Витсена

15 июля 1812 года.

В главном зале Государственного совета в этот вечер необычайно громко. От стен отлетают то громкие возгласы, то шум каблуков, то хлопки дверей, то шелест раскрываемых депеш и документов. Никто из швейцаров не может склонить головы к плечу, даже если никто не видит, потому что кто угодно и когда угодно может выйти или даже выбежать из любой из дверей коридора. Необычайное оживление — заслуга послов, покинувших Россию для заключения мирного договора с Турцией и пишущих с самого раннего утра депеши на имя императора. Про заключение Ангорского мирного договора он узнает после полудня, когда к нему в кабинет врывается посыльный с экстренной почтой. Его скорости можно позавидовать, такая спешка не к лицу тем, кто несет дурные вести. Главный посол имеет право с разрешения императора заключить любой мирный договор, если он не нарушает тех требований, которые были выдвинуты императором. И ранним утром он его заключает, уступая Турции территории от Петровск-Порта, захваченного без особого сражения еще в первые дни войны, до Ставрополя, играющего ключевую роль и не разрушенного, вопреки желаниям воинов, оставлявших его на поругание врага с надеждой, что они скоро смогут его вернуть. Армянский аул так же уходит под влияние Турции, а вот Вельяминовский порт остается во владениях Российской империи мастерством Зуева Константина Даниловича. Если бы не его верность и умение, вряд ли бы порт остался под контролем Российской империи. Турецкая сторона на переговорах имеет наглость требовать больше, чем дозволено Российской империи, потому что выходит из войны проигравшей победительницей. А Княжество Румынское в переговорах не участвует, довольствуясь удачным союзом и надеясь на части достижений, полученных Турцией. Совет, куда отправляются Андрей и Велесский сразу после получения этой депеши от Константина Даниловича, гремит и грохочет дверьми, ставнями и ящиками, как будто бы сейчас само здание поднимется и пойдет по Москве, стирая с ее лица любые другие дома и сооружения. Еще плохих вестей — и кого-то точно сотрут в порошок и выпустят из пушки в сторону Турции, как уже делалось с самозванцами. Такое себе развлечение, но сейчас это скорее выплеск эмоций, да и кто позволит стрелять из пушки посреди Москвы, буквально на главной ее площади? — Это нельзя так оставлять! — В очередной раз, но большинство членов Совета все равно втягивает головы. — Мы должны до зимы наступить и вернуть наши города! Никаких турков там не будет, это мое последнее слово, и только попробуйте мне возразить. Государь должен думать о том, как спасти свое государство и свой народ, а вы все... вы этого не понимаете! Черт бы побрал этого сошедшего с ума султана, один Господь знает, какого черта его матушка выносила! Хоть бы его вытащили на вилах из его омерзительного золотого дворца, чертов ненавистник свободы и любитель гор кровавых тел и золота! — Ваше Величество, численность нашей армии сокращена из-за потерь. Придется долго набирать альф. — Нет уж, позвольте. — Взмахивает ладонью Велесский, пробегается взглядом по лежащим перед ним на столе футлярам, раскручивает один и передает по всему столу копии бумаг. — Кабинет реформаторов планирует провести в Совет реформу о том, чтобы на военную службу могли зачисляться и омеги-мужчины, и девушки от своего желания служить Родине и Его Величеству. И это помимо того, сколько еще реформ мы с Кабинетом хотим внести, чтобы поспособствовать желанию Его Величества возвратить территории и пленных. Да, на предлагаемые Кабинетом реформы потребуются огромные затраты, но разве нас это остановит? Разве мы имеем выбор? — Такая реформа может устроить бунт против традиций империи, Вы же понимаете это, Алексей Александрович? А девушки, армия из них будет менее способной, чем из мужчин, пускай в нее и допустят омег, — возвращает Павел Андреевич Стрельцов, председатель Армейского комитета и человек, с которым во время собраний становится все больше противоречий что у Велесского, что у Андрея. — Вы сами хотите взять саблю и поскакать отстаивать границы России? — Наблюдая за тем, как Павел Андреевич вчитывается в дошедший до него документ, Велесский с иронией склоняет голову к плечу. — Или в Вас умеет говорить только древняя мысль о женской слабости? Посмотрим, кто быстрее окажется в сражениях с турками: Вы или женщина. Уж в прекрасном поле я уверен. — Алексей Александрович, Ваша последняя поездка не увенчалась Вашим успехом в бою, а разве не за тем Вы ехали? Между ними, это очевидно, начинается перепалка, которая при недолжном спокойствии перерастет в скандал государственного масштаба. — Я ехал в Ставрополь, чтобы заняться тем, чем Армейский комитет брезговал всю войну: поехать и поговорить лично с человеком, занимающим ответственную должность на войне. А Вы продолжили ждать, пока кто-то сделает Вашу работу за Вас. Разве я не прав? Разве сейчас Вы можете не согласиться со мной, Павел Андреевич? — Воевали бы, чего вернулись? Это, вероятно, крайняя точка, которую готов вынести Андрей, — он ударяет по столу ладонью, заставляя всех присутствующих вздрогнуть и замолчать, поднимается — за ним тут же все встают — и опирается на стол так, чтобы сидящему практически в конце стола Павлу Андреевичу было ясно каждое сказанное им слово. Оскорбляет его не только то, что кто-то так сильно сомневается в Кабинете реформаторов, но и то, что какой-то альфа надавливает на Велесского и дергает его за действительно живое. Это терпеть Андрей не намерен, оттого такая реакция. — Это я запретил Его Сиятельству остаться. Это я потребовал его вернуться в столицу и заняться реформами с Кабинетом. Эти реформы мы примем, даже если Вы, Павел Андреевич, продолжите высказывать свое недовольство. Я, император Всероссийский, имеющий Божию волю на царствие в Российской империи, говорю Вам о том, что позиция Его Сиятельства мне близка, а значит, будут исполнимы планы, о коих Его Сиятельство великодушно Вам поведал. И после этого Вы посмеете продолжать? После того, как я поддержал Алексея Александровича? Вы, конечно, имеете право высказаться, но решение всегда остается за мной. Павлу Андреевичу, безусловно, есть, чем ответить, но он молчит. Одно дело — спорить с главным государственным советником, с которым он находится примерно на одной ступени власти, другое — открыто заявлять о полной противоположности мысли насчет выдвигаемых уже императором идей. А постараться зацепить Велесского чем-то, к примеру, близостью к императору, — это подписать себе смертный приговор в отношении положения. Если спорить о взглядах еще возможно, это и предлагает Совет, то вступать в императорскую спальню запрещено в любом роде разговора. Негласно и особенно для членов Совета. Такое своеобразное табу, а Павел Андреевич не хочет лишиться членского места из-за моментного стремления задеть оппонента его любовью и его светлым чистым чувством. — Нет, Ваше Величество. Когда Андрей дает отмашку, все садятся следом за ним на свои кресла и вслушиваются в оценивание реформ Романом Алексеевичем Рудаковым, председателем Политического комитета при Совете. У него, к слову, схожий взгляд на видение реформ, и всем вдруг становится легко обсуждать их, как будто бы не было столкновения Алексея Александровича и Павла Андреевича на их почве. Обсуждение очень быстро переходит к людским потерям, к подсчетам и просмотру оружейных потерь. То и дело во главу стола приносят доклады, сообщения, чтобы дать возможность Андрею во всем удостовериться и позже не обвинять Финансовый комитет в излишних тратах. Армейскому комитету поручается искать у ведущих стран покупное оружие, чтобы быстро восполнить потери, и все его члены покидают зал, отправляясь в другой, где обычно заседают все членствующие в нем. Антон, обычно на встречах с Советом молчаливый и тусклый как цесаревич и наследник, подключается к разговору, становится позади отца и совершенно спокойно вчитывается в те документы, которые передаются только императору, как будто бы нет запрета на эту часть почты. И это вполне объяснимо — Андрей хочет, чтобы он стал хорошим императором, а потому допускает ему эту вольность для своевременного учения и познания. Требовать что-то можно только от тех, кого самостоятельно учил, направлял и наставлял. Хоть Антон и задерживается к самому началу, ему не говорят ни слова, а весь гнев, в том числе и за поведение юного мальчика, а не цесаревича, вырывается из берегов и выхлестывается на членов Совета, в особенно на Павла Андреевича. Так уж случается — ярость должна на кого-то выплескиваться. После решения вопроса о том, каких же почестей удостоить погибших, все единогласно соглашаются с предложением перейти к обсуждению оружейной составляющей, которая должна будет помочь возвратить захваченные территории, но их прерывают. Генерал-адъютант, до того остающийся в тени своего великого руководителя, со стуком и поклоном входит в зал заседания, удостаивает остальных присутствующих глубоким кивком, таким, что его подбородок почти касается его груди, скрытой под одеждами, обозначающими принадлежность к лагерю служащих лично императору. — Ваше Величество, на площади пред Советом мятежники. Они требуют объяснений о мирном договоре и ищут Вашей милости в проявлении верности их городам, которые сданы туркам. В зале повисает напряженная тишина, и, прислушавшись, можно разобрать требовательные крики с улицы. Антон отрывается от спинки императорского кресла, практически отлипает, и подходит к ближайшему окну, отодвигая роскошно вышитую темную штору. Ладонь его дрожит, и он отдергивает ее, прижимает к груди и разворачивается к генерал-адъютанту. — Они на Главной? — Да, Ваше Высочество. — Я выйду, — в тот же момент, когда отвечает генерал-адъютант, произносит Андрей и, в царственном, но усталом жесте опираясь ладонями на стол, поднимается слитным уверенным движением. — Всем остаться внутри — таков приказ. — Ваше Величество, это опасно! Кажется, вырывается одинаковая фраза у троих или даже четверых членов Совета. Все стоят, исполняющие этикет уважения, и пытаются услышать хоть какой-либо звук, подтверждающий мятежников под Советом. Почему-то каждый надеется, что все обойдется, что Андрею к ним выходить не придется. До этого момента они могли его критиковать, с ним спорить, а теперь испугались потерять его. — Я же не в толпу иду, — видя все обеспокоенные выражения лиц, цокает Андрей с очевидным недовольством. — И все равно на балкон один выйду. — Я с Вами, Ваше Величество, Papa, я наследник престола, потому народ должен видеть меня, требуя Вашей милости или чего иного! Я также обязан перед ними! — Кажется, Антон просто бесшумно пролетает над полом, раз так быстро оказывается возле отца и касается его локтя, словно обозначая свое твердое намерение или пытаясь его удержать на месте. — Я хочу оказать Вам поддержку. Я обязан быть там. Я цесаревич. — Все верно, наследник. Но наследнику необходимо оставаться в безопасности. И ответственности у тебя перед людьми нет, ты не принимал ее от рождения. Отвечать мне. — Но, вопреки этому, я пойду с Вами. Пока все решается, пока в здании все мельтешат и паникуют, вечно спокойный и рациональный Велесский задыхается от своего беспокойства, собирает дрожащие руки на груди и подходит к Андрею вплотную. Лицо у него бледное, глаза серые, и он пару мгновений вдыхает и выдыхает вместо каких-либо слов. Ему так страшно не бывало и на войне. — Не ходи, прошу тебя, — шепчет Велесский, опуская руки, а затем кладет ладонь Андрею на эполету и сжимает, стараясь отрезвить его и вернуть себя в реальность. — Ради меня. Не ходи. Андрей не реагирует, но отлично слышит эту интимную просьбу и кивает Антону на массивную дубовую дверь, потирая ладони, которые от появившейся на горизонте опасности похолодели и побледнели, ровно как и его лицо, что, конечно, не скрылось от чужих взоров. Ему тоже вдруг становится страшно, хотя опасностей никаких нет. Это бунт, а не революция. Но кто говорит, что бунт не может перерасти в революцию? — Ваше Величество, Вы приказываете отпустить Ваших охранителей? — склонив голову, уточняет генерал-адъютант, когда тот выходит в распахнутые швейцарами двери и оказывается в коридоре бесконечно огромного здания Совета. — Да. Со мной выйдет только Его Высочество. За ними из зала выходят все члены Совета, нервно переговаривающиеся между собой и пытающиеся в маленькие коридорные оконца выглядеть мятежников на Главной площади перед Государственным советом, Велесский с мертвецки бледным лицом и свита, которой, кажется, нет конца. — Ваше Величество, — догоняя торопящихся Андрея и Антона, Велесский бросает короткий предупредительный взгляд за свою спину, придвигается ближе к рядом идущим и совсем тихо, но так, чтобы возможно было слышать, говорит, — это опасно. Andreas, не ходи. Я прошу тебя. Боже мой, я умоляю тебя. — Я не хочу, чтобы народ полагал, что я боюсь их. Моя власть от Бога, а значит, только его решениями я жив и буду жить. А уж если предстоит мне смерть от рук народа, то она неминуема, пускай я и слабо понимаю, каким образом обедневшие и потерявшие дома могут меня, вышедшего на балкон, убить. Поговорим об этом всем позже, Alexis. — В ласковом жесте Андрей касается его предплечья, улыбается — нервозность лезет из него, но он ее отлично скрывает — и, переводя взгляд на Антона, на выдохе говорит уже громче, чтобы все слышали. — Не волнуйтесь, Алексей Александрович. Все пройдет гладко. Но если уж Бог решит иначе, то берегите наследника. И... Теперь он озирается, остановившись, видит на себе сотни взглядов со всех этажей и коридоров, берет Велесского за локоть грубо, направляет его к шторе, обыкновенно разделяющей потайные переходы, и заводит внутрь. Сам Андрей спиной виден всем, а Велесского закрывает широкими плечами. Ладонь у Андрея холодная, влажная — он берет Велесского за кончики пальцев, улыбается натянуто и кивает для уверенности. Затем свободной рукой он расстегивает одну пуговицу мундира, берет из тайного внутреннего кармана тонкий блестящий ключ и с невероятным целомудрием вкладывает его в другую протянутую Велесским ладонь. — В моем кабинете в Андреевском есть стол. Там ящики. Справа. Есть потайной. Если что-то произойдет сейчас, — голос проседает окончательно, Андрей прочищает горло, — откроешь первый ящик справа, Алеша, ты слышишь? Первый ящик справа. Сверху будет потайной. Над первым ящиком справа будет потайной. Там завещание. Если что-то сейчас со мной случится, прочтешь его и обнародуешь. Велесский с отторжением смотрит на ключ в ладони, затем поднимает взгляд на бледное лицо Андрея, мотает головой, внутренне умирая и возрождаясь каждую секунду этого момента, и все же сжимает кулак, чтобы точно сохранить ключ. — Я люблю тебя, — коротко, быстро признается Андрей, разворачивается на пятках, убегая от самого себя, и уводит Антона за плечи к балконам. Замерший как статуя, как покойник, Велесский бессмысленно смотрит на проходящих мимо людей, не цепляется ни за одно лицо, поджимает губы, предупреждая накатывающие слезы, и слышит, что его настойчиво зовут. Роман Алексеевич, единственный, кто решается подойти, касается его локтя и предлагает присесть. Но Велесскому, которому слуги уже приносят к месту кресло, нет смысла оставаться здесь — он выходит, широкими военными шагами идет вместе с толпой, и все перед ним расступаются. За пару метров до выхода на балкон его останавливает догнавший Роман Алексеевич, берет за руку крепко, почти больно, за что Велесский ему очень благодарен, — отрезвляет. Андрей уже у выхода на балкон, но замирает, чтобы позаботиться об Антоне: — Остановишься позади, ты не император. — Пояснение не из лучших, но скрывает за собой лишь отцовское ласковое волнение, и Андрей бросает строгий взгляд сначала на одного швейцара у дверей на балкон, а затем — на другого. — Открывайте. Никого не пускать, кроме нас. Пред ним нехотя раздвигают — не распахивают, а именно раздвигают, медля и пытаясь предотвратить опасность, со скрипом — двери швейцары, сложившие головы к себе на груди в знак уважения и верности, а затем, когда Андрей и Антон выходят на средних размеров балкон, закрывают за ними их с белыми лицами. Один из швейцар ловит беспокойный, почти болезненный взгляд Велесского, откланивается так глубоко, как может, но Велесскому безразлично это — он что-то шепчет Роману Алексеевичу, не сдерживает нервную улыбку, выдающую его перед всеми, и отворачивается к стене, начиная прислушиваться к происходящему на балконе. Окинув взглядом площадь, Андрей примерно оценивает количество вышедших на нее и ведет бровью, не понимая, откуда в столице вдруг столько потерявших кров из-за проигранной войны. Вероятно, кто-то на почве ненависти к монархии и монарху врет, стоя здесь и выкрикивая просьбы разобраться с тем, что сделано его, императорскими, руками. Как и требует, Антон останавливается в двух шагах от Андрея, опирающегося на белые балконные перила, представляющие собой белые подпорки, держащие одну беленную закругленную часть. И он перед вышедшими на площадь людьми кажется совсем крошечным, одиноким, потерянным. Речи нет, она не обдумана заранее, а стоять пред беснующимися становится опасно из-за молчания. Именно потому он начинает говорить, выдохнув и обратив взгляд к отчасти затихшей, когда он появился, толпе. — Моя вина, — голос у него вдруг набирает необычайно сильные и стойкие обороты, становится звучным и распространяется, кажется, едва ли не до ближайших жилых помещений, из окон которых высовываются то ли любопытные, то ли наполовину поддерживающие мятеж, — в том, что я не сохранил империю в переданных мне границах и предал ваше доверие. Вы можете перестать доверять моим словам и клятвам, вспоминая погибших за Родину близких и свои оставленные, вероятно, уже уничтоженные в боях или сожженные врагами дома. И будь я трижды оставлен Божьей милостью, если не возвращу вашего доверия. Его начинают перекрикивать, и он на мгновение закрывает глаза, выдыхает и продолжает громче, ощущая, как горло начинает тянуть и взывать к пощаде. Громче некуда, но тогда он не попытается вразумить народ. Андрей вспоминает, каково это — разговаривать с теми, кто его не слышит. Перед глазами встает отец, и плечи у Андрея на мгновения вздрагивают, так уж он внутренне напряжен и надорван. — Те, кто согласен покинуть площадь прямо сейчас, могут не опасаться окруживших ее солдат. Я, император Всероссийский, требую отпустить каждого, кто самовольно хочет покинуть, и не предавать его никоему суду. Ваш мятеж понятен, и я постараюсь разрешить Ваши вопросы, обещая Вам выплаты, размер которых будет установлен позже и рассматривается уже некоторое время Советом, и представая пред Вами, чтобы уверить Вас в том, что я возвращу Ваши города и пущу средства на их восстановление. Моя власть вверена мне Вашим доверием, и пред Божьим судом я буду долгое время объясняться за души погибших и погибающих от ранений сейчас... — Так объяснись сейчас! Это звучит откуда-то из глубины толпы, а затем гремит выстрел, видимо, из кремневого пистолета. Оглушает всех не громкость, а резкость, внезапность. Замирает, кажется, весь мир. И пара сердец пропускает положенные удары. Антон, стоящий позади и немного сбоку, вздрагивает всем телом, но не пятится и головы не закрывает руками, а только переводит взгляд с тут же вскрикнувшей — то ли от ужаса, то ли от восхищения чьей-то безумной смелостью — толпы на отца. Тот продолжает стоять так же ровно, как до того, и даже не меняет позиции, когда двери позади них распахиваются с грохотом, а в них влетает целая толпа паникующих и испуганных выстрелом. И члены Совета, и слуги потоком врываются на балкон. Начинается суета и паника. Кто-то из Совета, кажется, Сергей Степанович, председатель Комитета дел дворянских, обхватывает плечи Антона руками и вытесняет за мгновенно выстроившуюся линию камер-казаков у двери, чтобы укрыть от возможных повторяющихся выстрелов. Другая часть камер-казаков выскакивает вперед и перекрывает свободные места у перил, чтобы в выбежавших на балкон не могли попасть, но не трогают стоящего у перил Андрея. Не имеют права: их отпустили приказом. Один только генерал-адъютант императора, выбежав на балкон, оказывается рядом с Андреем и что-то ему говорит, скрывая свой кроткий испуг. Все происходит за доли секунд. Но, несмотря на образовавшуюся истерию, тот выстрел оказывается промахом. Когда Велесскому удается вырваться из хватки Романа Алексеевича и в эмоциональном порыве обозвать его то ли трусом, то ли предателем, он прорывается сквозь линию камер-казаков, расталкивает всех на пути локтями и вырывается в самый центр балкона, видя ровную, крепкую спину Андрея перед собой. Подбежав, Велесский обходит Андрея, предоставляет свою спину толпе, хватается за его плечи, продолжая отодвигать его внутрь расступающихся камер-казаков, и бегло осматривает его, молчащего до сих пор, от своего волнения удостоверяясь в том, что выстрел оказался промахом. Большая игра, в которой стрелявший проиграл, возможно, от дрожания собственной руки, а возможно, от Божьей силы. Генерал-адъютант делает несколько шагов назад, пятится, врезается в камер-казака с загорелым лицом и вычищенной формой, оборачивается на него и осматривается вокруг, как будто кому-то есть дело до его испуга. — Андрей, — зовет Велесский просевшим, по-настоящему истеричным голосом. — Андрей, нужно уходить, уезжать. Прошу тебя, поедем отсюда. Андрей продолжает молча смотреть на волнующегося до слез, вставших в его темных глазах, Велесского, а тот только встряхивает его за плечи и пытается найти ответ во взгляде, простлавшемся только к нему. Не выдерживает самый рациональный и спокойный из всей верхушки страны — у Велесского по щеке катится первая слеза, пока он вталкивает Андрею в ладонь ключ как обозначение того, что все прошло неплохо, относительно неплохо. — Скажите Вы хоть слово! — Видимо, опомнившись и застыдившись людей вокруг, он возвращает официоз. — Отдам приказ всех задержанных отпустить. — Ваше Величество, нам нужно уезжать! — И шепотом добавляет: — Андрей, пожалуйста, уедем же отсюда... — Сначала приказ. — Теперь хотя бы становится понятно, что он слышит окружающих. Забывая про все старания скрыть их очевидную окружающим близость, Велесский обхватывает его пояс руками, на мгновение жмется к груди, а затем сжимает его локоть и кивает согласно, понимая, что спорить не получится. Антон прорывается через камер-казаков и выходит следом за отцом и Велесским, озираясь на удивленных, а оттого медлительных членов Совета. Пока Андрей пишет в зале указ, который надобно взять Петру Степановичу Туманову, председателю Комитета жандармов, — никакой слежки за газетами, разговорами и мыслями, а попытки создать правовую систему и судить настоящих преступников, дела которых уходят из этого комитета в Верховный или один из Региональных судов — и человеку, который всегда исполняет приказания, Антон где-то пропадает, и Велесский, ищущий его взглядом в толпе сбежавшихся со всего здания Совета, быстро обнаруживает его вблизи лестницы, у штор, где он говорит о чем-то с не менее взволнованным Арсением. Откуда здесь еще и Арсений? Не день, а целая историческая драма, и Велесский жалеет глупцов, которые хотят почувствовать себя в ходу истории, в мировых действиях. Это больно, страшно и безумно. — Ваше Высочество! — Велесский окликает его, успокоенным (конечно, он спокоен: Андрей, живой, целый, здоровый, пишет указ сейчас, чтобы потом они могли уехать в Андреевский как можно скорее) кивком здоровается с Арсением, обратившим к нему свой взор, и указывает в сторону зала, откуда должен в любую секунду выйти Андрей. Антон вопросительно приподнимает бровь, но тут встречается взглядом с действительно выходящим из зала Андреем и хмыкает, понимая, как же все вдруг наваливается, снося с ног. Благодаря Велесскому, который тут же берет его под руку и начинает что-то говорить от желания быть рядом и чувствовать, Андрей лишь пробегается взглядом по Арсению — вероятно, он даже его не вспоминает в такой момент и просто пропускает его лицо, из-за чего Антон выдыхает и просит Арсения идти в карету, которую он предоставил ему из своего состава, а сам сбегает по лестнице вниз и молча идет за Андреем и Велесским в окружении камер-казаков и свит. Их проводят целым людским коридором из военных от входа в Совет до кареты, которую, к слову, выбирают вторую из состава. Обычно в составе две императорских — одна на случай поломки или гостя. Чтобы избежать какого-либо покушения, всех троих сопровождают до того момента, пока дверца кареты не захлопывается. Рядом с ней на лошадь вскакивает генерал-адъютант и весь путь до Андреевского дворца остается рядом.

***

Дворцовые настроения изменяются с того момента. Балов и вечеринок с начала войны не обозначается вовсе, но придворные и гости любят провести мероприятия, не заостряя внимания на их существовании. Но в этот день все меняется — и люди боятся атмосферы в воздухе, и охраны становится больше, и веселиться никому уже не хочется. Каждый считает своим священным долгом обсудить случившееся на площади перед Советом, а потом восхититься смелостью Андрея. Про Велесского и его реакции стараются не говорить — все-таки под носом у них не очень хочется развенчивать миф о том, что они просто близкие друзья. На ужине в восемь не присутствуют ни Андрей, ни Велесский, запершиеся в императорском кабинете и отказавшиеся от принесения основных горячих блюд в него. Им на золотой, в белоснежной скатерти тележке для развоза еды доставляют прямиком в кабинет два блюдца с бланманже, бутылку выдержанного ледяного коньяка и фрукты как закуску. В Столовом зале стоит звенящая тишина, разве что, иногда Арсений неаккуратно кладет вилку на блюдо, из-за чего все (и Антон, и некоторые гости, и члены его штаба) отстраненно к нему поворачиваются, но внимания не заостряют: все думают об Андрее и случившемся, всем безразлично, что цыганский мальчик не научен высоким манерам. И хорошо, что Андрея и Велесского на ужине нет: такого бы ни тот, ни другой не перенесли. На втором же этаже вовсе не шумят: не хотят тревожить. Когда солнце садится, когда луна выглядывает из-за ночных облаков, когда во дворце стихают последние звуки, Андрей и Велесский покидают кабинет и уходят в спальную часть этажа, чтобы скрыться в опочивальне и, позволив камердинерам их раздеть и отнести одежду в гардеробную и изредка переговариваясь, ложатся в расстеленную дорогую постель. Говорят они, несмотря на то, что все вокруг держат строгое молчание, много — и Велесский даже узнает, о чем писано завещание, после чего оба клянутся эту тему больше не поднимать и не раскрывать сути написанного ни за что и никогда. До какого-то момента все тихо и мирно, лишь во дворе иногда цокают подковы лошади конного дежурного. Можно подумать, что ничего и не происходит, если не замечать усиленной охраны. Все спокойно, но одновременно так напряженно, что даже птицы стараются громко не хлопать крыльями, пролетая над Андреевским дворцом или задерживаясь в истинно прекрасном саду. Мятежники, конечно, уходят с площади сразу после объявления указа императора, но никто не решается объявить, что власти так легко отделались обещаниями. Мало ли их горящие умы и сердца снова будут подняты новым событием или по тому же поводу другим человеком. Члены Совета увеличивают свою охрану в ответ и раньше положенного покидают одно из главных зданий империи. Несмотря на всю его величественность, сейчас оно кажется крошкой хлеба, не съеденной при мятеже, словно кто-то отвлек хищника от этого строения. Москву всю ночь тщательно патрулируют, и только указ Андрея удерживает стражей правопорядка от насилия над бунтовщиками или предъявления им серьезных обвинений. Эти люди Андрея боятся, в отличие от тех, кто выходит на площади и требует. ...В нос который раз ударяет запах пороха, гремят пушечные выстрелы за спиной, эхом идущие вперед, а затем взрывы, разрывающие строение турецкой армии в прибережном районе. Андреевка еще не отбита, к ней необходимо переправляться на плотах через Терек, и российские солдаты под командованием своих военных начальников с криками, восславляющими императора и Российскую империю, наступают и возвращают завоеванные турками земли, освобождают. Подкрепления ждать не приходится: кажется, и без того они справляются. Бой дает отличиться солдатам седьмой кавалерийской дивизии, в том числе и двадцать шестому Воронежскому драгунскому полку. Видится, будто и лошади отчаяннее топчут землю, и воюющие размахивают саблями совершенно иначе, не как прежде, воинственннее, откровеннее, ведь за земли своей империи воевать хочется, это их священный долг. И полковник двадцать шестого Воронежского драгунского полка отличается рвением, храбростью и громкостью направлений. Быть честным — значит сказать, что турки его опасаются, чувствуя угрозу, исходящую от его взгляда и его движений. Да и не только из-за того, каков он перед ними сейчас, а еще и из-за того, кто за него в столице Российской империи волнуется. Турки, все еще надеющиеся закрепиться и не отдать ни одного захваченного метра земли, благоговеют перед ним не потому, что он русский полковник, а потому, что он выглядит как единственно понимающий дело человек, как полковник с крыльями веры и силы за спиной, как мужчина, которого хранит единый для всех Бог. И убить или ранить его — честь для воина. Его лошадь, в отличие от лошадей других полковников, не украшена до звона в бою, а сохраняет обычный вид лошади, служащей простому солдату в сражении. Она послушна, совершенна, легка в управлении для полковника, чувствует любое изменение в его силах и мыслях, а потому дает пробиваться вперед активнее, ведя за собой остальных. В седле он держится крепко, отбивая атаки турецких сабель и ударяя своею то одного нападающего, то другого. Среди товарищей он уважаем, несмотря на близость к императору, — не каждый может позволить себе между съездами, сборами и войнами скакать в столицу, пропадать в ней с неделю, а потом возвращаться, не сообщая ничего особенного про свои посещения театральных постановок в главном театре империи, про охоту с императором и членами Совета, про поездку на заседание в Совет, про конные скачки, на которых ему позволяется целовать императорскую ладонь в ласковом и почти интимном жесте, про уроки фехтования с цесаревичем, который каждый раз встречает гостя детской искренней улыбкой и не скорбеет из-за проигрышей в фехтовании. Даже больше — близость к Андрею дает ему общественной любви и общественного понимания больше, чем мог бы он получать лишь за свои решения и поступки. И если бы не умение всегда выходить из тревожных ситуаций победителем, то вряд ли бы этот полковник мог получить удар по касательной в спину, а лошадь бы вряд ли заюлила от жестокого удара булавой в бок. Но это случается от того, что его тыл не закрывают вовремя, и только удача позволяет ему съехать со взметнувшейся лошади и не угодить под вражеские копыта. Правда, принимает его земля больно, неприятно, хватает в свои руки его голову, на виске которой алеет кровь, то ли вышедшая из-под кожи там, то ли стекающая с макушки, где волосы, что темнее русых, окрашиваются в алый цвет. Крови немного, да и благо его тут же настигают товарищи, один из которых, склонившись на ходу в кругу своих сослуживцев, умудряется подхватить его и вывезти, зная, что гнев императора за его смерть будет ужасен и навлечет опалу на весь полк, если не на всю дивизию. У полковника есть свой небольшой штаб, в котором высшие ступени занимают охраняющие его молодые люди, у которых высшая ценность — его жизнь, а затем уже своя. Лично от Андрея им передана обязанность сохранять его, несмотря ни на что. Мало что полковнику помнится, разве что урывки, где с ним пытаются говорить медики, где его погружают в карету на носилках, где его просят выпить какой-то омерзительно пахнущий отвар, а остальное — шум среди головной боли, слабости и сдавленности в груди, будто на ней с десяток лошадей со всадниками разом. А еще ужаснейшим образом все плывет, если он открывает глаза в попытках узнать людей вокруг. Ему даже не удается визуально понять, где он и с кем, только чувство поездной тряски говорит ему о его нахождении в карете. А к завершению поездки, когда медик слушает отчет о том, что они почти прибыли к столице, он теряет сознание и обнаруживает себя уже в постели во дворце, куда его, по-видимому, доставили. К горлу подкатывает невозможность вдохнуть, он начинает задыхаться, и... Велесский рывком поднимается с подушки, опирается на локти и вдыхает полную грудь воздуха, жмурясь. Все это десяток раз уже снилось, не ново, но ощущения прежние, несменные и обязательно пугающие во сне. Он хочет надышаться, но от обилия кислорода кружится голова, и приходится замереть, закрыть глаза и попытаться собраться. Ничего страшного не происходит, а значит, сон стоит просто забыть: сны лишь отражают состояние души и ничего не могут предвещать. Через силу Велесский садится, растирает лицо руками, дожидается, пока пелена с глаз спадет, и осматривает комнату. Все точно так же, как и несколько часов назад, только в ночной темноте. На столе при креслах даже остается закупоренная бутылка с коньяком, и ему снова хочется выпить. — Что ты? От хрипловато-сонного голоса Андрея он вздрагивает плечами, вырываемый из какого-то тонкого транса, и невпопад качает головой, словно ему задан вопрос, ответ на который либо да, либо нет. У Велесского саднит горло, затылок неприятно болит, как при приступах, и он зарывается пальцами в свои волосы, стремясь избавиться от боли. — Приснилось что-то, Алеш? — Приснилось, — соглашается Велесский, спуская ноги на мягчайшего вида ковер пред постелью и отбрасывая все покрывала со своих бедер на постель. — Дай мне с минуту тишины, прошу тебя. Даже не ответив, Андрей дает ему эту тишину и наблюдает за тем, как он, опираясь локтями на колени, а ладонями упираясь в макушку, врезается пятернями в волосы, треплет их в попытках прийти в себя и пробегается пальцами по чувствительной задней части шеи, надавливая и прогоняя тем самым скорее фантомную боль. Даже человек, не знающий его, легко скажет, что ему становится не очень хорошо, а Андрей уж точно это понимает и, сев и приблизившись, кладет свои горячие ладони ему на плечи, ласково и в меру крепко сжимает их, скользит к шее и удивленно ведет бровью: никаких попыток отказаться на почве того, что он император и не должен ничего предпринимать, не происходит. За двенадцать лет это становится шутливой привычкой, и Велесский, никак не возражающий сейчас, настораживает. Не останавливая ласковых касаний на плечах и шее, Андрей сдвигается еще в сторону, бегло осматривает чужое бледное лицо, поджимает губы — очень на него непохоже — и дожидается, пока обговоренная минута пройдет. Тогда он убирает руки, встает со своей стороны постели, вступает в мягкие тапочки, проходит до стола, с громким хлопком открывает бутылку, наливает немного коньяка на дно золотого кубка и приносит его Велесскому, садясь рядом на постель. Без слов Велесский забирает кубок, одним глотком выпивает его содержимое и сжимает золотые стенки обеими ладонями, чтобы не трогать больше волосы, от касаний которых, кажется, тоже болит голова. — Ты погибнуть мог, — коротко изрекает он спустя пару минут молчания. — Зачем ты пошел туда? — Все обошлось, Алеш, хватит, я не мог иначе. Андрею заметно, как он сжимает бокал крепче, почти до треска, как хочет замахнуться и бросить его в стену, чтобы сбить какой-то незамысловатый пейзаж, чтобы выпустить пар, но ничего не происходит: Велесский опять уничтожает в себе эмоции, подавляет их, морщится от того, как плохо и физически, и душевно, и продолжает пилить взглядом пустой кубок. Примерно так же, как этот кубок, сейчас он и выглядит — загнанный, опустошенный, тяжелый. Сразу уходит вся молодость, отраженная в лице и мимике, и Велесскому наконец становится действительных тридцать четыре, если не больше, конечно. В этом его состоянии видно, как влияет на него и положение, и обязанности, и тяжесть любви, которую приходится скрывать. Андрею-то привычно укрывать романы с юности, а Велесский никогда никого не прятал — ему тяжело было перестроиться, хоть постепенно большинство ограничений снималось само по себе. — Что бы было тогда? — Мы это уже обсудили, — отрезает Андрей, несмотря на то, что Велесского хочется вовсе не раздражать в эти мгновения. Андрей подразумевает то, что они, запершись в кабинете по приезде из Совета, открыли потайной ящик и Велесский прочел завещание: так посчитал нужным Андрей. Положительных последствий никаких не влечет, как и отрицательных. Просто они какое-то время спорят, а Велесского еще больше трясет — его накрывает разом всем, и он не понимает, зачем именно в этот день Андрей открывает ему таинство завещания. — Не стал бы, не стал бы. — В ответ Велесский мотает головой, закрывает глаза и, когда к нему тянутся за поцелуем, отодвигается. — Я бы не принял. — Антону бы отдал? Этому взрослому ребенку? — Отдал бы. — Мою последнюю волю бы даже не исполнил, — шуточно цокает Андрей, все еще надеясь, что можно увести разговор от возможной гибели. Только услышав это, Велесский распахивает глаза, с отчаянием и ужасом смотрит на него, нервно осматривает комнату, подрывается с постели и хочет уйти, но ему Андрей просто не позволяет — хватает за запястье, жестоко сжимает бледную кожу и тянет на себя, не давая сделать и шагу в сторону. На него оборачиваются и глядят так яростно, что внутренний альфа тушуется перед бетой, но рука с запястья не уходит. Продолжая удерживать его подле себя, Андрей склоняет голову к плечу, вздыхает тяжело, будто на груди у него глыба, и пожимает плечами: — Ein schlechter Witz. — Не смей говорить так при мне! — Вырвав запястье из хватки, Велесский разворачивается, занимает руки затягиванием пояса на халате, уходящем до щиколоток, и взгляда Андрея не выдерживает, уводя глаза на окно. — Никогда. Ich würde nicht ohne dich leben. И не принял я бы ничего! Nie! Ich... Ich... Я не хочу говорить об этом больше. — Я не стану больше, возвращайся в постель. Когда Велесский показательно опирается плечом на подборку для балдахина, Андрей встает сам, забирает из его рук кубок, уносит его обратно на стол, возвращается к постели, но встает уже позади Велесского, обнимает его за пояс и прижимается щекой к его волосам. Извиняться не за что, но в каждом его движении скользит просьба, и Велесский это ощущает даже спиной. Так стоят они пару минут, пока Велесский сам не оборачивается только корпусом и не целует его в губы, прикрывая глаза в примирительном жесте. Впрочем, поцелуй долго не длится — Андрей отпускает его, приглаживает волосы, ласково улыбнувшись, направляет его к постели, а затем обходит кровать и ложится вторым, словно контролируя окончание неприятного разговора. От головной боли и вымотанности Велесский очень скоро засыпает у него на плече, Андрей же не спит — думает.

***

Когда дверь распахивается, свечи в канделябре на столе дергаются, как и Антон, проводящий ночь в своем кабинете за бессмысленным листанием подвенечной книги и за фоновыми размышлениями о том, как он переживает за отца весь день и всю эту ночь. Все-таки он любит его искренне, чисто, и событие в Совете останется в памяти на долгие годы. Антон впервые оказывается так близок к государству, его будоражит случившееся до сих пор, и потому он не может спать — ложится в постель, но быстро возвращается в кабинет. — Ваше Высочество, к Вам Арсений. Пускать? У Антона расцветает на губах тяжелая, но по-настоящему счастливая улыбка, он кивает, а затем резко захлопывает книгу перед собой и в порыве сует ее под бумаги и письма на столе, предпочитая считать, что Арсений ими просто не заинтересуется, придя среди ночи. Лучше не показывать и жестом омеге, который, кажется, влюбляется, эту книгу — не поверит же потом, что на ее чтении настаивает отец и что Антон согласен на венчание только по любви. Швейцары, когда Арсений входит в кабинет, коротко и учтиво кивают, несмотря на отсутствие у него должностей и рангов, и закрывают двери, удостоверившись в таковом приказе цесаревича, отданном через взмах ладони. — Я тоже не смог уснуть, — делится Арсений, опускаясь на диван в углу кабинета и ласково пробегаясь взглядом по лицу Антона. — Я подумал, тебе тоже не спится, потому пришел. Арсений, невзирая на глубокую ночь, выглядит по-своему красиво — у него волосы подвязаны красной шелковой лентой, костюм из брюк и камзола фиолетового цвета удивительно оттеняет его голубые глаза, белоснежная, в кружеве, рубашка блестит в тон лица, а обут он в аккуратные, с тонким каблучком туфли с бантами на носах. Заглядится любой ценитель красоты. Отодвигая кресло от стола, Антон поднимается, привычно одергивает рубашку, смахивает невидимые пылинки с голубых кюлот и пересекает кабинет, чтобы сесть возле Арсения и почувствовать приятное тепло от него, излучаемое, кажется, даже в самые страшные моменты. Сам кабинет в тон хозяину — стены светло-серые, шторы на окне подколоты бантами с булавками, ковер скрывает шаги, что-то утаивая ото всех, шкафы полны книг, на одной из полок красуется макет корабля из российского флота, в чехле располагается любимая его рапира, на стене перед столом красуется картина университета в Петербурге, под потолком покачивается дорогая люстра со вставленными свечами, но они не горят, а света от канделябра, оставленного Антоном на столе, недостаточно, и они сидят на диване в интимном сумраке. Антон касается его обнаженной ладони губами, тем самым приветствуя с любезными, любовными почестями, и с улыбкой склоняет голову, рассматривая аккуратно уложенные без пудры, затянутые легко лентой, смольные волосы, чуть вздернутый нос и блестящие то ли от природы, то ли от свечей глаза. — Я рад тебя видеть сейчас. Весь Антон расположен к тому, чтобы говорить про табор, обсуждать искусство, в которое Арсения постепенно окунают, или целоваться — это приятнее всего. Но у Арсения свои планы, и ему безразлично, чего там хочется Антону, потому что он здесь за ответом на самый главный вопрос: — Расскажи мне все-таки, что скрывают Его Величество и Его Сиятельство. Его Сиятельство тогда и в коридоре, и на балконе был очень напуган, как потом говорили. Мне кажется, он любит его. Это правда? Вот так вот просто Арсений коротенькой речью подтверждает Антонову мысль, что их попытки скрыть свои отношения не являются толковыми. Просто взять и разбить так работу десятка лет необходимо уметь. До такого не додумываются на балах дворянские дети, которым желание сплетничать передается с молоком родителя, а молодые девушки и омеги лишь смущаются, когда кто-то рискует поднять эту тему. А Арсений простой — он приходит, без намерения анализирует и делает вывод. Он прост, как пять копеек, но так готов к вычурной сложной жизни в среде дворянской. — Арсений, это тайна, ее никто не должен знать, понимаешь? — Видно ведь! Чего тут знать? Значит, что любит? — Видно что? — Антон не отвечает, только спрашивает, оттого что вдруг сам начинает бояться раскрытия этой тайны. — Видно, как Его Величество и Его Сиятельство относятся друг к другу. Даже я это понял, хотя видел их меньше десятка раз. Только я не могу сложить ничего, потому что ничего особенно не знаю. Расскажи мне, — просит Арсений, пододвигаясь и направляя на него любопытный взгляд из-под густых черных ресниц. — Расскажешь? Антон, помолчав некоторое время, решается говорить — все-таки Арсений не чужой человек, вероятно (это, считает Антон, сделать легко, если найти подходы и слова, союзников и моменты), будет членом императорской семьи, значит, ему можно доверить этот секрет. В конце концов, тогда Арсений не станет искать информации у других и не начнет проявлять нездорового интереса в присутствии других. Он просто расскажет, а Арсений просто подтвердит свою мысль. — Ты прав. — Антон кивает скорее для своей уверенности, пробегается по сухим губам языком, смачивая, и откидывается на спинку дивана, вверяя себя мягкости. — Я просто привык к тому, как они относятся друг к другу, потому не вижу ничего странного. Хотя можно заметить различия хотя бы на тех же заседаниях Совета... Ты не знаешь, не понимаешь, но все же... Моему отцу важно мнение Алексея Александровича, он вступается за его предложения, за него самого, за его честь и достоинство, поручает дела иногда вести, хотя главный государственный советник, по манифесту, ничем не выше члена Совета. Да и заседать он не должен с Советом, но отцу так хочется, значит, так есть. В конце концов, Алексей Александрович не живет в Алексеевском, постоянно с нами, с Papa... Все придворные точно все понимают... Арсений, ты прав, они слишком очевидны, и Господь меня простит за то, что я раскрываю их тайну тебе в ночной тишине. Я не знаю всего, мой отец не делится со мной этим, а Алексея Александровича я спросить не решаюсь, да и влезать в их отношения мне кажется кощунством, но с момента травмы Алексей Александрович живет в Андреевском, и я редко их вижу порознь. — А что за травма? Военная? — Его сбили с лошади, когда мне было около тринадцати... наверное да, тринадцати. Тогда еще мою матушку сослали из-за бунта, и преграды пропали вовсе. — Раз твоей матушки больше нет, почему они не венчаются? Его Величество боится доверить такое место Его Сиятельству? Если бы Арсений вдруг сейчас узнал про разговор за шторой в Совете между Андреем и Велесским и про содержание завещания, то сейчас бы, наверное, сошел с ума. — Это было бы странно для общественности, а мой отец зависит от нее. В конце концов, это не принесет положительных плодов, и я думаю, Papa не хватит любовной смелости. Узнаем когда-нибудь, хотя я все-таки сомневаюсь, пусть стараюсь этого при Алексее Александровиче не показывать... Да, я спрашивал об этом, поднимал эту тему, надеюсь, ему теперь от этого не тревожно и не плохо. У него же нет ни семьи, ни близких по крови. Он, кажется, и не стремится к этому, все принимает с легкостью. За душу говорить я не позволю себе: слишком люблю и уважаю его... — Если кто-то не говорит чего-то, то не значит, что он этого не желает всей своей душой. Антон переводит взгляд на Арсения, отрываясь от созерцания прыгающих огоньков свеч, и ведет плечами. На самом деле, мысль Арсения вполне подходит к характеру Велесского. Его рациональность, его умение холодно анализировать, его старания рассчитать и найти вариант, который выгоднее остальных для империи, говорят лишь о том, что в случае выбора между венчанием и хорошим положением империи он выберет второе. А что ему остается? В первую очередь он главный государственный советник, член Кабинета реформаторов, а во вторую — любовник. — Получается, я не ошибся? — Арсений касается его ладони, сжимает его пальцы своими и, пододвинувшись, кладет голову ему на плечо. — Хотя трудно ошибиться, если видеть их... Представляешь, я ведь за тебя тогда тоже испугался после выстрела. И зачем ты только решил меня познакомить с вашим Государственным советом именно вчера? У меня едва не встало сердце от мысли, что тебя могли убить, я ведь слышал только слова Его Величества после выстрела! — Значит, ты тоже меня любишь... — отстраненно замечает Антон, как будто бы случайно озвучивает собственные мысли. — Что? Приподнявшись с плеча, Арсений смотрит на него с удивлением, какой-то внеземной лаской, улыбкой и блеском в глазах, который опять же то ли от природы, то ли от свеч. В ответ Антон молча пожимает плечами, мол, «я выстроил такую логическую цепочку», и мягко целует его в висок, прикрывая глаза. Ему не хочется объясняться, потому что он уверен, что Арсений понимает его и без слов. Они молчат, слушая редкий копытный стук со двора, попадающий в кабинет через распахнутое окно, и только через полчаса Антон спрашивает у него про условия во дворце, про отношение к нему слуг, про то, скучает ли он по табору, про то, не хочет ли он устроить конную прогулку, немного погодя и дав всем забыть про вчерашние события. Их беседы, которые начинаются с простых вопросов, а заканчиваются обсуждением прочитанной Арсением книги, прерываются лишь тогда, когда дворец начинает оживать и просыпаться, как после спячки. Понимая, что сна остается несколько часов, по крайней мере у него точно, Антон вызывается провести Арсения до его спальни, у ее дверей гладит его по волосам, целует его руку в целомудренном, истинно царском жесте и уходит, пронаблюдав за тем, как руками швейцаров медленно закрываются перед ним двери гостевой спальни. Ему хочется войти за ним, поцеловать его в губы, но он не решается, касается пальцами своей щеки в неловком жесте — но Арсений его, конечно, туда не целовал — и затем вместе со своим камердинером, ждущим в отдалении все их короткое прощание, уходит к своей спальне в мыслях об Арсении. Чем же он цепляет?