велесского к императорской семье, и реакцию на это Велесского. Это неправильно. И пусть он извинился, гадкое ощущение осталось на сердце тонким слоем. Напрямую спрашивать Андрей опасается, но почему-то уверен, что Велесский уже долго задумывается над тем, что у них есть возможность обвенчаться и быть навсегда вместе, но откажется, если просто спросить, хочет ли он венчания. Действовать необходимо уверенно, взросло и мягко. Но, наверное, Андрей — не самый хороший любовник, если задумывается о браке лишь спустя почти тринадцать лет. Хотя все объяснимо тем, что он император. — Ваше Величество, посыльный отправлен к Константину Даниловичу с просьбой быть у Вас. — Благодарю. Оставь меня. — Опуская перо в чернильницу, Андрей постукивает указательным пальцем по твердой его части и улыбается мечтательно, отстраненно. Камердинер выходит так же тихо, как и входит. Бесшумность у него уже в крови, потому что чаще всего ему приходится быть незаметным для господ. А Андрей, чувствующий себя на пике мечтательного настроения, все же пишет Вернандскому: «Доброго здоровья, Ваше Сиятельство Павел Петрович. Своими словами Вы привели меня в мечтательную задумчивость, и я пишу Вам, как и обещал. Мысли о тайном святом венчании, клятвах перед Богом все чаще меня посещают. Будьте все так же моим верным другом, посоветуйте и осадите, если посчитаете нужным. Я не могу оставить мысли, забыть своих мечтаний и ищу в себе смелости. Наверняка Вы смеетесь, думая, что моя смелость не раз превышала рамки дозволенного, но с Его Сиятельством Алексеем Александровичем я не могу ошибиться и оступиться. Господь хранит нас почти...». Андрей приподнимает бровь, нежно улыбаясь, окунает кончик письма в чернильницу и мысленно пробегается по основным событиям их любви. Вот их первая встреча, вот рекомендация Велесского, вот первый поцелуй, вот первая близость, вот первая конная прогулка, вот Велесский, еще молодой, учит приемам из фехтования Антона, вот поездка в Санкт-Петербург, вот почти смертельное ранение Велесского во второй — при Андрее — русско-турецкой войне, вот создание должности главного государственного советника, вот подарок Алексеевского — как удобно, что он назван в честь деда Андрея, Алексея — дворца Велесскому, вот недавняя поездка за ним в Ставрополь, теперь взятый турецко-румынской армией... Он хмурится, вспоминая про военные поражения, и качает головой, высекая мысли. «...тринадцать лет. Я уж и не вспомню, как жил до того. Мои страсти были, но были до того коротки, что подобны вспышкам. Грех, бесконечный мой грех — любовь к Его Сиятельству, когда при дворе еще была Анна Федоровна, которой я клялся в верности при Его Высокопреосвященстве и близких. Это грех мой, я возьму его весь на себя, ведь Его Сиятельство полюбил меня, будучи свободным и не скрепленным никоими узами. Он самый чистый и светлый человек перед Господом. Ежели делает, то делает на славу и ради добра. Не ему нести грех за измену. Анна Федоровна ушла, оставив лишь горькие воспоминания в памяти народа, памяти моей и памяти Его Высочества, прекрасного и любимого meinen Sohn, и я уже больше пяти лет должен быть скорбящим вдовцом, только вот я испытываю лишь облегчение и сброс обода с головы. Каково Его Сиятельству, оставившему все ради меня? Без семьи, без своего продолжения, без божественной клятвы, только с моею любовью. Ежели я могу склониться пред ним в вечных прощениях, то сделаю это сию минуту, когда закончу письмо Вам. Ежели мое прощение — мои ласковые слова, связующие нас, то я скажу их без единой мысли. Все мое сердце заполнено им, все мои мысли, когда мы не рядом, о нем. Я до того не писал никому таких откровений и надеюсь на Вашу благосклонность. Я хочу называть Его Сиятельство своим супругом, хочу знать, что Бог не разлучит нас, хочу вернуть ради него второй трон в залы, хочу, чтобы он мог опустить на свою светлую голову корону супружества со мною и империей. Я хочу, чтобы Вы сказали, насколько я ударяюсь в мечтания? Одному Богу известно, что будет впереди, и я хочу, чтобы я никогда не потерял на пути Его Сиятельства. Я не подберу достаточно честных слов, но Его Сиятельство — мое наваждение, мой свет. Жизни своей я без него не представляю, потому что люблю. И он любит меня в ответ. Вы знаете, каково это, когда действительно любят в ответ? Все любили меня за мгновения, за внешнюю красоту, за место, а он единственный полюбил меня за то, что я это есть я, а не кто-то иной. И он отдает мне лучшие годы своей жизни, не рассчитывая ни на что, кроме любви и нежности: он пуще меня знает, как важен мой авторитет. Я согласен даже сокрыть брак ото всех, только бы он состоялся, только бы Алеша стал моим супругом навечно. Вашей душе я позволю себе открыться так сильно и так нараспашку, Вы мой долгий друг, Вы мой наставник, Вы служите императорской семье уже больше двадцати лет. Позвольте не переходить в толк разговоров с глазу на глаз, пишите мне, так легче высказываться о любви с кем-то, кроме него, Павел Петрович. Император Всероссийский, великий князь, Андрей Андреевич Ш». По всем правилам свернув письмо, Андрей ставит сургучную печать на стыке, подписывается прямо на внешней стороне и с улыбкой отодвигает в сторону чернильницу. Внутри от воодушевления радостно, тепло, несмотря на то, что юг империи сгорает в огне и тонет в людской крови. Чем дольше он император, тем быстрее отключается от государственных дел по нужде личных. Жизненная необходимость такова, что он должен сейчас отойти от империи, чтобы не потерять себя и любовь всей своей жизни: час настал, решение должно быть принято. Мысленно уверив себя в правильности решения написания письма такого толку, Андрей подхватывает золотой колокольчик для вызова камердинера и качает им, приглашая войти. — Да, Ваше Величество? — Отправь письмо с посыльным к Его Сиятельству Вернандскому. — Отставляя за чернильницу колокольчик, озорно блеснувший в свете, он подает письмо подошедшему камердинеру и кивает, когда тот кланяется. — Где Его Сиятельство Алексей Александрович? — Уехал с Его Высочеством в Алексеевский, Ваше Величество. — Для чего? Андрей не может не поинтересоваться, какие дела есть у двух главных людей его жизни. — Его Сиятельство пригласил Его Высочество полюбоваться на доставленных из Англии собак. — И, когда Андрей молча, с любящей улыбкой кивает, камердинер делает шаг назад. — Когда Константин Данилович явится, я Вас извещу. — И выходит, откланявшись снова.

***

— Ваше Величество, Константин Данилович прибыл. — Пусть заходит. Андрей сдвигает из центра стола бумаги, освобождая место для новых, которые непременно будут принесены, и кивком здоровается с тут же входящим Константином Даниловичем Зуевым, занимающим место главного председателя в Группе послов Государственного совета. Вид у него такой, какой обыкновенно бывает у послов во время войны: устало-ожидающий. Он не решает военных вопросов, но участвует в войне наравне с солдатами — переговоры вести все-таки приходится с таким же трудом. — Ваше Величество, — он склоняет голову набок, приветствуя, и бегло оглядывает Андрея, как всегда делают люди, рассматривающие настроение своего собеседника. — Садитесь. Разговор будет долгим. — Начну сразу с дела. — Андрей кидает взгляд на карту, всю исчерченную стрелками, линиями и фигурами, прищуривается в задумчивости и качает головой, что-то уточнив в своих мыслях. — Вы сегодня же отправитесь в Ангору, чтобы инициировать переговоры. На фоне того, как окрепли силы российской армии, несмотря на поражения, мы можем добиться успехов в переговорах. Да, мы проигрываем, но при этом жертвы боев с обеих сторон уровнялись, и это может побудить турецкую власть задуматься... Знаете, да, силы наши окрепли. — Какой позиции мне придерживаться? И вроде бы со стороны кажется, что Совет вполне самостоятелен и независим, но все-таки война — это война, и Андрей принимает самостоятельные решения, основываясь на мнениях и предложениях членов Совета, не дает спуску и пытается контролировать все, что еще может. Ему кажется, что так победить легче. Бог не даст ему ошибиться, потому что своему посланнику будет извечно посылать любую помощь. — Никаких новых территорий без боя мы не сдадим. Захваченные пускай берут и тешатся, пока еще могут. — Играя от недовольства таким ходом дела желваками, Андрей барабанит пальцами по столу и отводит взгляд от Константина Даниловича, словно ему стыдно за упущенные земли. — Пленные... Попробуйте договориться об их возврате на Родину, слегка давите, но при твердом отказе соглашайтесь на то, что станет предлагать турецкая сторона при моих условиях. Все равно эти бесы долго не попляшут на наших землях. Каждого оттуда погонит наша армия, потому что это наши земли, это наши города. Будь проклят каждый турок, который вошел туда. — Вы хотите возвращать территории? — Я проведу военные реформы вместе с Кабинетом реформаторов, изменю командование и до зимы отдам приказ наступать, несмотря на исход переговоров. До Турции не пойдем, пускай этот тиран барахтается в крови своих людей, которая его поглотит, пускай он в ней захлебнется. Этого он заслуживает. — Ваше Величество! — Константин Данилович ахает чересчур эмоционально и удивленно, хватаясь за сердце, которое уж точно не вынесет повторной войны за один год. — Вы понимаете, что народ будет против очередного пролития крови? Кто пойдет воевать? Кто, когда российскую армию разгромили? — Знаете притчу про кувшин с пауками? Андрей выглядит сейчас, как его покойный отец, как человек, никого не слушающий не от желания быть независимым, а от стремления принимать именно такое решение, а не какое-то иное. Взгляд у него холодный, рассудительно-осаждающий; плечи ровно расправлены, волосы уложены пудрой и почти не вьются, и его вид дает понять Константину Даниловичу одно — будет так, как он скажет. — Ваше Величество, даже если так! У нас в империи все громче и громче слышны настроения против Вас из-за поражения. — Так вот, турецкий султан жесток и глуп, — Андрей продолжает, несмотря на противоречия с Константином Даниловичем, — а значит, не захочет делиться тем, что вынесет и вывезет с русских земель. У них с Княжеством Румынским будут на этой почве разногласия, безусловно будут. И очень скоро, Ваше Сиятельство, Султан будет хвататься за все, до чего только дотягиваются руки, и русские земли встанут в его глотке куском сухого хлеба. Он пожалеет, что сунулся сюда. Он сам себя уничтожит. — Ваше Величество, нужно, чтобы Вы остались на престоле, а против Вас настроятся люди, услышав про продолжение войны. — Я останусь на престоле, и Российская империя выйдет победительницей в этой войне честным военным путем. Записывайте мои требования к переговорам, я знаю, что делаю, я император Всероссийский, я посланник Божий, и я точно уверен в успехе этой кампании. Люди не станут злы на меня, они пойдут мстить за своих близких. Этой войны я не затейник, виноваты турки, и люди пойдут против них, ежели я только позволю им. А я позволю. И потом я встану еще крепче на Олимпе, потому что выиграю войну и уничтожу возможность иных турецких войн. Константин Данилович вздыхает, но не противится — он говорит с императором, который уже принял решение. И сейчас, чтобы помочь империи сыграть в двойную игру с миром и подготовкой к продолжению войны, он должен быть чуток и кроток, соблюдать все требования Андрея и ехать в Ангору, чтобы возвращать пленных и склонять султана к заключению мира. Дальнейший обман будет святым, и для его успешности необходимо умело двигать фигуры на шахматной доске. Белые и черные наступают друг на друга и давят, пока короли и королевы наблюдают без возможности вступить в сражение. Только вот битва, оказывается, способна выходить за рамки доски, и белый король заряжает пистолет, чтобы стрелять в спину черному.

***

— Антон, послушаешь меня как старшего? К рукам Велесского, сидящего на деревянной скамье, тянется бело-рыжая собака со стоячими ушами и маленькими карими глазами, блестящими доверием. Вокруг еще вертятся псы, не отошедшие к тренерам и воспитателям, и выпрашивают ласку, а Велесский беспорядочно гладит их, не задумываясь ни о чем. Оторвавшись от черного щенка, который особенно полюбился ему, Антон поднимает взор на Велесского и заинтересованно кивает. Сюда ехали под предлогом привезенных из Англии собак, но Антон еще в карете понимал, что все ради какого-то разговора, может быть, совета или просьбы. Здесь их никто не слышит, и можно откровенничать, говоря в толке личной беседы. Настолько личной, что даже Андрею не стоит знать того, о чем они говорят сейчас здесь. — Арсений в тебя влюбится, если еще не влюбился, — коротко, но со смыслом замечает Велесский, взгляд Антона попросту игнорируя. — Почему вы решили, что я этого не хочу? — Ты-то, быть может, страстно этого желаешь, но ты и сам понимаешь, что это все... Это все невозможно будет исправить. Разве ты не знаешь, как мыслить примерами, как оценивать происходящее вокруг и получать чужой опыт как свой? Он в тебя влюбится, ты в него, возможно, тоже, но брак... Захочешь ли ты сам этого брака? — Вопрос он ставит именно так, потому что предполагает возможность заключения этого брака. Пока Антон — цесаревич, можно провернуть любое действо в таинстве. Арсению можно, в конце концов, придумать другую жизнь, выстроить красивую историю встречи, любви, где он является дворянским сиротой, а не мальчишкой из цыганского табора. Сделать это возможно, и Велесский это отлично понимает. — Пример — это вы с моим отцом? Велесский закусывает губу, наконец пробегается взглядом по Антону, а затем кивает. Не очень хочется говорить с Антоном об их с Андреем отношениях, но придется ради понимания друг друга. — И заметь, Antonie, у нас не было тогда такой пропасти, как у вас с Арсением сейчас. Я все-таки служил в армии, числился на хорошем месте, выходил из известной в своих воронежских кругах семьи, заслуживал внимание подходом к ведению войны, отличался, оттого и был удостоен встречи с твоим отцом. А Арсений, какова бы ни была его история, из цыганского табора. Он не знает нашего общества, не способен отказаться от того, чему научен в таборе, и будет всегда таким, какой есть сейчас. — Велесский смотрит на Антона строго, по-отцовски наставляюще. — Это не тот актер из театра. С Арсением не будет так просто, как было с тем юношей. Что бы ты ни делал, как бы ни мучил его учениями, Арсений остается цыганским мальчишкой. — Того актера звали Роман, — напоминает Антон и уводит взгляд на ласкающегося щенка, не выдерживая строгости в чужом взгляде. — Неважно, Антон. Тебя полюбит этот Арсений, и что дальше? Ты позовешь его замуж? Ты, цесаревич, позовешь замуж его, юношу из цыганского табора? — Быть может, и позову... Алексей Александрович, я ведь могу заручиться вашей поддержкой? Велесский уж думает, что сейчас Антон признается в желании венчаться с Арсением или чем-то похлеще, и отвечает с опаской, отраженной в строгом взгляде взрослого, который одновременно отчитывает и советует. — Только в том, что не понесет серьезных последствий и не противоречит моему мировоззрению. — Тогда я скажу вам, что сегодня вечером уеду до завтрашнего вечера в табор, меня Арсений позвал праздновать Ивана Купала, но отец знать ничего не должен. Вы же можете это устроить? Papa сейчас лучше не волноваться из-за моей отлучки, Россия куда важнее. Велесский выдыхает, кивая согласно, и сцепляет пальцы на колене, чтобы не выдать своего некоторого недовольства. Они говорят про то, что Антон может влюбить Арсения в себя частыми встречами и вниманием, а он берет и сообщает подобное — не дурак ли? Запреты видеться, конечно, бесполезны и глупы, это Велесский и сам понимает. Но и Антон должен вести себя по-мужски, а пока он поступает как мальчишка. Это расстраивает, может быть, и оттого, что Велесский еще не привык обсуждать с Антоном вопросы женитьбы и любви, да еще и опыта особенного в этом у него не имеется. К счастью, когда они (Андрей и Велесский, конечно же) впервые увиделись, Андрей уже был мужчиной, поступал истинно и обдуманно, и Велесскому не приходилось понимать рвений и обманов юноши в любовных отношениях. Они были старше, чем Антон и Арсений сейчас, и потому у них так хорошо все складывается до сих пор — они уж очень не торопятся. — Только не прыгайте через костер. Это единственное мое требование, — отшучивается Велесский, хотя желает Антона повторно отчитать на тему Арсения и его юных мечтаний. — Конечно, — говорит Антон, мысленно представляя, как именно будет это делать, конечно же, с Арсением. Оба молчат, обратившись к собакам, мельтешащим вокруг. Им так необходимо редкое внимание хозяина, что они готовы стоять хоть на одной лапе ради него. Так уж тянутся к нему, так уж любят, чувствуя не внешнюю силу и положение, а внутренний стержень и решительность, щедро разбавленную любовью. Велесский редко бывает в Алексеевском надолго, но старается заезжать проверять дрессировки собак, силу лошадей и постройку отдельного здания для библиотеки и очень уж любит немного времени провести с псами. Это одна из его действительных слабостей еще с юных лет. — Антон, я видел вас с Арсением в саду. — Почему-то именно сейчас Велесскому хочется признаться Антону в этом, точно он нарочно поглядывал за ними и теперь чувствует вину. Едва заметно нервно потянув воздух носом, Антон хмурится, делает вид, будто бы сказанное ему безразлично так же, как и на балах сплетни, и продолжает гладить собаку под подбородком. Антону думается, что хорошо, что их видел только Велесский: ему можно доверить даже это. Андрея к такому повороту событий требуется готовить заранее, намекать тонко и аккуратно, а Велесский принимает случившееся быстро и просто, как только видит их целующимися. — Именно поэтому я еще раз тебя прошу. Будь осторожен. Мы за тебя волнуемся. Конечно, мы не в праве тебе что-то личное запретить, хоть твой отец на это любит посягнуть, но тебе действительно стоит быть рассудительнее. Ты уже не юнец, ты взрослый мужчина, который должен нести ответственность за свои поступки, и я не хочу, чтобы ответственность была такой, какая приходит ко мне в голову. И если ты все-таки решишь продолжать начатое, то, будь так добр, делись этим сначала со мной, а только потом с отцом. Его хватит удар, если он узнает о том, насколько ты близок с Арсением. Я смогу подготовить его или хотя бы постараться. — Я вас понял, Алексей Александрович, и я вам благодарен за то, что вы мне так помогаете... Могли же просто рассказать все Papa. — Зачем мне это? — Не знаю, я не знаю, — жмет плечами Антон, затем откидывается на спинку скамьи и отстраняется от собак. — Как Papa делал вас счастливым в самом начале вашего пути? — Хочешь, чтобы ответственность за ваши с Арсением поступки легла и на мои плечи? — Велесский шутит, видит настороженный взгляд Антона, озорно-ярко улыбается и хлопает его по коленке, выглядя, если честно, моложе него от своей позитивности. — Ich erzähle. Aber dein Vater war anders. Das Alter ist sehr wichtig. Ты еще юн, тебе еще хочется того, что было mit deinem Vater до меня, до нашего знакомства... Это может повлиять на все, ты должен знать. Позже тебе лучше обсудить это лично с ним под флером твоих якобы частых влюбленностей. Он поймет и все расскажет. Только пока что про Арсения даже не намекай. Was willst du wissen? — Erzählen Sie mir noch einmal von ihrem ersten Treffen...