Витсена

6 июля 1812 год.

Только выйдя из кареты и отказавшись в который раз от сопровождения, Антон чувствует новую, но точно не чужую для табора атмосферу, едва успевает следить любопытными глазами за теми, кто еще готовится к ночному празднованию, и только после разговора с довольным Дромом находит в толпе Арсения, беря его за руку. Несмотря на то, что сам Арсений еще не переодет в праздничное, выглядит он роскошно. По крайней мере, Антон так считает. На Арсении тонкая светлая рубашка, длинная (прямо в пол), черная юбка, исшитая подобиями синих и красных цветов, множество мелких браслетов на руках и, кажется, даже на лодыжках. Волосы его свободно развеваются под ветром, играясь, и Антон непроизвольно засматривается, когда наконец может. — Ваше Высочество! — Только из-за людей, толпящихся вокруг, Арсений не бросается его целовать. — Идемте скорее, я Вас переодену. Антон не успевает ничего возразить, а Арсений уже вталкивает его в дом Дрома, где живет вместе с его семьей, несмотря на возраст, и дергает за пуговицы камзола так напористо, что кажется, будто у него и нет никакой совести. И Антону вдруг от собственной мысли становится дурно — всякая вспышка коротка. Как бы ни хотелось, вспышка мгновенна, секундна, к сожалению. — Снимайте! Иначе мы не успеем. — При тебе? Тушуясь, Арсений мотает головой, заставляя волосы покачнуться стыдливо и прикрыть ему щеки, кладет на лавку рядом белую хлопковую вышиванку в голубо-желтых цветах и просто белые свободные штаны, выглядящие как одежда для простых смертных, а не для цесаревича. — Его Величество знает? — Нет, и не узнает. — Сняв камзол, Антон принимается за застежки на жюстокоре и одновременно рубашке под ним, кивая на выход из дома. — Быть может, выйдешь? И еще... Арсений, перестань обращаться ко мне на «вы» при личных беседах, пожалуйста. И не возражай. Это требование цесаревича. — Уверен, твой отец так же всеми крутит, когда хочет чего-то, — Арсений смеется и выбегает вон, чтобы не отвечать на любые замечания, которые может в ответ сказать Антон, чтобы не возвращаться к своим же воспоминаниям о посещении Андреевского дворца. А Антон остается, несколько секунд молча глядя на затворенную дверь, словно Арсений может еще вернуться. Замечание про отца он игнорирует напрочь, потому что в моменте он думает лишь о том, насколько красив и улыбчив Арсений и как хорошо делить с ним его праздник. Антону-то, если честно, безразличен этот день в любом из значений: он тут ради встречи и ночи с Арсением. Почему-то он уверен, что никто его не хватится именно в этот день. Предчувствие, основанное на обещании Велесского.

***

Арсений сидит на сырой земле, поджав ноги под себя, и вплетает в начатый венок тысячелистник, пока взрослые собирают в отдалении целебные травы и готовятся к началу праздника. Некоторая самая отважная молодежь, несмотря на предупреждения, убегает к озеру, купается там прямо в одежде и собирает цветы при береге, которые только находятся там. — Смотри. — Арсений вполне себе по-братски пихает локтем Антона в бок, соединяя стебли. — Тысячелистник — свобода. — Подозревая, что тот не силен в наименованиях растений, Арсений тычет в светлые маленькие цветочки в венке. — А это бархатцы, они символ верности и юношеской красоты. — Под внимающим взглядом Антона он касается желто-оранжевых лепестков и продолжает плести венок, изредка переговариваясь с Павлой, сидящей рядом, и краем глаза следя за Ильиной, самой младшей, говорящей с каким-то юношей и плетущей венок стоя. — А раньше он уплывал у тебя? — Нет. — Со спокойствием и легкостью пожав плечами, Арсений берет голубые цветы у Павлы и ласковыми жестами вплетает их в венок, заставляя Антона подумать о том, как бы он вплетал в косы ленты себе или дочери. — Дром говорит, что в таборе еще никогда не ошибался венок. Ни омега, ни девушка не выходили замуж, предварительно не отправив свой венок далеко-далеко. — Я читал, что обычно венки за день до празднования отправляют. Почему у вас иначе? — У табора так повелось, я не знаю. Примета у нас такая, а у кого-то — другая. Арсений продолжает плести венок, комментируя суть некоторых цветков и изредка соглашаясь с суждением Антона, что он иногда добавляет просто красивые цветы, не несущие смысла. Они переговариваются, а Павла увлеченно наблюдает за Антоном, как будто бы никогда до того его не видела. Ей как любому человеку интересно смотреть за поведением цесаревича, когда он находится в чужом для него обществе. Никто особо не ждал прибытия Антона на празднование, и все были, мягко говоря, удивлены. Особенно взрослые, никогда не имеющие иллюзий насчет людей, про высоту положения которых слагают песни. — А легенду про венки знаешь? — Расскажи. — Откидываясь на спину, Антон продолжает беспрекословно подавать Арсению просимые цветы. — Жили-были, — шутливо начинает Арсений, оборачиваясь к Антону и ловя его любопытно-одобряющий взгляд, — Купала и Кострома, брат и сестра, разлученные еще малыми детьми, и однажды с головы Костромы ветер сорвал венок, выбросил его в реку, по которой плыла лодка с юношей. Он вернул ей венок, а затем они обвенчались по всем Божьим правилам. И только тогда родители Костромы узнали в Купале своего сына, и от греховности, от отчаяния, которые их души захватили, они вместе бросились в реку. Купала утонул, а Кострома превратилась в мавку и стала просить не разлучать их с Купалой. И Боги смилостивились, позволили им быть вместе, сплели их в цветок Купалу-да-Мавку. Сейчас его называют Иваном-да-Марьей, но мне больше нравится вариант из легенды, так красивее. — И ты веришь? — Почему нет? Антон молча качает головой и опускает этот вопрос, не желая спорить. Ему с юности казалось, что в то, что трудно доказать, верить не стоит, но при этом Богу он молится и считает себя Божьим посланником. Но ведь верить в свою избранность каждому нравится, если он предрасположен к этому с детства, а легенды — это про сказочность, а не про избранность и божественность. Антону в слова Арсения верится с трудом, хотя тогда под сомнение стоит ставить и избранность богом их рода для правления империей. Нельзя быть наполовину верующим в высшие силы, наполовину — нет. Но Антону и это безразлично, потому что в моменте ему хочется видеть Арсения и наслаждаться им, а не спорить о том, в чем он, наверное, не силен. Снисходительность — плохой фундамент отношений. — Идемте венки пускать уже! Кто-то один вздергивает всех, и, когда каждый венок в руках закончен, те, кому интересно посмотреть, идут к озеру вместе с теми, кто будет запускать их по воде. — Мы, кстати, после костров пойдем собирать Купалу-да-Мавку, — говорит Арсений, поправляя первый на сегодня венок, украшающий его голову. Ему хочется водить хороводы и танцевать в венке, полностью проникаясь в празднество, потому он каждый год плетет несколько: один с утра, проходясь по полю и прилеску, а другой перед самим испытанием на замужество. Последнее ему, конечно, не так уж и необходимо, но с появлением Антона есть что-то новое в желаниях и ощущениях Арсения, что он не может объяснить. И венок он будет запускать, надеясь на лучший исход, хотя замужество (а уж тем более такое сказочное) его не привлекает. Его скорее привлекает Антон. А Антон идет на шаг позади него, рассматривая красно-оранжевый венок в его смольных волосах, и задумывается о том, как хорошо было бы, если бы другой венок, сейчас лежащий в его мягких ладонях, уплыл далеко-далеко. И это не от того, что Антон мечтает о замужестве или большой семье. Ему просто хочется, чтобы венок уплыл, чтобы Арсений ему улыбнулся с пониманием и теплом, чтобы можно было потом поделиться этим с Велесским, уверяя его в правильности мыслей. Остановившись недалеко от берега, Антон молча наблюдает за тем, как омеги и девушки, присев, опускают венки на воду, смеются, переговариваются, досчитав до пяти, отталкивают их от себя и отпускают. Некоторые венки начинают тонуть сразу же, некоторые — без причины застывают на воде, а некоторые, в том числе и Арсения, который Антон ему передал, — уплывают куда-то вперед и быстро становятся мелкими точками на воде, не напоминающими ничем даже отдаленным венки и уж тем более не дающим понять свою принадлежность. Те, чьи венки уплывают, смеются громче остальных, обнимаются и бегут делиться этим с остальными: это действительно событие. И Антон как выращенный в условиях сокрытия сильных эмоций сейчас не совсем признает этой открытости. Обыкновенно, если что-то чересчур яркое происходит, люди, близкие ему по положению, ставят себя четко и отстраненно-холодно, чтобы никто не сомневался в их уверенности. А здесь все иначе — все дарят друг другу эмоции. Не кареты, не дорогих животных, не подарки в ярких тканях и бумагах, а искренние и чистые эмоции. Этому стоит научиться, определенно стоит. — Арсений, ну удивительно! — Обхватывая Арсеньеву руку, Павла идет с ним до Антона и подошедшего к нему Дрома. — Ты заколдовал его? — Мне рано еще замуж! Папенька меня не отпустит, — смеется Арсений, шуточно морща нос. — Утонул? Павла кивает, утвердительно угукая, и увлекается за матерью, окликнувшей ее собирать травы, пока мужчины разжигают костры. Утонувший венок для нее — с одной стороны, наказание, а с другой — благословление силы на новый год. Значит, ей не суждено покинуть семью и перейти к мужчине, и это все-таки радует: и отца, и мать, и братьев с сестрой она любит. А за Арсения ей только печально, но она ему никогда этого не скажет. — Арсений, ну смотри, скажи нам, если решишься выйти замуж, мы ж все-таки близкие тебе люди! — посмеивается Дром, прижимая его к себе за плечи, и целует в лоб, сдвигая мешающий этому, другой венок на макушку. Антон наблюдает за ними с умилением и некоторой — у них с отцом такого нет, и это несомненно его печалит — грустью. Но как только в голову приходит мысль, что Арсений в ближайший год, как говорит венок и сказания, выйдет замуж, Антон тут же веселеет от мысли, что все возможно. Ему вдруг хочется сделаться его мужем прямо сейчас, но Антон вырываем из своих мыслей, и Арсений уже тянет его смотреть на развод костров, придерживая другой рукой венок. Как славно, что эта ночь не опечалена внезапной мыслью о том, как Арсений может пойти замуж не за него. Вовремя они уходят от раздумий в мир действительности, где только радость и свет, смех и улыбки. — А ближе к утру пойдем собирать росу, чтобы умыться. Ты же хочешь похорошеть? — Куда мне? Арсений смеется, слишком по-родному поправляет прядку его русых, кудрящихся волос, упавших на лоб, и подмигивает заговорщически. В самооценивании Антона он и без этого не сомневается — если цесаревичи себя не любят, то значит, что никто не может. — У тебя нет проблем с любовью к себе. — Считаешь, не особенно красив? — Ну что ты? Прекрасен, — с улыбкой шепчет Арсений, пробегаясь пальцами по приятным узорам на его вышиванке, и вздрагивает, когда его окликают и желают счастья. И все-таки, думает Антон, Арсений невероятно красив, никакие дамы в массивных платьях и колье, никакие парни-омеги и парни-беты в приталенных костюмах не сравнятся с Арсением в хлопковом платье (в него он переодевается прямиком перед началом празднования, оставляя рубашку и юбку) в ночь на Ивана Купала. Арсений с каким-то невероятным воодушевлением смотрит на разжигаемые костры, а Антон, как и принято во всех французских романах, разглядывает профиль его лица, которое считает сейчас самым прекрасным на свете. Да, пускай Арсений не выглядит так, как омеги и девушки в кругу, в котором существует Антон с самого рождения, у него не напудрены волосы и лицо, нет трех юбок под платьем, колье и серег в ушах, звонких каблучков и белых перчаток, но у него есть то, чего лишены все те, кто имеют вышеперечисленное, — безграничное очарование и слепое доверие. Беде дано случиться, если омеги или девушки, подобные Арсению, влюбляются. Почему-то Антон уверен, что влюбленный Арсений не откажется от объекта своих симпатий и воздыханий, несмотря на отказ, и будет молча страдать, оставаясь или одиночкой, или с нелюбимым мужчиной. И Антону как одному из самых благородных (он считает, что благородством в империи в первую очередь отличается его отец, Велесский и, соответственно, он сам) необходимо проконтролировать все, дабы Арсений был счастлив. Когда Антон чувствовал влюбленность в Романа, актера Главного Московского Театра Имени Его Императорского Величества, он желал ласково подавать ему руку при выходе из кареты, помогать подниматься и спускаться с лошади, приглашать на вальсы на балах, уделять свое внимание на встречах и дарить большие букеты после спектаклей, что улыбкой всегда встречал отец, понимающий любовь и к театру, и к красивым людям. С Арсением не так. Арсения хочется целовать на цыганском сеновале, узнавать как личность, а не как набор красоты и воспитанности, одаривать книгами, а не цветами, и звать не танцевать вальс в огромном освещенном зале, наполненном такими же нарядными людьми, а прыгать через костры на Ивана Купала, пускай Велесский и попросил не бросаться в такую отдачу празднику. А если Арсений любит его уже сейчас? Вряд ли бы он, еще шестнадцатилетний юноша, стал бы целоваться с ним не от большого, искреннего желания. Арсений не выглядит как зацикленный на богатствах, желающий добраться до необъятных вершин и делающий ради этого все. Хотя Антон готов дать ему все это, начиная жительством во дворце и заканчивая поездками по Европе, если он просто попросит. Велесский верит в Антоново благоразумие, но, видимо, очень зря. Отсутствие горячих чувств в юношестве порождает в Антоне неукротимое желание любить кого-то прямо сейчас. Любить всем сердцем, отдаваясь, сдаваясь, доверяясь, бросая все на кон, оставляя другие мечты и связываясь с теми, с кем ему не стоит. Как бы это ни звучало, отношения с Арсением могут принести пользу в том случае, если реакция народа на появление простого мальчика в императорской семье будет громче и ярче реакции дворянства, большинство из которого спит и видит, как отдать дочь или сына-омегу для венчания с цесаревичем. Опасения не напрасны, потому что Антон имеет отцовскую черту — некоторую неконтролируемую безбашенность. Возможно, это родовая черта всех Шастунов — желать чего-то до безумия, добиваться, несмотря ни на что, и принимать резкие, неожиданные решения, которые изредка никто даже в расчет не берет. Будучи молодым и уже женатым на Анне Федоровне, Андрей был в романтических отношениях с ее хорошей подругой, знакомился на балах с дамами из высшего общества и мог звать их на конные прогулки с продолжением, особенно не скрываясь. И это лишь от неконтролируемой безбашенности, которая передается в худшем образе Антону. Если еще при живом отце, Андрее Четвертом, Андрей себе позволял таких поступков в разы меньше, то уже после восшествия на престол грешил и только года через четыре, в тысяча восемсотом, остепенился, но к Анне Федоровне все равно не проявлял никаких чувств — появился Велесский, приезжавший к нему со службы и писавший письма, и Андрей из первой светлой любви хранит верность ему до сих пор. Когда человека действительно любишь, ему не хочется изменять, совершенно не хочется. Если на слезы и крики ревновавшей и желавшей семейности Анны Федоровны Андрей практически не реагировал и ссылался на занятость, то словесного укора от Велесского было — и есть сейчас, на самом деле, — достаточно для разговора и сглаживания заострившихся углов. Потому что любовь и обязанность — разные чувства. Почему-то Андрей был уверен, что Анна Федоровна, имеющая несколько комнат платьев, несколько десятков фрейлин, постоянные поездки по балам и гостям, подруг из высшего общества, будет рада такой жизни, пускай и без любящего мужчины. Брак по расчету, и Андрей, давая ей клятву верности, отлично понимал, что никакой сносной семьи у них не получится. Будет наследник, и на этом вся их любовь кончится, особенно не начавшись. Хотя в первые месяцы их знакомства и впоследствии брака все складывалось даже красиво и прилично. Антон, конечно, со временем тоже остепенится и будет безоговорочно любить одного человека, но главное — чтобы этим человеком был Арсений, который влюбляется в него с каждой встречей все больше. За свои слова нужно уметь отвечать, необходимо стоять за свою честь и не порочить ее самостоятельно. Воспитание, надеются те, кто знают про бурную молодость Андрея, сыграет важную роль и не даст повторения этой ужасающей истории. Нельзя допустить того, чтобы повторилась история Анны Федоровны, которая из-за очевидных — все, кто находились тогда вблизи них, знали о поступках Андрея — измен и неполученной любви мужа становилась только злее и искала варианты, которые могли бы помочь ей лишить себя этой мерзкой славы и сдавливающего обруча настигающей беды. Бунт ей не помог — ее сослали, а потом, как говорят, сообщают и считают, убили при еще одной попытке поднять восстание. — Антон, ты слышишь меня? Не вздрогнув и всего лишь отрицательно мотнув головой, Антон переводит взгляд от разыгравшегося огня на Арсения и приподнимает бровь, мол, «повтори». — Говорю, ты точно решил прыгать? — Конечно, — он усмехается, рассматривая то, как поджигается еще один круг сена, чтобы можно было водить несколько уровней хоровода. — Слово будущего императора. Арсений кивает, заправляет прядь волос за ухо и отворачивается, чтобы не наглеть и не смотреть на Антона в упор. Хотя его, конечно, смущает эта ситуация с выпавшим из реальности Антоном — о чем он думает, стоя тут с ним? — Ну раз будущего императора... Просто я подумал, что твой отец снесет всем головы, если ты пострадаешь, и принял попытку тебя отговорить. Просто так. — Он ведь даже не знает, что я здесь. Я договорился с Алексеем Александровичем, что он не расскажет ему. — Почему ты больше доверяешь ему, а не своему отцу? Антон пожимает плечами, кидает очевидно-ласковый взгляд на Арсения, в свете костров выглядящего так, как обычно выглядят ведьмы при сжигании, и поправляет ему венок, заглядываясь на цветы, которые как будто бы тоже полыхают каким-то им известным огнем. — Я просто не хочу тревожить своего отца подобным, пока он не выйдет из своего нервного состояния, — уже тише объясняется Антон, понимая, что никому, кроме Арсения, не стоит слышать ответа. — А Алексею Александровичу я доверяю больше остальных, да и он умеет подобрать слова для успокоения отца, если это вдруг становится нужным. — И я все еще не понимаю, почему так, но жду, пока ты сам решишь мне все рассказать. — Поворачиваясь к нему, Арсений с вызовом запрокидывает голову, чтобы заглядывать без усилий в глаза, и хмурит брови, складывая их ровным, завораживающим домиком. — У меня к тебе столько вопросов, но сейчас нам нужно идти занимать лучший круг в хороводе. Ты же хочешь войти внутрь? Отвлекаясь от лица Арсения, Антон взором оценивает несколько горящих кругов и кивает, представляя, как будет жарко в самом центре. Костры, конечно же, будут тухнуть, и придется прерываться на несколько минут для их нового розжига, но если в это время они будут прыгать через них, то Антон согласен. Сейчас Антон вообще согласится на любое предложение, потому что этот праздник нов для него, привлекает к себе все силы и требует полной отдачи. Если не сегодня ночью, то когда еще? Через год? Один Бог знает, что с ними будет через год, особенно при такой нестабильности и постоянной опасности для империи. — Пойдем. — Арсений берет его за запястье, оглядывает его светлое лицо, проверяя на решительность, и они подходят к первому огненному кругу. — Будьте осторожнее, Ваше Высочество. Теперь вокруг люди, в особенности молодь, и Арсений не хочет рисковать его положением и навлекать на себя особенно пытливые взгляды, потому обращается так, как подобает к цесаревичу. Отпустив его, Антон первым входит ко второму кругу и, дождавшись Арсения и еще нескольких смельчаков, идет дальше. Сразу становится жарко — то ли от близости огня, то ли от опасности. Штаны приходится придержать, чтобы огонь не мог схватить их, и Антон чувствует себя дамой на балу, придерживающей верхнюю юбку платья во время танца. Арсений, идя за ним, говорит с кем-то, перебрасывается парой фраз с Павлой, которая очень быстро его настигает и берет за руку, обозначая желание быть в центре. Вероятно, Дром бы ей не разрешил, не будь здесь цесаревича, перед которым лучше сохранять авторитет для дальнейшей помощи. — Ваше Высочество, — настороженно-заботливо зовет Арсений, чтобы тот к нему обернулся, и берет за ладонь, крепко сплетая пальцы. — Следите за шагом, чтобы не угодить в огонь позади нас. Кивнув ему, Антон с улыбкой, расцветающей на лице, подзывает Павлу к себе — ему будет комфортнее взять за руку знакомого человека — и подает ладонь, которую она тут же хватает и шуточно подмигивает. Ей не приходится смущаться этого: Антон для нее не больше, чем цесаревич, приезжающий ради встреч с Арсением (это она уже поняла). Круги начинают заполняться, выравниваться и становятся похожими на то, что можно увидеть в книгах и на картинах, если захотеть изучить праздник. Антон чувствует себя удивительно легко среди этих людей и думает, что его жизнь была бы вечно сырой, если бы он их не узнал, что истинного счастья он бы не познал среди балов и встреч. В самом центре полыхает костер, все больше и больше разгорающийся и поднимающийся, но, как говорят, ничего страшного в этом нет, он не перекинется ни на вычищенную заранее землю, ни на людей. Все на этот раз сделано с уверенностью в том, что никто точно не пострадает. Все-таки ответственность понимают и принимают все, хотя большинству не так уж и важен цесаревич на этом праздновании. Кто-то к нему так привыкает, что внимание и вовсе более не обращает. В красиво сплетенных венках только девушки и парни-омеги. У одних они цветочные, как и у Арсения и Павлы, у вторых — более грубые, из хвои, веток и вкраплений редких цветов, у третьих — похожие на короны, из веток и длинных и массивных цветков. Цвета вразброс, и у Антона рябит в глазах и от них, и от прыгающего огня, и от разности вышиванок. Никто не похож ни на кого, хотя все в одном стиле и толке. В этом еще одно отличие простых людей — им не нужно иметь богатства, чтобы выделяться, чтобы не быть одинаковой толпой. Это же не балы, где цвета определяются по положениям или модам этого года. — Ваше Высочество, — зовет Дром, беря за другую руку Павлу и устремляя на него взгляд, — хотите сказать что-то пред началом? — Я хочу сказать, — начинает Антон, привычно дожидаясь тишины, и благодарно кивает, — что я рад впервые отпраздновать этот день с вами и надеюсь на вашу извечную гостеприимность. Я клянусь, что не забуду вашей доброты, и, когда придет час, буду поддержкой вашего народа, вашего табора. Вы открыли для меня новые горизонты и показали, каково хорошо бывает за пределами дворцов. Тишина прерывается вовремя, те, кто не участвуют в хороводах, танцах и прыжках через костры, играют на музыкальных инструментах и сейчас дают отмашку для начала, когда Антон договаривает. Звук бубнов мешается с редким проигрышем гитары, удары по полой бочке глухо отмеряют шаги, и хоровод начинает идти. Первый круг — по часовой стрелке, второй — против, а третий — так же, как и первый, по часовой. Знающие текст подпевают, сливаясь в единый звук. Все, скрепившиеся ладонями с соседями по месту, начинают раскачивать руками взад-вперед, образуя бесконечное, широкое движение, и Антон с восхищением оглядывает происходящее. Это не бал, где нужно держать царскую осанку, говорить на правильные темы, зависящие от нынешнего танца, желать всем здоровья и звать на вальс дочку одного из членов Совета, чтобы задавать тон и соответствовать, как положено делать цесаревичу. Это народный праздник, где обязательны лишь настроение и наличие легких белых одеяних под стать остальным, где все одинаковы (Антон знает про редких политических революционеров, считающих полное равенство — счастьем, но их идей совсем не разделяет, да и незачем, потому что в России их лет таких единицы). Когда текст застревает в головах своими повторами и громовыми раскатами, все делают шаг вперед, приближаясь к основному огню или переднему кругу (в зависимости от того, кого рассматривать и брать за веру), и расцепляют руки, поднимая их и плавно начиная раскачивать ими влево-вправо, словно создавая незамысловатые волны ладоней среди пламени. Вырвав момент, Арсений ловит восхищающийся взгляд Антона и улыбается ему, поправляя венок на своей голове и заправляя выбившуюся из-за уха прядь. Все повторяется уже в который раз, и Антон чувствует себя правильно, как будто бы всю жизнь его учили этому, а не танцам, фехтованию и наукам, которых не пересчитать и в здравии. Вот тут в это мгновение сосредотачивается вся его жизнь, несмотря на то, что ему не положено забывать про свои прямые обязанности и отдаваться истинному счастью. Антону не запрещено любить, отдыхать и гореть чем-либо, если это, конечно, не препятствует его деятельности и его будущему. И славно, что Андрей не узнает никогда о том, как посреди цыган Антону прекрасно.

***

Круги поджигают уже раз в пятый, принося новый и новый розжиг из глубины, куда точно огонь не дойдет, и за то время, которое мужчины заняты этим, все танцующие валятся на землю поодаль, смеются и бегают умыться и попить из озера. У кого-то открывается второе дыхание, и они прыгают через подожженный костер в десятке метров. Кто-то — взявшись за руки, кто-то — сам, а кто-то — исполняя что-то в полете, например, соединяя в ловком прыжке ноги и руки, растянутые на манер шпагата, или же опасно крутясь в воздухе. Такая ловкость привлекает внимание, и Антон уверен, что ему хватит нескольких тренировок в этом деле, чтобы достичь ее: все-таки не зря ему столько лет предоставляли тренажеры и занятия с физической нагрузкой. — Хотите? — интересуется Арсений, умывшись и торопливо встряхнув ладонями, чтобы сбросить оставшиеся капли. — Прыгнуть? Арсений молча кивает, поднимая взгляд к лицу Антона. Стоя сейчас рядом с ним и запрокидывая голову, чтобы смотреть глаза в глаза, Арсений выглядит чудесно, словно он выпрыгивает из сказки с картинками, а Антону ее читают на ночь, он почти в дреме, почти спит, но так отчетливо видит Арсения перед глазами. — Обычно. Просто вдвоем. Я больше никак еще не прыгал. — Арсений делится этим для того, чтобы вселить в Антона больше уверенности, хотя он за свои годы пробует даже прыжок в шпагат, но чуть не подпаливает себе ноги, выпрямляясь еще в полете. — Идем. Антон сам берет его за плечи, направляя к костру для прыжков, и с любопытством рассматривает прыгающих. Так славно видеть свободных, радующихся людей, которые дышат своим умением быть собой. Сладость таких людей в том, что они, невзирая ни на что, будут сами собой. Что ни случись, они останутся при своем. И Антон, не совсем понимающий свободу как явление в его жизни, любит глядеть на этих людей. — А не обожжемся? — Не должны. Пожав плечами, как будто он не цесаревича ведет прыгать через костер, Арсений берет его за ладонь и с некоторой смущенностью в улыбке благодарно кивает тем, кто уступает им место в очередях к костру. Дыхание у него сбитое, щеки красные и от жара, и от теплых юношеских чувств, и Антон незаметно любуется, предвкушая при этом сам прыжок. А у них еще целая ночь впереди. А там и целая жизнь... Если, естественно, постараться. Переглянувшись и дождавшись освобождения места для приземления от тех, кто только что прыгнул, Антон крепче сжимает его ладонь, убеждая в том, что все будет хорошо. И кто еще кого должен убеждать, если Арсений больше волнуется за Антона, чем Антон сам за себя? Почему-то Антон уверен в своей силе больше, чем в судьбе. Перед тем, как сделать необратимый шаг, Антон вспоминает про наставление Велесского в Алексеевском дворце и мысленно извиняется. Ничего не случится. Все пройдет отлично: Антон не оплошает перед Велесским, который ему доверяет и который готов допустить его к самостоятельности. Они делают несколько шагов назад, выгадывая достаточное расстояние для разбега, и одновременно начинают движение вперед. От земли они отталкиваются синхронно, поймав какую-то связь без слов, и Антон чувствует, как ласково-горячо огонь цепляет его обнаженные, красивые, с широкими крепкими косточками ступни. Это приятно. Все происходит за секунды, и вот они, смеющиеся и все так же сильно держащиеся друг за друга, словно они остаются единственным светом в темноте, оказываются по ту сторону костра. У Антона колотится сердце, затем ухает куда-то в пятки, и он уже просто бесконечно рад жизни. Арсений улыбается так, как улыбается любой смотрящий на человека, получившего новый опыт и удовольствие. Дарить кому-то эмоции от новинки — счастье. И Арсению приятно знать, что всю жизнь Антон будет, невзирая ни на что, вспоминать только его при дате Ивана Купала. Антон точно станет думать о нем как о прекрасном явлении, если у них все-таки ничего не сложится. — Если отец и Его Сиятельство Алексей Александрович, — Антон пытается отдышаться и перехватить воздуха, несмотря на эмоции, бурлящие внутри него, — узнают, то они меня изничтожат. Единственный прямой наследник прыгал через костер с цыганами, представляешь скандал? — Не узнают, бросьте, — шепчет Арсений, облизывая губы и все равно не переходя на «ты», и тянет его за ладонь к круговым кострам, чтобы подступиться к хороводу снова. — Не будет скандала. Все мысли разом выветриваются, когда Арсений увлекает его за собой в дальнейшие гуляния, и Антон теряет связь с действительностью, проникаясь так, будто через часов восемь ему не придется завтракать в роскошной императорской столовой десятью приборами разом и обсуждать с отцом свою будущую деятельность. Это будет потом, а Антон есть сейчас и хочет быть в моменте. И поможет ему забыться отстранение от размышлений про отца и Велесского. Пускай они будут в своем миге, а он — в своем.

***

После этой ночи хоть пожар, думает Антон, когда Арсений за руку тянет его глубже в лес, куда уходит вся молодежь и травники-лекари, чтобы собирать Иван-да-Марью и им подобные. Нужно нести ответственность за свои поступки, вспоминает Антон слова Велесского. Необходимо быть таким цесаревичем, чтобы уже сейчас тебя уважали, подобно императору, часто говорит отец, и Антон, честно, хочет следовать сказанному ими, но Арсений не дает. Арсений не воспрещает ему ничего и права на то не имеет, но Антон не может ему отказать в том, что горит в его глазах. Пускай он лучше вечно будет безответственным, не похожим поведением на цесаревича юношей, но зато станет искренне счастлив. Впервые Антон так сильно задумывается о счастье и его значении для него. Арсений приносит в его жизнь понимание того, каково жить, имея любовную радость, и Антон теперь никуда не может от нее убежать. Костры — пожалуйста! Хороводы в опасной близости к огню — как прекрасно! Отбиваться от группы и доверяться малознакомому человеку, в которого веры больше, чем в некоторых товарищей, — конечно! Арсений осматривается, выдыхает, не видя никого вокруг, не слыша разговоров и не примечая между деревьями факелов, освещающих путь идущим, и касается ладонью щеки Антона. Атмосфера говорит сама за себя, и Антон подталкивает его к стволу дерева, мягко коснувшись ладонями груди, и целует первым, напирая и вынуждая запрокинуть голову. Кажется, что с Арсением он научен целоваться, раз так смелеет, становясь истинным альфой. Одну руку Антон упирает в ствол дерева над головой Арсения, а другой придерживает его за шею и направляет, не давая отстраниться, точно тот может хотеть этого. «Так нельзя!» — кричит разум, предполагающий все исходы этих чувств и не рассчитывающий на самый лучший. «Так нужно!» — смеется сердце, которому для счастья необходимо лишь ощущение влюбленности. Антон сейчас — ведомый за сердцем, потому вплетается в чужие волосы на затылке, пропускает их сквозь пятерню и переступает с ноги на ногу, уходя от колючек, стремящихся ранить голую кожу. Его тянет, неумолимо влечет, как будто бы вся его воля вдруг отказывается противиться и идти по рациональному пути. Наверное, это от эмоций. Раньше он не мог себе позволить таких встреч, таких ласк, терялся в обучении и встречах государственной важности, а теперь может целовать юношу из цыганского табора, прижимая его к дереву, кажется, к дубу, и желать поскорее вернуться к горящим кострам, где еще наверняка остаются люди. Вот это настоящая жизнь, думает Антон, пробегаясь пальцами по цветкам в венке Арсения. Такая жизнь не сравнится с тем, что имеет Антон за пределами табора. Книги в кожаных переплетах, дорогие и сильные лошади разных пород, возрастов и характеров, золотые, серебряные, с драгоценными камнями кольца поверх белейших перчаток, стук каблуков по лестницам Андреевского дворца, запах печатей, настоявшееся вино за баснословные суммы, громко хлопающие бутылки с шампанским, кареты под известными всем вензелями, с мягкими сиденьями... Это не сравнится с вышиванкой, ощущением огня на ступнях, сухости коры, на которую он опирается ладонью, мягкости волос и губ Арсения, закрывшего свои голубые, как море, глаза. Антону хочется чувствовать себя здесь всегда, но на то он и цесаревич, чтобы приводить себя в должный вид. Такая жизнь, во-первых, неудобна для него, выросшего в золотых простынях, а во-вторых, перестанет приносить удовольствие, когда станет обыденностью. Пожить ему неделю в таком же доме, как у Дрома, и уже захочется вернуться во дворец: там и слуги, и все удобства, и близкие люди, и общество, ему подходящее. Антон это понимает, поэтому ловит все, что может, голыми руками, хоть и может обжечься. Господь его убережет, а если дальнейшего пути нет, то от кончины все равно не скрыться. И лучше Антону наглотаться воды, чем просто в ней задохнуться, зажав рот и нос. — Я хочу, чтобы ты поехал со мной. Во дворец. Поедем же? Этот вариант кажется Антону самым удобным и правильным. Только вот одно — он сейчас совершенно не думает об Арсении. Антон зовет его с собой от того, что сам не может да и не хочет оставаться здесь. Все-таки понижать уровень жизни ощутимее, чем повышать. И чувства соответственные, значит, менять жизнь необходимо Арсению. По крайней мере, Антон так думает в мгновении счастья. — Сейчас? — Утром, поедем утром? — А это... Я правильно понял тебя? — Да, поедем навсегда со мной. Будь я худшим императором за всю историю, если не сдержу слова своего, данного тебе, и не отстою свое право на любовь пред отцом. — А как я оставлю сестер, прошлую жизнь?.. — Ты будешь мочь ездить сюда столько, сколько хочешь, я буду хранить твою свободу так, как храню свою собственную! Арсений шумно выдыхает, облизывает свои губы и смотрит на Антона, возвышающегося над ним. Ему кажется, или Антон хочет взять свое любой ценой? Это ужасное качество, и Арсению хочется вывернуться, но он стоит и взгляда не отводит. Сейчас случается то, чего так стоит бояться любому, кто связывается с людьми царской крови, — они имеют качество брать без спроса и делать так, как любо им. Антон его не слышит, хотя спрашивает вполне себе чутко, и Арсений уже догадывается, что это далеко не единичный случай. Меньше всего Арсений хочет потерять себя, свободу и связь со своим табором, который взрастил его таким, какой он есть. Окно возможностей может в любой момент захлопнуться, а оперение останется зажатым, захваченным, и вряд ли у Арсения получится вырваться из этой крепкой хватки. Он знает истории о побегах от мужей-тиранов, но дворянин не сравнится с цесаревичем, тем более, если Арсений с ним сблизится чересчур, если будет возможность посягнуть на престол извне. Арсению ясно: если Антон захочет, он сделает с ним все, что угодно. И пример, несмотря на всю его неправильность, есть — Анна Федоровна. Не то чтобы Арсений собирается поднимать восстание или предполагает такой поворот событий, но ведь она же сотворила это не от прекрасной жизни, не от счастья и не от любви. Значит, императорская семья — то еще страшно опасное место. Такие решения — решения с последствиями, а Антон — человек непростой, последствия могут быть любыми. Начиная с мелких запретов и заканчивая лишением права на жизнь. Никто не пытается Антона очернить (Арсений первый его, по ощущениям, станет отбелять), но и иллюзий испытывать не нужно, хлопая ресницами на прекрасную любовь-пример, которую и Арсений, осознающий все без слов, считает за таковую. У него с Антоном далеко не так. Арсению стоит смириться с тем, что истинная, высокая любовь, описанная в романах и прозванная Божьим чувством, может быть лишь у двух людей в этой империи. Другие, конечно же, способны любить, создавать семьи, но именно то безумство от чувств и ощущений никто не сумеет повторить. Копий не появится. — Я буду приезжать. — Чтобы не оттолкнуть и не упустить, Арсений берет его ладонь, сжимает двумя своими и заглядывает в блестящие при луне зеленые глаза напротив. — Часто. Я клянусь своей честью, что придет время, когда я соглашусь на твое приглашение. Верь моей клятве, как верил мне до этой минуты и как я верю тебе. Хорошо? Я... Я так скоро не могу, ты ведь должен понимать, я... Антон, я буду приезжать так часто, как ты будешь отправлять за мной посыльных. Арсений не знает, что чувствует, и боится ошибиться в своих ощущениях, которые старается опознать. Не получается. Ему боязно, что влечение к Антону лишь от неожиданности и его срывающей голову высоты и что оно закончится, как только станет привычным и понятным. Одновременно страшно полюбить и разбиться, ведь Антон не дает ему любовных обещаний и может в любой момент выбрать себе супруга или супругу достойного положения в обществе (а может просто не суметь отказать отцу, который и спрашивать-то его не станет, если уж очень чего-то пожелает). Под дых ударит и то, если ему придется вернуться в табор и пытаться жить дальше, избегая смеющихся взглядов и слов об его украденной невинности. Причин для того может быть слишком много, чтобы бездумно ступать на эту тонкую веревку, какие обычно растягивают на ярмарках для увеселения и возможности пройти по ней за недостижимый приз. Лишь однажды Арсений, будучи в городе с Дромом, видел, как один цирковой актер прошелся по ней и устоял. Будет ли он таким же актером на тонкой веревке государственности и несходственности? Будет ли возможность быть после падения? Антон ему больше чужой, чем родной, и Арсений испытывает к нему чувств больше, чем, например, к своему старшему брату, Якову, но меньше, чем к Павле. Антона он любит как цесаревича и чувствует как близкого человека. И с толку сбивает именно то, что Арсений слишком берет во внимание положение Антона (а как можно не думать о том, что он является цесаревичем, прямым наследником и действующим сыном великого императора?). До того Арсений не любил никого, поэтому не знает, как определить, когда человека ты уже любишь, а когда еще нет. И уместна ли вообще любовь к Антону? Даст ли такая жизнь сделать вдох полной грудью или придется наслаждаться меньшим камнем на себе? И есть ли будущее после выбора в пользу ежесекундных чувств? Может быть, Антон повторяет судьбу своего отца? А Арсений знает о том, каковы были его романтические приключения, потому что умеет слышать. И что будет, если Арсений попадет в такую же ловушку красивого, роскошного альфы с кудрями и зелеными глазами, в какую попадали все любовницы и любовники юности Андрея? Какой станется исход? А что скажет Андрей, увидев Арсения вновь во дворце? Послушает ли он снова Велесского, который способен его успокоить и уравновесить? И нужно ли Арсению лезть в это болото дворянских страстей и несвободных лиц?

***

Антона провожают под утро находящие в себе силы, а он сам возвращается к ожидающей его карете в вышиванке и легких, немного испачканных травой штанах, держа в руках свою одежду и удивляя до ужаса камердинера. Не каждый же день цесаревич выглядит так, и это пугает — Антон меняется не только внешне, но и внутренне. У него даже взгляд блестит сильнее обычного, и сначала может показаться, что он сильно пьян. — Ваше Высочество! — Его Величество все равно ничего не узнает. — Антон убеждает себя или все-таки Георгия Власьевича? — Если все вы, конечно, сохраните мою тайну. Все прибывшие с ним и дожидающиеся его возвращения у состава слуги кивают, а затем невысоко кланяются, и Антон свободно улыбается им, отдает свою одежду и обувь камердинеру и отходит попрощаться к Арсению, стоящему уже без венка и ласково смотрящему на него своими голубыми глазами. — Когда ты будешь? — Скоро. — Арсению необходимо подумать и все решить в своей голове. — Я хочу послать за тобой карету. — На лошади будет быстрее. — Небезопасно, — хмурится Антон, затем обнимает его за плечи, прижимает к себе и скрыто целует в висок, прикрыв на мгновение глаза. — В следующий раз обязательно поедешь в карете, для меня это не проблема. Береги себя. Совершенно идиотская черта всех, кто имеет власть, — они могут не принимать отказы в вещах, которые им кажутся очевидными, а для других — бессмысленными. Именно поэтому Арсений согласно кивает, оглаживает его локоть, намекая на разрыв объятий, и улыбается еще ярче, чем до того. Все-таки Антон приносит в его жизнь множество нового, и от этого Арсений чувствует себя до невозможности хорошо. Эти ощущения перебивают опасения о дальнейшей жизни, а Арсений считает, что просто все меньше и меньше тревожится за свою судьбу, связываясь с Антоном. — Посыльных из дворца не было? — отойдя, интересуется Антон у Георгия Власьевича, как будто бы его вид является самым обыкновенным для цесаревича, и останавливается у открытой лакеем двери в карету. Он хочет придать себе напущенной важности перед Арсением — «Гляди, меня могут искать, я важен, хоть и юн, гляди и веруй в мое могущество». — Нет, Ваше Высочество. А должны были быть? — Нет, — он отстраненно качает головой. — Который час? Камердинер опускает ладонь в карман на своей ливрее, открывает небольшие, с редкими драгоценными камнями часы на позолоченной цепочке и, кивнув самому себе, возвращает их на место. — Шести нет, Антон Андреевич. — Мы можем постараться успеть до подъема Papa? — спрашивает Антон у кучера, обращая внимание к переду главной кареты и уже не думая о том, каким взглядом смотрит на него сейчас Арсений. — Мы постараемся успеть, Ваше Высочество, все будет в лучшем виде. — Свесившись с мягкого сиденья, кучер пожимает плечами и грубым, изрядно неловким жестом приглашает Антона внутрь, чтобы уж точно попробовать успеть. — Едемте тогда. Ни в момент входа в карету, ни в момент расположения там Антон не глядит в сторону Арсения. Ему от отца много хорошего переходит, многое им прививается, но и плохого достаточно — Антон, не задумываясь и не планируя, умело манипулирует с использованием своего внимания.

***

Пока сокращенный каретный состав из нескольких карет — одна для Антона, другие для слуг — и конной охраны двигается к Андреевскому дворцу, Антон успевает несколько раз задуматься о том, как объясняться с отцом, если тот узнает про празднование, и как обозначить свою следующую поездку к табору. Конечно, он цесаревич, единственный прямой наследник, сын действующего императора, он может просто приехать без согласия, без причины и без приглашения, но все же для Арсения нужна причина с его любовью к тонкостям. Антону, переодевшемуся из народных одежд в привычные прямо в карете, кажется, что ночь была добрым сном. В центр Москвы, ко дворцу, Антон едет почти что с окраины, потому ему видится, будто сменяется мир. Мир его обязанностей и красивых дам и мир свободы и огня. Даже если это и есть такой прекрасный сон, то они у Антона всегда в руку. Однажды ему снилась матушка, предупреждающая о чем-то, а после Антон на конной тренировке упал с лошади, которая просто-напросто выбросила его из седла. Благо, закончилось все хорошо, разве что отец отправил лошадь на скотобойню и долго ругал преподающего езду верхом Константина Петровича Павлова, мол, уследить за единственный прямым наследником не смог (а в случае жуткого и непредвиденного стечения обстоятельств, прямых наследников больше не найдется: детей у Андрея и Велесского нет). Несколько лет назад Антон проснулся от кошмара, где его, уже взрослого, пытается свергнуть супруга, и он решил, что это от излишних мыслей о матушке и отце и о том, как между ними все произошло, как все случилось. А ночное гулянье смело можно назвать добрым детским сном, когда свершается все желаемое. — Ваше Высочество, — дверь кареты распахивается, и камердинер учтиво кивает куда-то в сторону, так уж торопится, — приехали, идемте скорее. — Проведите меня через боковой ход. — Благо кучер оставил возможность приехать незамеченными и остановил карету сбоку от дворца, а не у главных дверей. — Соберете меня на завтрак, тогда, я надеюсь, моей отлучки не заметит Его Величество. Пока что отцу не стоит знать об его поездке, а Велесскому — о том, что через костер он все-таки прыгал, несмотря на напутствие. Они, скорее всего, еще не покинули спальни, а потому время у Антона есть. — А хорошо ли скрывать это от Его Величества? — А хорошо ли будет, если его хватит удар? Я найду момент и улучу возможность открыться ему, но позже, когда будет стабильнее. Ваше дело — помочь мне скрыть мою невинную, юную прогулку. Всего лишь прогулку, да. Когда Антон входит в боковые двери дворца, оказываясь в коридоре между Тронным залом и первым этажом библиотеки, в которую попасть можно только через один вход, расположенный на втором этаже, камердинер взмахом руки призывает кучера ехать к конюшне и, входя следом за Антоном во дворец, едва слышно шепчет, шелестя сухими губами: — Видно будущего императора. Повадки отцовские, я, что ж, совсем дурак, чтоб их не узнать?.. Будет хорош. И как же хорошо, что растет при двух лучших мужах империи. Швейцары молча и покорно закрывают за ним двери и продолжают службу в такой же тишине, ровно держа головы.