Витсена

12 июля 1812 года.

Переговоры, нацеленные на окончание войны, начинаются, но вместе с этой более-менее приятной новостью приходит и дурная — Ставрополь сдают, чтобы не иметь огромных жертв как среди мирного населения, так и среди военных. И происходит это без преждевременного уведомления Совета или императора. Город просто покидают, а затем отступают, отправляя посыльного с вестью. Покидают без спроса и без ведома. Это не позорный жест доброй воли, когда вдруг вокруг все разваливается и решают бежать, а попытка сохранить людские жизни и город, который, как предполагает начальство, они вернут очень скоро. На план, озвученный председателем Политического комитета и утвержденный императором, это влияет. Турецкий султан может счесть это за жертву и, вкусив крови, отказаться от переговоров. Глупые хищники именно так и поступают, а потом погибают от своих же идиотских решений. Запах крови лишает их разума. Императору многое приходится переносить на себе, если он действительно любит империю и народ, и Андрей последний месяц чувствует себя просто отвратительным образом. Еще и Антон со своими порывами выбивает почву из-под ног, и это, конечно, не радует совершенно. Вместо работы на благо государства он носится по табору, как будто бы не имеет иных дел, и забывает про то, что ему стоит заниматься научной деятельностью и развиваться в каком-то из предложенных ему направлений, раз империя не ложится ему на плечи в юном возрасте. Андрей не хочет, чтобы Антон, окончив основной курс учебы, забывал про образование. В конце концов, с приходом осени его ждут новые науки и процессы, к которым нужно подходить ответственно. Растят истинного императора. Не привыкать, но все-таки уровень стресса зашкаливает, и главный камердинер едва успевает менять и набивать курительные трубки. Андрей намного меньше спит либо вовсе не ложится. От последнего его тщательно отводит Велесский, зная, как плохо это сказывается на здоровье и разуме. К трубке он привыкает, потому что практически всегда находится при Андрее, который от нервозности много курит. Обеды из расписания пропадают, но всегда их ждут, и Велесский старается Андрея уговаривать на трапезы на природе, в любимом им саду. Обычно срабатывает. Но выглядит Андрей хуже, как будто бы стареет на глазах разом на три года. — Вот ты можешь мне объяснить, какой идиот это писал? — Порывисто откидываясь на спинку кресла, Андрей подталкивает по столу влево один из документов, края которого закатываются, говоря о том, что его совсем недавно достали из чехла и раскрыли. Не отреагировавший никак, Велесский молча отвлекается от чтения доклада члена Кабинета реформаторов, берет документ, вызвавший недовольство у Андрея, разворачивает его и пробегается глазами быстро, четко, словно читает три-четыре строки за мгновение. — Ты можешь разобраться с этим? — Да. Я разберусь. Легче согласиться сделать самому, чем объяснять человеку, как это сделать. Времени уйдет больше. Да и Велесскому жаль его, уставшего, посеревшего лицом и глазами, потому он готов делать едва ли не всю его работу. — Храни тебя Господь, — выдыхает Андрей вместе с дымом, берется за кипу докладов Совета и хмурится, оценивая их количество и время, которое придется потратить на просмотр, прочтение и ответы. Запланировано много, а концентрации никакой. На секунду Андрею хочется быть снова юным цесаревичем, но в сравнении все познается — лучше быть императором, но иметь подле себя любимого человека и оставаться свободным, чем быть цесаревичем, лишенным особенных забот, и жить худшую часть жизни. Задумчиво качнув головой, от чего кудрявые пряди дергаются, Андрей звонит в золотой, с драгоценностями и красной ленточкой колокольчик, стоящий на столе, и в кабинет входит камердинер, кланяясь и ожидая приказаний. — Найди мне Его Высочество. — Ваше Величество, Его Высочество просил его не беспокоить, уходя в сад. — Его Высочество может просить об этом хоть Господа Бога, но не меня. Я есть его отец и буду требовать его в любое мгновение жизни. Зови его. — Я схожу. — Велесский осторожно, сдвигая кресло назад, поднимается, указывает взглядом на дверь, прося камердинера выйти, и складывает ладони Андрею на плечи, встав позади него, за спинкой из кожи. — Лучше я его позову, чем камердинер, особенно с учетом его просьбы. Приведу его к тебе сам. — Мне вот любопытно, — накрывая чужие руки, сцепленные под подбородком в сугубо ласковом жесте, своей ладонью, Андрей втягивает из трубки воздух, становящийся дымом, и выдыхает в сторону от Велесского, — ты его покрываешь в чем-то? Что вы оба скрываете от меня? Алеш, ты знаешь, я не люблю, когда что-то делают за моей спиной. Согнувшись, Велесский с нежностью касается губами его виска, носом зарывается в волосы с мелькающей сединой и улыбается уголками губ, точно ему совсем немного смешно. — Ничего особенного, тебе не о чем беспокоиться, Andreas. — Приведи его сюда. Только не пропадай там на час, иначе я точно вас обоих заподозрю в чем-нибудь. Оперевшись локтем на подлокотник, Андрей разворачивается в кресле, несколько откидывает голову и принимает ласковый поцелуй от Велесского, кладя ладонь ему на затылок и пропуская сквозь пальцы в кольцах темно-русые волосы. Он прикрывает глаза, улыбается в поцелуй, отпуская ситуацию. Впрочем, нет ничего плохого в том, что он побудет один и поговорит с Антоном, когда его приведет Велесский.

***

Велесский подозревает, где может быть Антон и — главное — с кем. Если Андрей зациклен на кабинетских делах и поездках до Совета, на войне и проклятом турецком султане, которого проклинать уже устают оба, то Велесский всегда становится его глазами и ушами, наблюдая за окружением и не давая оступиться в этом деле. Пока Андрей открывает для всех спину, Велесский ее закрывает и судит о людях в окружении по поступкам в трудные для империи недели. Он отлично знает, что во дворце Арсений. Еще бы не знать — Антон посреди ночи выходил из дворца, встречал кого-то у ворот, а потом его личный конюшний ругался на непослушную лошадь (это Велесский лично слышал). Императорские лошади отличаются дисциплиной, а у Велесского очень развит анализ ситуации. Да и Антон вполне себе очевидно светится и пропадает, не имея возможности после объясниться. Очевидно, что Арсений во дворце. Конечно же, ошибаться может каждый, но не Велесский сейчас. Еще будучи за деревьями, скрывающими большую часть беседок, он слышит смех, разговоры и улыбается своей проницательности и счастью, которое Антон, вероятно испытывает. Он рад за него, безусловно рад, как рад любой понимающий счастье от любви. Замедлив шаг для того, чтобы дать им еще побыть вместе, Велесский ослабляет золотые пуговицы на черной жилетке, выпуская из петель, и совершенно случайно проводит параллели, раздумывая. Если память ему не отказывает, что очень вряд ли, то где-то в районе этих же беседок, только тогда в меньшем количестве и качестве, он встречался на чай с Андреем, приезжая из воронежского военного поселения, в самые первые месяцы их общения. Здесь они много что обсуждали, часто советовались, а однажды даже шуточно фехтовали друг с другом, поспорив из-за роли парламента в Турции. К слову, этот парламент уже разогнан как три года из-за противоречий с султаном, и в том споре прав остается все же Велесский, считавший, что парламент — кукла, которую скоро выбросят из окошка за ненадобностью. Так и случается. За деревьями затихают, но не от подозрений, и Велесский хмыкает, обходя высокую беседку кругом, потому его все еще не видят — боковые стороны беседки деревянные, закрытые, высокие, и практически невозможно слышать ничего, сидя вдалеке от единственного окна или единственной двери. Устройство, конечно, бредовое, потому что суть сада — наслаждать красотой глаза смотрящего. Арсений что-то шепчет Антону, и тот смеется так, как положено молодым людям, счастливым и довольным. Велесский думает о том, что у них может сложиться неплохая семья, если сгладить углы и дать Антону выбор того, с кем он проведет жизнь, ну или по крайней мере юность и молодость. А еще думает о том, что у них с Андреем мог бы быть ребенок. Эта мысль приходит из ниоткуда и уходит вникуда, но поражает и заставляет остановиться и выдохнуть, чтобы собраться с мыслями. Пускай без права на престол, фамилию и родовитость в будущем, но был бы. Было бы продолжение их любви, и эта мысль, естественно, приносит много неправильных сейчас чувств. Велесский думает не как государственный деятель, а как любящий мужчина, видящий перед собой молодую пару. Его не так задевает отсутствие клятвы перед Богом, как отсутствие ребенка, в котором одновременно не виноват никто и виноваты оба. И ему бы очень хотелось, несмотря на предостережения лейб-медиков, иметь ребенка от любимого мужчины. Ужасная бредовая мысль, которая не будет никогда продуктивной. Бетам и без того сложно забеременеть, выносить и родить. А после долгой службы, предполагающей любые погодные условия (в том числе и вхождение в воду при переходах зимой), самоотдачу и опасность, это будет практически невозможно. К тому же, Андрей в юности пил отвары для блокировки и ослабления гонов, чтобы с его-то количеством любовниц и любовников не было случайных, незапланированных наследников. У них это обсуждено и закрыто, но как же все-таки больно ему думать об этом в любой момент жизни. Особенно хорошая и уместная черта — уметь сделать вид, что все в полном порядке, потому Велесский уже через десяток секунд шуточно громко и резко стучит по доске возле распахнутой, широкой, в мелкую сеточку двери, пугая, и привлекает к себе внимание целующихся. Оба тут же отдергиваются друг от друга, делая вид, словно обсуждают тут философов, а не целуются, прячась от слуг, остающихся в двух десятках метров от них. — Арсений, здравствуй, — Велесский учтиво склоняет голову набок, приветствуя. — Украду у тебя Его Высочество? Арсений сдавленно и смущенно кивает, пряча глаза и блестящие розовым щеки, а Антон о чем-то просит его на ухо, приблизившись и коснувшись его чистого лба кудрями, и выходит из беседки, почти сбегая. — Тебя отец зовет. Он очень недоволен. — Мной? — Антон удивленно складывает брови на лбу, но идет за Велесским дальше, надеясь, что ни про Ивана Купала, ни про нахождение во дворце Арсения Андрею неизвестно. — Всем. Это краткое описание Андрея, которое единственное верное сейчас. Он недоволен всем происходящим вокруг, и ничего этого не изменит, даже Велесский со своим умением повлиять и успокоить. Может, он сейчас и утихомирит его пыл, но точно не больше. — Мне не нравится его нервозность, — замечает Антон, равняясь с Велесским, когда они оба выходят на широкую каменную дорогу и направляются ко дворцу, по понятным причинам преследуемые соединившимися в одну процессию слугами. — Все же это ужаснейшим образом скажется на его здоровье, а ведь ничего еще не кончено! — Именно поэтому не нужно его волновать еще больше. — Я не могу не быть с Арсением, Алексей Александрович, вы ведь меня понимаете. — Антон, мне трудно понять того, кто действует, несмотря на вред своему государству. Но мысль твоя мне ясна. — Велесский осматривает лицо Антона со снисходительной улыбкой и отворачивается к саду. — Ты хочешь быть с ним все время, я понимаю. — Да разве вы сами не хотите быть с отцом и в ночи, и во дне, чтобы все рядом, вместе? Говоря это, Антон по привычке понижает голос, приближается к Велесскому и без какой-либо мысли берет его под руку, чтобы сблизиться засчет этого и повести истинно-искреннюю беседу. — Хочу, но это не вредит империи, даже наоборот. — Велесский, опять отвлекаясь от сада и спокойно предоставляя локоть Антону, бросает короткий взгляд на пустое распахнутое окно в императорский кабинет и вздыхает. — Именно поэтому мы не венчаны, и ты это знаешь. — Но вы ведь любите его, — замечает Антон, но ответа не получает, а потому продолжает говорить и с толикой сожаления посматривает на чужое лицо, чтобы улавливать любую смену эмоций. — Вы бы хотели обвенчаться с отцом? Вопрос в лоб, и Велесский не понимает, откуда он вообще берется у Антона. Это уж точно не его дело, в первую очередь, а во вторую — говорить об этом не хочется, чтобы не сильно мечтать. — Алексей Александрович? — Хотел бы. — Если Антон спрашивает, то почему бы не ответить честно? — Но это не играет никакой роли и не изменяет ситуации. Знаешь, Антон, нужно уметь понимать своего партнера и принимать его, иначе дальше полугода вы никуда не уедете, хоть десяток запрягай. Я принимаю требования твоего отца, которые он видит важными, потому что я не могу воспрепятствовать деятельности императора и повредить империи. Я счастлив. Он счастлив. Нам не обязательна клятва перед Богом, чтобы любить друг друга. Этого достаточно, разве ты так не думаешь? — Но можно идти дальше! Велесский качает головой, в очередной раз не уясняя, почему Антону так не хочется понять несколько истин, стоящих препятствием к их браку. Во-первых, будет много вопросов к предвзятости решения над Анной Федоровной. А этого и без венчания достаточно. Во-вторых, могут появиться обвинения в том, что Велесский метит на место императора после его смерти. В-третьих, им не дадут жизни. Остается молчать, скрываться и таить. — Ты предлагаешь мне пойти и попросить твоего отца повезти меня под венец или что? Антон, я так рад, что тебе еще не пришлось сталкиваться с громадным общественным давлением и осуждением, пусть тебя это обойдет стороной, — не отпуская его руки, но уже порываясь сделать это, замечает Велесский и с приподнятой в недовольстве бровью осматривает юное лицо Антона. — На меня и главенство моего слова давно косятся в Совете, подозревая в том, что я могу в один момент начать играть против интересов империи, хотя империя — не меньшая моя любимица. Если в сравнении, то, конечно... — Я люблю Арсения и, наверное, готов поз... — Антон прерывает его, посчитав, что он не продолжит говорить, а выходит именно так, как выходит. — Молчи. Велесский останавливает его поток слов, останавливаясь резко и безапелляционно, а затем продолжает идти вперед уже быстрее. — Не давай обещаний, если чувствуешь неуверенность, потом пожалеешь. Я понимаю тебя, твои чувства, но давай обойдемся без этого при отце? Я боюсь за его состояние, если ты выдашь ему подобное. Его прямо в кабинете и хватит удар. Этого хочешь? Как будто Антону лет десять и он отвечает что-то преподавателю, сейчас его отчитывающего, он кивает несколько раз, убеждая себя в сказанном, и замедляется. Нет, он не боится идти к отцу, просто чувствует некоторую неуверенность. — А Арсений? Он же может остаться во дворце? — Может, если вы тщательно будете скрывать его присутствие. — Не то чтобы Велесский имеет право распоряжаться тем, кто остается в стенах дворца, но сейчас он ответственен за многое, в том числе и за то, в каком настроении будет пребывать Андрей при принятии решений. Да и вряд ли в такое трудное для империи время необходимо говорить о каждом госте, особенно, если этот гость не имеет — пока что — никакого отношения к императору и не посещает его, верно? Мало ли кто и к кому приезжает. В Андреевском постоянно движение, гости, и оттого неудивительно, что не все они к Андрею. — Алексей Александрович, что я бы делал без вас? — Не ездил бы по таборам. — Он всего лишь шутит. В полном молчании они проходят через боковую каменную дорогу, оказываются на центральной, и Велесский машинально кидает взгляд на главный подъезд ко дворцу, вытянувшийся на десятки метров и открывающий высокий витый железный забор с выделанным гербом над воротами. От главного входа во дворец до этих ворот раскидывается идеально подстриженный газон, растут массивные деревья, играющие только эстетическую роль. Над гербом на воротах трепещет трехцветный флаг, вздрагивая, как от морского ветра, и развеваясь так красиво и знаменательно, что Велесский уверен в стойкости своей страны. Невзрачные швейцары и камер-казаки стоят по периметру, скрываемые тенью. Когда мимо них проходят Велесский и Антон, направляясь ко дворцу, они верно кланяются, хотя их игнорируют (если бы они кланялись всем слугам, то шеи бы быстро отказывали, а головы превращались в трюфеля). — Алексей Александрович, — Антон его зовет, опасаясь, что тот из-за своих мыслей просто не услышит дальнейшего вопроса, и, поймав на себе светлый взгляд его темных глаз, продолжает: — Посоветуйте мне, пожалуйста. Арсений меня может опасаться как омега альфы? — Отчего такой вопрос? — Мы говорили с ним, и он попросил повременить с полным переездом, хотя я и поклялся ему в том, что никогда не ограничу его свободу. Никогда, Алексей Александрович, такое слово ведь не бросают на ветер, я знаю, оттого так уверен. — Твой отец самолично снесет наши головы, если ты на постоянную жизнь перевезешь сюда Арсения, понимаешь это? — Антон молчит, ступая на лестницу ко входу во дворец, и Велесский несколько замедляется, чтобы улучить еще времени, не отнимая своей руки у него. — И чем же ты поклялся, позволишь узнать? Антон мнется, потому что не уверен, что его ответ приведет хоть кого-то в восторг, не то что Велесского. Его разочаровывать не хочется — вероятно, в случае непредвиденном он будет винить себя, разрешившего, допустившего, сокрывшего. — Сказал, что я буду ужасным императором за всю историю России, если не сдержу данного слова и не добьюсь нам с ним любви. Понимаете? — Антону важно обращаться к нему вопросами, чтобы сократить душевное расстояние между ними в момент личной беседы. — Ты говоришь очень громкие слова, Антон, очень громкие, мне становится боязно за тебя. Ты ведь будущий император, ты должен обдумать свои клятвы, прежде чем дать их. Скажешь народу, что из-за погодных условий всем сельскохозяйственным работникам будут выплаты для возможности пережить зиму, а тебе не позволит этого Финансовый комитет, потому что тогда, к примеру, пострадают военные и их подготовка. — Пару секунд он выразительно глядит на Антона, но говорить ему не дает. — И что тогда? Антон, что тогда? Ты в глазах народа станешь лжецом, кто бы тебе эту власть ни отдал. Всегда тщательно подбирай выражения и не старайся сделать заявление громче, чтобы уж наверняка поверили. Равняйся на отца, у тебя ведь пример такой перед глазами, Антон. Да, он, может быть, тоже ошибается, но хотя бы не ведет себя так опрометчиво, как ты. Сравнивая в настоящем времени, Велесский ошибается — говорить необходимо про молодого Андрея, когда он был точно таким же, как Антон сейчас, а не сравнивать взрослого, состоявшегося мужчину с юношей в период первой любви. Неизвестно, как бы Андрей себя вел, если бы раньше встретил настоящую любовь, ведь любовницы и любовники были ради ощущения независимости, свободы выбора, здоровья тела, но никак не ради поиска чистого чувства. — Арсений — это не империя. Швейцары распахивают перед ними двери, отвешивая низкий поклон, и они входят внутрь ровным единым шагом, направляясь к лестнице на второй этаж, к императорскому кабинету. Антон, несмотря на словесное столкновение, держит Велесского под руку так же красиво, как обыкновенно держит Арсения при прогулках. Но здесь-то искренняя любовь к светлому образу честнейшего и сильного человека, на которого Антон хочет быть похожим в будущем. — В любом случае, Антон, тебе необходимо сохранять холодную голову. — Звучит смешно, учитывая то, что иногда ее не может сохранить даже Андрей. — Про Арсения отцу не говори ничего. Пока что. Необходимо обдумать и понять, как лучше преподнести его нахождение здесь, но я не думаю, что твой отец наотрез откажет. — А если узнает заранее? — Значит, нам придется все ему объяснять вдвоем. Велесский подмигивает ему с шуточным заговорщичеством, улыбается и, скользя свободной ладонью по вычищенным белоснежным перилам, продолжает идти вверх. — Если мы с Арсением обвенчаемся раньше вас, то это будет ирония Господня, — замечает Антон и под пристальным взглядом обернувшегося на него Велесского пожимает плечами. — Я просто сказал, Алексей Александрович. — С чего ты взял, — проходя мимо швейцаров, стоящих у каждой двери, Велесский понижает голос и с претензией приподнимает бровь, смотря на Антона убийственным взглядом, — что мы с твоим отцом когда-то обвенчаемся? У тебя это жизненная цель или тебе просто нравится говорить подобное? Я ненавижу, когда эта тема поднимается нарочно, Антон. — Я просто вас сердечно люблю, что вы? — хохочет Антон, надеясь сгладить напряжение и недовольство и пробегаясь взглядом по висящей на ближней стене картине военного сражения где-то на границах России и Турции. — Увидим, Алексей Александрович. — Прекрати, — Велесский одергивает его, потому что не хочет обнадеживать себя и верить в практически несбыточную мечту, и руку его выпускает, закладывая обе свои себе за спину. Глупость какая-то, думает он, двенадцать лет ни слова об этом не было, а тут вдруг что-то изменится. Вряд ли. Еще и Антон так на этом настаивает в разговорах — точно не сбудется. Они идут по коридорам, украшенным коврами, столиками на тонких ножках, цветами в высоких вазах, роскошными обоями, картинами сражений, пейзажами, лепниной на потолках, и внимания на все это не обращают. Антон опасливо посматривает на молчащего Велесского, а тот, в свою очередь, думает над тем, откуда он взял эти мысли про их венчание. Швейцары у дверей императорского кабинета не успевают открыть перед ними двери, им не хватает их великолепной реакции, потому что Велесский вполне легко и порывисто распахивает их сам, разозленный своими внутренними метаниями, мечтами и желаниями. Антону понятны его эмоции — хочется убежать от волнующей все внутри темы и больше не возвращаться, — и он медленным, настороженным шагом входит следом, чуть улыбаясь Андрею. — Papa, — кивает Антон в приветствии и садится в кресло пред кофейным столиком, куда указывает взмахом ладони Андрей. — О чем будем говорить? Антон научен заранее прощупывать почву, чтобы знать, что отвечать, и понимать, как лучше всего действовать. Пока он наблюдает за Андреем, стараясь считать эмоции, Велесский останавливается у кофейного столика, откупоривает бутылку с вином, наливает в один золотой стоящий на столе кубок, осматривает непонимающего перемену Андрея и стушевавшегося под взглядом Антона, затем выпивает за раз, ставит со стуком кубок обратно на стол и садится на диван, к Андрею. Несмотря на то, что Велесский сейчас выглядит как человек, который выпил бы и коньяка прямо сейчас, не поморщившись, Андрей берет со стола бумагу, уже вытащенную из кожаного чехла, и передает ему: — Это от Кабинета реформаторов принесли. Этого мне недостаточно, — замечает он, вчитываясь, и пальцем касается не понравившейся ему строки. — Обсудим это после, сейчас нужно поговорить семейно. Видимо, того, чего, по словам Андрея, недостаточно, Велесский добивался очень долго, раз он сейчас едва сдерживается от выражения недовольства словесно, закатывает глаза и молча кивает, собирая бумагу и вкладывая ее обратно в чехол, оставленный на столе. Мало, все мало, а то, что реформаторы и без того волнуются за последствия этих изменений, — это ничего, думает он. Сдерживая нервную улыбку, Антон кивает и после того, как Андрей первым берется за чашечку чая, приступает к чаепитию. Велесский к чаю не прикасается. А Антону бы, конечно, чаевничать с Арсением, оставленным в беседке, но он уважает своего отца и, в целом, не может отказать от разговора. — Мы все это обсуждали уже, но вопросы у меня остаются, и я хочу их разрешения. Ты, Антон, обещал мне заняться научной деятельностью помимо дальнейшего высшего обучения. В Московском Государственном Университете я провел должностные изменения, назначил на ректорскую должность Его Сиятельство Павла Петровича Вернандского, потому я хочу, чтобы ты проявил некоторый интерес и обсудил с ним свою возможную деятельность. Скоро я взращу количество высших учебных заведений, чтобы все больше людей могли обучаться, и тогда тебе придется принимать участие в их открытиях. Как раз исполнишь свое желание поездить по российским городам, а заодно проверишь, не врут ли мне в Региональных комитетах. Я создам Всероссийскую Университетскую Комиссию и назначу тебя ее членом на первое время, чтобы ты мог найти занятие по душе. У тебя прекрасная возможность устроить себя в обществе, где ты будешь не только цесаревичем и наследником престола, но и членом Всероссийской Университетской Комиссии. Это не просьба, это требование. — И когда это все случится? — Ближе к ноябрю. Война помешала моим планам начать новый учебный год с открытия университетов, — хмыкает Андрей, — впрочем, это не так важно, как отстаивание границ. — Павел Петрович будет во Всероссийской Университетской Комиссии? — Несомненно, я же тебе сказал — я назначил его ректором. — А кто будет отслеживать деятельность на честность и справедливость? Вы? Андрей кивает, затем склоняет голову к плечу и ждет объяснения вопроса, потому что ему, на самом деле, не понятно, имеет ли значение наблюдающий за деятельностью. — Просто хочу всегда рассчитывать на то, что вы у меня за спиной. — Лжешь, — замечает Андрей, улыбаясь по-отцовски тепло и наблюдая за тем, как Антон хмуро оглядывает его в ответ. — У тебя другой мотив. Неоднозначно качнув головой, Антон уводит взгляд куда-то в окно, поджимает губы — ну вот каким образом его так легко читает отец? — И выдает себя, коротко постучав пальцами по чашке и открыв свое волнение. У него есть мысли, что его пытаются занять лишь ради прекращения любой другой негосударственной деятельности, хотя обсуждение этого вопроса ведется давно. Возможно, Антон плетет дурные размышления, видя то, чего нет, но ему все равно становится некомфортно от мысли, что отец хочет ограничить его жизнь вдруг подвернувшейся университетской работой. Наука Антону нравится, но не так, чтобы посвятить ей молодость, хотя, конечно, перспектива частых балов и выездов лишь в Совет и табор тоже не является пределом его мечтаний. А попытка отправить Антона в поездку по России выглядит как желание отодвинуть другие дела, ограничивающиеся Москвой. Например, дела табора. Он обязательно обдумает все еще раз и только тогда, как советует Велесский, придет со сформировавшейся мыслью и догадкой, чтобы выглядеть основательнее. — Только университетской деятельностью ограничивается наш разговор? — Ты куда-то спешишь? — с усмешкой хищника уточняет Андрей, не отводя взгляда от Антона. — Разве есть дела важнее, чем разговор со мной? Антон выдыхает сквозь зубы, отрицательно качает головой и в некотором спасительном взгляде обращается к Велесскому. Но тот бездумно смотрит в сторону картин, повешенных на противоположной стене, сцепив ладони на колене, и разговор, кажется, не слушает. Зря Антон затевает с ним разговор про венчания, когда так нужна его поддержка. — И да, ты прав, вопросов, поставленных на обсуждение, два. Первый мы, как я вижу, обсудили. — Антон, правда, не соглашается еще ни на что, но его и не спрашивают, судя по тону и обстоятельственности. — А второй заключается в том, что мне вчера доставили некоторые любопытные списки, которые я намереваюсь обсудить. Отставив чашку, Андрей тянется к придиванному крошечному столику, на который можно складывать записи или который можно использовать для подставки под рабочий процесс, и Велесский, выпавший тут же из задумчивости, молча прослеживает его движение, едва заметно подавшись вперед корпусом. На этом столике лежит тонкая книга со вложениями. Книга, которую обычно приносят тем, кто ищет супруга или супругу среди известных родов ведущих стран. Чтобы не раздувать потухающий костер ссоры и спора, Велесский, стараясь скрыть эмоции, подается в сторону, перехватывает руку Андрея и под его удивленным взглядом приподнимается к его уху. Антон молча, с некоторым стыдом наблюдает, не видя из-за подлокотника дивана того, за чем потянулся Андрей, и впоследствии не слышит, о чем так активно и протестующе шепчет Велесский, опустивший чужую руку и держащийся уже за ближний к нему локоть, как будто в попытке остановить и предостеречь. Напрягая слух, Антон слышит только обрывки и, кажется, довольствуется ими, потому что из «я тебя прошу, не делай этого сейчас» и «Андрей, давай сначала обсудим это сами», собранных едва ли не по звукам, можно попытаться сложить полную картину, если очень постараться. — Это возьмешь, — Андрей указывает взглядом на книгу, а затем поднимает глаза на Антона, обозначая, что обращается к нему, — и посмотришь. Ничего от тебя не требую, но заняться этим стоит уже сейчас. Без торопливости. Вздохнув, Велесский разочарованно-устало качает головой, сжимает его локоть в порыве эмоций, а затем ласково пробегается пальцами по случившимся складкам на ткани в извинительном жесте. — Если ты хочешь вести беседу со мной как взрослый мужчина, то будь добр поступать так, как поступают взрослые мужчины, — подытоживает Андрей, затем, несмотря на хватку пальцев на своем локте, поднимается с дивана и уходит к столу. — Желательно заняться своим становлением прямо сейчас, Антон. Это жирный намек, во-первых, на то, что разговор не продолжится, а во-вторых, на то, что Андрей остался недоволен — остается только гадать недоволен тем, что сказал Антон, или тем, что сказал Велесский, останавливая его. Когда Антон, благодаря за беседу и кивая в знак прощания, поднимается, Велесский переходит за Андреем к столу, опирается бедрами на него, складывает руки на груди и взглядом указывает на книгу, когда ловит взор Антона на себе. Тот молча и бесшумно оказывается у придиванного столика, и его брови взлетают вверх. Он знает подобные книги, хочет возразить, но под строгим, горящим взглядом Велесского только закусывает щеку изнутри, забирает это бесполезное чтиво и выходит ровным шагом вон. От хлопка дверьми его сдерживают лишь швейцары, которые, стоя снаружи, раскрывают двери, когда чувствуют давление на них изнутри. Они видят его настроение, потому двери до последнего мгновения контролируют, надеясь избежать недовольного взгляда то ли от Андрея, то ли от Антона.

***

Игральные комнаты представляют собой помещения на третьем этаже, под самой крышей, но от того не менее возвышающиеся. Их по счету менее пятнадцати, а некоторые из них пусты и не имеют при себе никакого обозначения. Комнаты для зимних уроков фехтования разными стилями, шахматные, столярные для познавания и развлечения, карточные, меньше всего нравящиеся Андрею, залы для обучения стрельбе по мишеням в условиях ветреной и холодной погоды и, наконец, бильярдные. Стены привычно украшены или атрибутикой, или книгами с правилами и занимательными историями со всего света, или картинами — портретами, пейзажами и натюрмортами. На полах постелены мягкие ковры, если то допускают правила. В случае, когда игра требует жесткого пола, ковров в помещении не находится. В каждой комнате или каждом зале имеются диваны с подушками разных размеров, столы для чаепития и оттоманки при дверях, куда разрешается садиться обслуживающим игру в минуты ненадобности и непричастности к действиям. В любимом Андреем бильярдном зале расположены несколько столов для разных видов игры, установки для незанятых киев, вытянутые округлые чехлы для шаров и все то, что обычно занимает часть игрового зала. Заведующий игрой выпровожден за дверь, чтобы не мешать идущим разговорам и не напрягать своим присутствием. Занят стол, расположенный в самом центре зала, для игры в пул, разновидности бильярда, где шары необходимо загнать в лузы. За окном вечереет, потому жара больше не душит. Погода к вечеру всегда улучшается. Шторы, поддаваемые ветром вперед, покачиваются и мягким шелестом напоминают о себе. Пол под шагами изредка тихо хрустит. — И все-таки мне кажется, что вы скрываете от меня что-то. Антон слишком подозрителен в последнее время, а ты, — Андрей ударяет по битку концом кия, прослеживает взглядом то, как он ударяет по одному шару, который цепляет другой, провожает взглядом два шара в лузу и расправляется, выходя из игровой позы, — несколько настораживаешь меня. — Чем же? Велесский меняет положение, не отрывая взгляда от Андрея, и несколько опускается, устраивая кий на большом пальце и с прищуром оглядывая свои игральные шары. Об игре он, конечно же, мало думает. Ему после вина — а после ухода Антона ему приносят еще бутылку, чтобы холодная была, и он пьет ее в одиночку, пока разбирается с документами вместе с Андреем — по-хорошему дурно. Мысли мешаются, путаются, сбиваются, и он особенно не зацикливается ни на какой, при том не переставая что-то перебирать в разуме. Легче всего упиться в конец сегодня и лечь спать, чтобы точно ничего не придумать себе, но Андрею хочется играть в бильярд, а Велесский не любит ему отказывать в таких мелочах (да и на вине он настаивает при том, что хочет коньяка или настоянной дорогой водки). — Тем, что слишком защищаешь Антона и пытаешься уверить меня в том, что ему стоит самому выбирать супруга. Или супругу, не так важно, — он останавливается возле стола с бокалами и отпивает вина из своего, замечая, как покрывающее его золото поблескивает от горения свечей в канделябрах и люстре. — Ты от меня что-то скрываешь? Мне кажется, самое время поделиться, Алеш. — Не говори под руку. Когда Андрей хмыкает и все же замолкает, Велесский ударяет по битку, который толкает шар вблизи, красиво останавливается, но не отправляет его в лузу в дальнейшем. — Вот будешь говорить мне под руку, так всегда будет, — шутливо замечает он, отходя и все еще надеясь, что Андрей переключится с обсуждения Антона на что-нибудь иное. — Не уходи от ответа. Вера Велесскому безгранична и крепка, но Андрей любит докапываться до истины и узнавать то, что от него почему-то пытаются скрыть. Даже если там совершенный пустяк. Особенно, если это что-то скрывается Велесским. — Я ничего не скрываю от тебя, — коротко, но недостаточно. Лицо Андрея, ясное и светлое до момента, приобретает черты усталости и малой доли сна за последние недели, и сейчас на нем отражается все непонимание происходящего. Ему не нравится, когда кто-то, а тем более Велесский, что-то таит. Это, в первую очередь, вызывает желание разобраться, а во вторую, порождает беспочвенные домыслы. Помедлив подходить к столу и браться за удар, Андрей отставляет бокал мадеры, с приподнятой бровью рассматривает лицо Велесского, стоящего в метре от него, и поднимает кий, выставляя его параллельно полу. Жесткий конец касается сначала золотых пуговиц на жилете, затем утыкается в грудь, в район сердца, скользит выше по ключицам, щекочет кожу яремной впадины, поднимается до подбородка и слабо ударяет по нему снизу, заставляя поднять голову и смотреть ровно в глаза без возможности отвести взгляд. Велесский молчит, не двигается и глядит в ожидании дальнейших действий. Кожу совсем немного печет, но он не обращает внимания ни на что, кроме глубоких зеленых глаз напротив. — Что ты скрываешь? — И добавляет, когда Велесский не выдерживает его тяжелого взгляда: — Schau in meine Augen. — Говорю же: ничего. — Поднимает глаза и вспыхивает, но тут же затухает, когда конец кия гладит щеку. — Как угодно. Андрей отдергивает от него кий, подходит к игральному столу с удобной сейчас стороны, присматривается к расположению шаров и опускается, подставляя большой палец под кий и мягко толкая биток в два шара, расположенных рядом друг с другом. Он даже не думает, как поступить, просто ударяет по битку по правилам и надеется. Оба шара, получившие удар битком, разлетаются в разные стороны и исчезают в двух его лузах. Мастерство не пропить и не потерять от эмоциональности. Мастерство достигается только игрой с более сильным противником, а лучше его покойного отца никто в России в бильярд не играл. — Это не моя тайна, — признается с сожалением и извинением Велесский. Хмыкая, Андрей качает головой, отставляет кий, оперев его на игральный стол и уткнув в ковер, и снова пьет. — Чья же? — Когда бокал со слабым стуком возвращается на столик, расстояние между ними начинает сокращаться с неумолимой скоростью, а Велесский не делает попыток прекратить это движение и убирает кий следом, подозревая, что ему он не понадобится в ближайший десяток минут. — Какого толку твоя тайна? — Любовная, но она не моя, я не могу ей распоряжаться, меня просили сохранить эту тайну до поры до времени. — Любовная... Интересно. Я знаю этого героя-любовника? Ну или эту героиню-любовницу? Андрей останавливается почти вплотную, и Велесский запрокидывает голову, чтобы не потерять связь взглядов, и промаргивается — очень не вовремя в голову ударяет все выпитое за сегодня вино. — Знаешь... — Больше он ничего не скажет. — К нам — в плане к нашим чувствам — это не имеет никакой важности. Ты скоро сам узнаешь все, а пока... Остановившись на полуслове, Велесский опускает ладони ему на грудь, придвигается, уничтожая расстояние между ними, и врезается в его губы поцелуем, заставляя опешить и передать обыденное превосходство. Его руки скользят вверх: одна поднимается до щеки, а другая захватывает затылок и не дает отодвинуться, в то же время направляя. Едва кудрявые волосы на затылке он стискивает пальцами, проникает глубже в пудреную прическу. Оторопевший, удивленный, Андрей только кладет ладони ему на пояс и без желания причинить боль сжимает бока сквозь ткань рубашки — жилетка приподнята им и уже не мешает. В порыве Велесский прикусывает ему губу, отстраняется, продолжая удерживать его щеку ладонью, и коротко целует снова, всего на мгновение, но когда к нему тянутся за продолжением, он с усмешкой смазывает большим пальцем выступившую на чужой губе кровь, оставляя влажно-розовый след ниже уголка, и предупреждает поцелуй. — Издеваешься надо мной, да? — Быть может. — Ты хранишь мое спокойствие изо дня в день, но, видит Бог, сейчас ты выводишь меня из себя. Я бы... Продолжения ждать не нужно — Андрей рывком подается вперед, целует его с еще большим напором, перехватывает всякое главенство в поцелуе — и в империи, и в любви он главный — и одной рукой слепо выталкивает золотые прохладные пуговицы из петель, чтобы снять с него жилет и не дразниться, видя его. — Расскажи, — превозмогая желание продолжать и вдыхая воздуха полные легкие, Велесский облизывает губы, когда отстраняется, и встряхивает головой, чтобы не мешались волосы, — что бы ты сделал. А я послушаю. In Worten bist du mutig... В вдруг загремевшей полной тишине слышится обессиленный вздох, но совсем скоро он теряется, стоит им продолжить поцелуи. — Я ненавижу себя за то, — опять отстранившись, Андрей обхватывает пальцами одной ладони его подбородок, сжимает до известного одному ему предела, средним пальцем давит, и Велесский несколько откидывает голову, позволяя касаться грубеющей и чуть загорелой кожи, — как люблю тебя. Ты невозможен, но я сгораю. И сейчас стоит тебя bestrafen за сокрытие важной информации, но я не могу, так уж люблю. Господь даст нам не сгореть, так ведь? — Не упоминай имя Господа всуе. Велесский почти смеется, так уж ему нравятся приподнятые в момент брови Андрея и недоумение, граничащее с лаской и непониманием, отразившееся на его лице. А еще Велесскому смешно от того, как точно бьет Андрей, сам того не подразумевая. Весь день Велесский мучается от мысли про венчание, про Бога, а Андрей так легко и незамысловато попадает в точку. Невозможный, просто невозможный, думает Андрей, смахивая с его лба упавшую прядь и зарываясь пальцами свободной ладони в волосы на затылке. У него, если так посудить, желание касаться возрастает до предела, выжигает где-то на сердце ласково звучащее имя, а проблемы, до того роем летающие над его головой с жаждой крови, испаряются и растворяются в том множестве любовных чувств, которые он сейчас испытывает. Сколько бы ни было у него партнеров и партнерш до встречи с Велесским, ни к кому он не чувствовал такой всепоглощающей страсти и любви, которая сейчас имеет возможность просто-напросто уничтожить его изнутри. И Андрей, будь простым дворянином, был бы рад сгореть от чувств и узнать, насколько это больно. Но он император, оттого не может позволить себе такой юношеской опрометчивости, хотя были же в истории случаи, когда влюбленный в кого-то неподходящего ему король убивал себя ядом вместе с этим неподходящим по положению человеком. Этого не хочется, конечно. Андрей хотел бы жить вечно, если бы мог избавиться от забот и просто любить Велесского бесконечное количество дней. А еще, как и полагает императору, чтобы узнать, как ведут себя в дальнейшем с Россией турки.

***

Зарываясь пятерней в свои взмокшие, от того кудрящиеся еще больше, и взъерошенные волосы, Андрей с любовью рассматривает ровную обнаженную спину — с парой маленьких шрамов, остающихся напоминанием о военной службе, — сидящего на кровати Велесского, который укрыт лишь по пояс легким летним одеялом, и склоняет голову в сторону, на отлично взбитую подушку, словно это поменяет ракурс и позволит наслаждаться еще больше прежнего. У него самого нет стремления к движению, хочется только остаться в кровати до утра, а Велесский встряхивает волосами, прочесывает их пальцами, укладывая назад, и пробегается легкими ласковыми касаниями по своим плечам, точно ему холодно или одиноко. Но ни холодно, ни одиноко быть не может априори. — Алеш, вернись ко мне, — полушепотом, но точно не громко, в полную силу голоса. — Alexis. От того, как Велесский увлечен размышлениями, он не сразу реагирует и с десятка три секунд молчит, бездействуя, словно ему наплевать. Но, на самом деле, ему как раз-таки не наплевать — его проклятье в том, что постоянная рациональность и холодность в государственных делах могут в один момент вдруг смениться на эмоциональность и яркость, громкость и необдуманность. Так случается редко, но бьет обыкновенно метко. Велесскому жаль, что он чувствует это сейчас, после прекрасно прошедшего занятия любовью. Его как любого любовника накрывает мыслью, что он здесь не по праву, что такая жизнь отвратительна, что ему хочется хотя бы божественного признания, что уж говорить о людском. Велесский сейчас обнимает себя руками от того, что больше не знает, как себе помочь. Высказывать все свои трагические любовные размышления не хочется не от недостатка доверия, а от того, что Андрей и без этого устает, выматывается и надеется на тихую спокойную ночь после тяжелого дня. И Велесский, вопреки всему, готов ее ему дать. В ущерб себе. В конце концов, он знал, на что шел, на что соглашался, а спустя время сделку уже не переменить — любовную, но сделку же. Да и переменять ничего не хочется — вдруг Андрей вспылит, откажется ото всего вовсе, посчитав, что его опасения за империю и народ были растоптаны в труху такой поднятой темой? А Велесский, весь из себя независимый, свободный от пересудов, от мнений и стереотипов, действительно боится, что его альфа может оставить его. И что тогда? Мысль совсем не про материальное благополучие и положение в обществе (как известно, ни одна любовница и ни один любовник Андрея по жизни ничем не обделены в этом плане, он давал им достаточно для молчания и хорошей жизни). Велесский не знает, что делать с этой проклятой мыслью про венчание, которого хочется до тряски в руках. Что будет, если он когда-то сорвется, выскажется спьяну так откровенно, что Андрей — а он эмоциональный, вспыльчивый до безумства, раздраженный войной и способный отрывать, не подумав ни о чем прежде, — позволит себе с легкостью от него отказаться? Быть такого, наверно, не может... Но, думает Велесский, чисто в теории, такое возможно — и тогда ему лучше будет либо героически погибнуть в боях с турками, либо принять яд, потому что жизни другой он не видит и видеть не хочет. Его разум и положение совершенно независимо. А сердце — нет. Это тревожит. Велесский молчит и ни в чем не собирается признаваться, чтобы не потерять Андрея. Лучше вечно холостым, бездетным, но с ним. — Alexis? Несмотря на все эти размышления, Андрея все равно слышат. Не медля Велесский смаргивает со взгляда отстраненность и пелену вселенской печали, откидывается в подушки, переворачивается на живот и опирается подбородком на свою подставленную ладонь, почти утыкаясь носом в чужую успокоенно двигающуюся грудь. Волосы лезут ему в лицо, выбиваясь и не желая оставаться в уложенном назад состоянии. Впрочем, мысли в таком же беспорядке. Они смотрят друг на друга несколько секунд, затем Велесский все-таки укладывается щекой на его плечо, стремясь предупредить слезы на щеках и их заметность, обхватывает руками его пояс под покрывалом и замирает в молчании, согреваясь. Ему — несомненно — хорошо сейчас. Может быть, стоит объяснить свое поведение, открыть свои мысли, но Велесский боится быть отторгнутым и непонятным, боится потерять единственного человека в своей жизни, которого он любит больше себя и за которого готов умереть, не раздумывая. Но как же хорошо отпускать историческую ценность в ночи и доверяться той мысли, что их жизнь может иметь и любовную составляющую, а, учитывая то, что они друг друга нашли, даже должна иметь! Любящие люди просто обязаны любить друг друга до последних вздохов, иначе для чего создан этот грязный и злой мир, ежедневно разочаровывающий всех? — Перед тем, — Велесский кладет ладонь ему на ребра, где сердце, и вслушивается в мерные удары, — как мы уснем, я хочу попросить тебя. Андрей, пожалуйста, не заставляй Антона страдать. Он у тебя совсем чувствительный сейчас. Вы разные. Если ты, mein stärkster Mann, в его годы справился, то он не сможет, я чувствую. Пускай он наслаждается тем, как свободен, как прекрасен мир вокруг него, пока он еще может. Сохрани ему юность, Андрей. Я беспокоюсь за него так же, как и ты: он мне почти сын, ты знаешь об этом. Я люблю его так, как любил бы нашего с тобой ребенка. — Он закусывает губу, заставляя себя замолчать, пока просьба не перешла в выливание ощущений и чувств. — И что, оставлять ему возможность herumtreiben по табору? — Когда Велесский не отвечает на вопрос, Андрей повторяет уже настойчивее: — Алеш, что мне делать с этими его коленцами? Сегодня он хочет табор, а завтра привезет сюда турок, скажет, что тоже хочет. Что ж, мне ему потворствовать? — Oh mein Gott... Велесский морщится, точно ему дали съесть целый лимон за раз, хочет подняться с груди Андрея и перелечь на свою подушку, но тот надавливает ему на поясницу, оставляя подле себя, и цокает языком более чем показушно, требуя объяснений и ответов. Такого Андрея может вынести только действительно любящий человек или слуга, которому некуда деваться. — При чем здесь турки, mein lieber? — Как же я не хочу обсуждать каких-то там турок на нашем брачном ложе, — недовольно вздохнув, Андрей ерошит ему волосы одной ладонью, затем хмурится своим мыслям и заканчивает, отрубая: — Пускай ездит куда хочет, Господи прости. Все. Не хочу говорить об этом. Sei still. Если бы не привычность такого импульсивного поступка Андрея, то Велесский бы закатил глаза. Но он только целует его в уголок губ, приподнявшись, а затем вновь устраивается на его груди и сразу же закрывает глаза, мечтая тут же уснуть.

***

Речи переведены с турецкого языка. — Дражайший султан, Вы обязаны понимать, что турецкая армия все менее и менее способна к завоеваниям и осада Ставрополя, — великий визирь произносит название с очевидным акцентом, давится буквами и звуками, но трусливо-покорно продолжает: — Принесла бы нам массовые потери и оружия, и людей, если бы его не сдали без особенного боя. Еще месяц войны — и солдаты перестанут понимать, за что они сражаются, раз уже достигли намеченного Вами Ставрополя. Вам нужно соглашаться с мирными переговорами, с которыми прибыл российский посол. Выигравший всегда диктует правила проигравшему, потому все завоеванные территории после переговоров останутся нашими навсегда. Навека останутся нашими, вы в это искренно веруете. И предки Ваши гордились бы Вами! Вглубь России армия не пройдет, отрезанная от самых основных путей пополнения продовольствия, так еще и города брать не получится — их будут сжигать и покидать быстрее, чем наши верные воины к ним подойдут. Пепелища нам не интересны. Лучше накопить сил и бросить их через пару годков на продолжение войны. Возьмем Москву, столицу этой дрянной империи, все так? А предложенный русскими договор — формальность, которую Вы можете нарушить, и Аллах на Вас не возгневается, ведь Вы делаете историю и работаете на благо Турции. Турция, о Аллах, с вами стала великой. — А если их император решит вернуть земли, ставшие нашими? — Не решится, у них уничтожена часть флота, бесчисленное количество солдат, как бы не грянула революция! И помыслы есть, что готовится что-то против этого труса! Вы же понимаете, таких, как он, убивают посреди столиц! — Убьют его в собственном дворце вместе с этим чересчур умным главным советником! — вспыхивает, чувствуя очевидную поддержку великого визиря, султан с таким наслаждением, которое с женщинами давно не испытывает. — Сует свой нос туда, куда не требуется, и крутит этим неправедным императором, чей отец был нашим союзником, как хочет. Скоро и трон из-под него вырвет и войной на нас пойдет, Крым возжелает отобрать у соседей! Страшнейшего толка человек, ох, если бы человек! И откуда он обнаружился? Империю ведет в кипящий котел какой-то бывший военный, существующий на должности, которую для него и придумал император-дурак! Возжелал утех, а получил врага за своим плечом, чересчур приблизив, в постели врага греет! — Султан берет паузу, чтобы надышаться, и через пару минут продолжает свою пламенную, горячную речь сумасшедшего, которому заглядывают в рот либо такие же безумцы, либо трусы, желающие богатств и славы на крови. — Он опасен для Турции, его необходимо устранить. Любыми путями устранить! Если бы не он, мы бы взяли Москву еще в конце июня! Советует, шепчет свои гадкие словечки на ухо глупому императору, а Совет ему поддакивает, все метят на местечко потеплее! Послал Аллах мне врага, которого убить стыдно за его глупость и недалекость! А этому советничку я бы отомстил, долго бы мучил, смотреть на крах заставил, чтобы знал, каков император — дурак! И в тележке да кандалах возили бы, показывали ему, как наши смелые воины продвигаются к столице! А потом... Потом... Султан задыхается в своих желаниях, ртом хватает воздух, мечтая о расправе, и стучит кулаком по столу в порыве счастливой ярости, которая, как известно, накрывает сумасшедших вместе с агонией. — Дражайший султан, мы не можем устранить его, как бы того ни хотели. К нему невозможно подступиться. — В Ставрополе почему не убили? Почему? — Наши войска подошли к городу тогда, когда его там уже не было, иначе бы убили и привезли Вам ордена с его мундира первым посыльным! — Ищите возможности избавиться от этого идейного советника. Он опасен для меня, для Турции, это понятно? — Будет сделано, Дражайший султан, все понятно. Ваше мнение о переговорах остается тем же, нам их останавливать? — Пускай идут, — султан хмыкает, расплываясь в довольной усмешке. — Если я решу пойти на Москву, то никакие переговоры мне не помешают того сделать. Вы свободны на сегодня. Идите и ищите способы. Великий визирь жестами чествует его по лучшим турецким традициям и покидает роскошно, даже местами чересчур, обставленную комнату. Власть не всегда дается тем, кто жаждет свободы и справедливости для своего народа, кому-то, каким-то очевидным чертям, вышедшим из ада, из кипящих котлов, власть позволяет всласть наедаться, жить в огромнейших дворцах, которые даже для монарха будут чересчур, убивать своих солдат за болезненные амбиции и обвинять не таких, как он, в заговорах против его великой идеи. Так всегда, но история все расставляет по своим местам, как бы того ни хотел безумный султан или обыкновенный диктатор, узурпировавший власть в стране через захват контролирующих органов. Всякая болезнь проходит, а та, что смертельна, поглощает все вокруг, и только людям решать, хотят ли они пропасть под руинами вместе с тем, кто предлагает им лишь голодную жизнь и смерть на чужой земле, причем без всякой чести — кто будет вспоминать захватчиков? И каждый народ волен выбирать свой путь. Взять и выбрать, гнить ли от опухоли или избавляться от нее.