Витсена

21 июля 1812 года.

Императорской сад сочетает в себе все, что только могут взрастить садовники и установить архитекторы. Фонтаны, будуары, теплицы с редкими растениями, дома из определенных культур, огромная конюшня с сотнями лошадей разных пород, окрасок и характеров, тренировочная площадка для конных скачек, псарни, фехтовальная площадка, бальный корпус для летних танцев и неофициальных встреч, картинный домик, где охраняются единичные экземпляры художеств, цветочные лужайки и беседки. По левую сторону от дверей во дворец раскидываются только места для уединения, по правую — здания и площадки для встреч и гуляний. Такое разделение создано, чтобы никакие праздники придворных не отвлекали императора от раздумий и одиночества. Садовники с восхода солнца подрезают траву, создавая ровные газоны, поливают все, стремясь к идеальной зелени, и после обеда их уже не видать. В саду остаются только швейцары при дверях в здания и охранные камер-казаки, которые по одному императорскому требованию покидают левую часть и освобождают ее для прогулок без лишних глаз. Камердинеры отпускаются до поры до времени и ждут на скамьях. Лето душит, и, как говорят, это к дождю. У дверей из дворца в ожидании останавливается Антон, одетый в легкую рубашку и светлые кюлоты с чулками и туфлями, и Арсений, оправляющий складки на летнем прогулочном платье сиреневого цвета и то и дело заправляющий за ухо волосы, выбиваемые оттуда ветром. Еще утром от них потребовали собранности после обеда, потому что встречи с ними требует Андрей. Это требование Антон встречает удивлением — отчего-то он считал, что Андрей до сих пор не знает о приезде и проживании во дворце Арсения. Арсений только волнуется: не каждый день встречи с ним требует император. А, как уже ему ясно, появится он с Велесским. — Не думаю, что Papa захотел бы встречаться с тобой ради просьбы покинуть дворец. Ему бы для этого хватило лишь пера и бумаги. Уж я-то его знаю. — А для чего тогда? О чем Его Величество может говорить с нами? — Замявшись, Арсений добавляет: — Со мной. О чем Его Величество может говорить со мной? Антон подавляет желание по-юношески глупо пошутить, вкладывает Арсению в руку светлый веер с вышитыми цветами и ракушками, ласково гладит по запястью и резко уводит взгляд к дверям, которые распахиваются швейцарами, стоящими внутри дворца, и которые подхватывают внешние швейцары. Тяжелые створки очень трудно распахнуть без усилий. Арсений себя в очередной раз обманывает, представляя встречу, потому что в его юношеском мечтательном воображении императоры и в повседневной жизни носят короны, не снимают мундиров или своих дорогих одеяний, а вокруг них обязательно необычайное множество свиты. На самом же деле, из дверей дворца выходит человек, которого с первого взгляда трудно назвать императором. Может быть, князем или графом, но не императором из-за отсутствия любых опознавательных знаков и огромной свиты за спиной. И Андрей, и Велесский одеты просто — разве что, по-разному. На Андрее выбеленная тонкая рубашка (Арсению, смотрящему на него, кажется, что он видит, как перекатываются под тканью мышцы), бежевые брюки с разрезами у ботинок, черных, блестящих острыми носами. Волосы у него уложены с пудрой, но при этом отлично видны его кудри. Велесский одет в темно-синюю рубашку с черным кружевом на запястьях и в тон этому кюлоты. На его туфлях невысокий, но громкий каблук, и, спускаясь, он создает о себе прекрасное впечатление. Лицо у него свежее, красивое, совсем молодое, и Антон улыбается этому — значит, все неплохо. Арсений не знает, на кого смотреть, так оба прекрасны и дополняют друг друга, потому глядит то на одного, то на другого, пока они медленно, по-королевски идут к ним. — Ваше Величество, Ваше Сиятельство, — Антон склоняет голову, приветствуя, краем глаза замечает, как Арсений опускается в вежливом и учтивом реверансе, и улыбается тонкому шороху его платья. — Я рад, что нам с Его Сиятельством не пришлось вас ждать. — Одаривая Арсения мягко-оценивающим взглядом, Андрей указывает рукой в сторону сада и привычно берет под руку рядом стоящего Велесского, как будто чувствует, что Арсений все знает. — Вы ведь не против прогулки, Арсений? Испытание начинается, и Арсению лучше запастись терпением — Андрей не из простых людей. — Нет, Ваше Величество, это честь для меня. Этикетно они обсуждают погоду и красоту сада, пока идут по внешним дорогам, а когда сворачивают, сразу переходят к более любопытным темам. Антон ведет Арсения под руку, поддерживая молчаливыми касаниями, и изредка поглядывает на него, когда вопросы могут поставить его в тупик. Но такого не случается, темы приятны, и Арсений, пускай и опасливо, но отвечает на вопросы Андрея про табор, про продвижение дела в нем, про культурные ценности. Когда разговор сворачивает к обсуждению семьи, Арсений лишь коротко ведет бровью, а затем под чутким взглядом Антона соглашается отвечать на вопросы. Хотя, конечно, Андрей узнает о его желании говорить на эту тему лишь из-за этикета. И без разрешения бы смог найти сведения или расспросить. Арсений отвечает и про матушку, и про отца, объясняется про свою непринадлежность к табору, упоминает желание разобраться в смерти своих родителей и получает милостивый кивок, ведущий к тому, что он может получить такую возможность. Почти весь разговор, веденный ими до фонтана в глубине сада, Велесский молчит, анализируя разговор, но идет ровно под руку с Андреем, ласково придерживаясь за его локоть и стабилизируя шаг под стать его. — И давно вы здесь, Арсений? — имя Андрей произносит так, что Арсению хочется вжать голову в плечи, но он в ответ лишь сильнее выпрямляется и покачивает веером, чтобы занять ладонь, в волнении касающуюся складок на верхней юбке платья. — Совсем нет, недавно. — Я пригласил Арсения, он мой гость, — вступается Антон, поворачиваясь к Андрею и ловя его взгляд, полный... уважения? — У меня нет к этому ни единого вопроса. Я Вас, Ваше Высочество, разве спрашивал? Фонтан, к которому они подходят, в золотом убранстве, выбрасывает прохладную воду, роняет ее в свои объятия, заставляя прокатываться легкими волнами вдоль стенок, орошает статую обнаженной девушки, оставляя на ее белоснежном теле медленно стекающие капли. По кругу расставлены мягкие скамьи под навесами, и Андрей жестом приглашает всех сесть. Он опускается первый, как и полагается, и, когда Велесский садится рядом и в расслабленном жесте устраивает ногу на ноге, накрывает его колено своей ладонью на несколько мгновений. Жест малозаметный, но Арсений, уже знающий про них больше, чем они про него, кротко улыбается и ловит нежнейший Антонов — это чувство только к Арсению, короткую ошибку с близостью Андрея и Велесского он не замечает — взгляд. — Арсений, а у вас в таборе разве приняты подобные близости с альфами и бетами? — в попытке подколоть спрашивает Андрей, взглядом и бровями указывая на его, Арсеньевы, пальцы, сплетенные с Антоновыми. — Мне казалось, в цыганских таборах с этим чрезвычайно строго. — Если бы на меня могли распространяться требования табора, то я бы, вероятно, был уже замужним, Ваше Величество. — Тогда вам очень повезло, — с наигранной благосклонностью произносит Андрей, не отводя взгляда от фонтана, раскинувшегося напротив их скамьи. — Но не забывайте, что в высшем обществе также есть нормы поведения и что незамужние юные омеги не должны дозволять себе подобные выходки с холостыми альфами. Между ними чувствуется напряжение, и Арсений ничем не может на него ответить, потому что говорит не с товарищем, не со знакомым, а с императором Всероссийским. Это, в целом, выглядит как чудо, а он при таком раскладе разве станет его очернять? Молчать, конечно, не станет и сумеет постоять за себя словесно, но большего себе не позволит. В конце концов, всегда можно прикинуться непонимающим тончайших подколов, чтобы не лишиться возможности видеть Антона чаще. Все же Арсению хочется быть рядом с ним, и это уже бесполезно отрицать. Но его руку он, несмотря на сопротивление, отпускает и обе ладони кладет себе на колени с искренним стыдом и смущением. — Может быть, вы, Арсений, — Андрей переводит на его юное лицо самодовольный взгляд и ухмыляется, играя мимикой ради смущения Арсения, — дозволяете себе еще что-то, помимо этих невинных выходок от отсутствия в вашей жизни этикета? И всем понятно, что он подразумевает, чем хочет задеть и как собирается Арсения испытывать. У Антона от такой резкой наглости округляются глаза, он порывается возразить, но ловит холодный взгляд Велесского на себе и закусывает губу, как бы показывая, что происходящему не рад и хочет уйти. Велесский никак не отвечает — ни жестом, ни словом — и лишь наблюдает за тем, как Арсений хмурится, меняет взгляд и от несправедливости и обиды хватает губами воздух, не понимая, как можно ответить достойно и при этом не вылететь из дворца. — Hast du nichts zu sagen? — он ему в лицо почти смеется, переходя на немецкий, а затем и вовсе позволяет себе французский и английский. — Pourquoi tu ne dis rien, mon chéri? Why don't you answer? Before you is the Emperor of Russia. Или ты меня, silly boy, не понимаешь? Leider. Oder nicht? На Андрея Антон смотрит так понимающе, что сейчас, кажется, познает его суть. Очевидно, что Андрей позвал Арсения на эту встречу лишь для того, чтобы поглумиться и весь свой словесный яд выпустить на неизвестного неродовитого мальчишку, а не на членов Совета или придворных. И это Антона доводит до скрежета зубов и морщины между бровей. Велесский молчит, хотя может одернуть Андрея или попытаться сгладить ситуацию. Не сейчас. Он сделает это немного позже: не хочет потом получить двойную дозу недовольства. Да и Арсений, в целом, не понимает того, чего ему говорят в дальнейшем, а предшествующую фразу трактовать можно по-разному. Велесскому его жаль, но он остается с Андреем на одной стороне и не прерывает его шуток. — Когда начнешь понимать хотя бы основы языков, тогда побеседуем, — отмахивается, как от игрушки, Андрей, так как не встречает яркой реакции и видит только обиженные и налитые слезами глаза перед собой. — Alexis, расскажите что-нибудь. На русском, конечно же. И ядовито улыбается в сторону Велесского, который неодобрительно качает головой и начинает сглаживать все образованные Андреем углы. Он рассказывает про лошадей в Алексеевском дворце, приглашает Арсения и Антона к поездке и осмотру животных, часть из которых только прибывает от заводчика. К счастью, Андрей не пытается больше зацепить Арсения, поддерживает беседу про прибывающих породистых лошадей — заказ делался лично по его требованию, чего б не поговорить об этом? — и от поездки отказывается сразу, ссылаясь на занятость в Совете и доверяя Велесскому эту конную прогулку (хотя он очень любит с ним выезжать, а сейчас не хочет, чтобы лишний раз не мозолить себе глаза Арсением). Да и раздувать вспыхнувший сегодня на мгновение огонек не хочется, потому в Алексеевский поедут втроем и несколько позже, когда Кабинет реформаторов окончательно утвердит предложения по реформам и передаст их в Совет и когда у Велесского появится свободное время.

***

После окончания встречи, точнее после того, как Андрей уводит Велесского под руку, сославшись на какую-то важную встречу, Арсений вихрем покидает сад другой дорожкой — за время тут он успевает в них разобраться — и врывается в одну из дверей во дворец, предназначенной для слуг. Когда Антон догоняет его и пытается остановить, он только швыряет ему в грудь веер, и тот, отскочив, громко бьется о пол и трескается. По коридорам они так и бегут — Арсений не знает, как пройти к своей спальне, потому бежит без разбору, а Антон иногда срезает по потайным ходам, после чего они громко спорят, и Арсений дальше летит по дорогим коврам, вдоль картин, стен и зеркал. Благо, свою комнату он находит за благих двадцать минут и врывается туда, наконец давая волю слезам и падая на ковер с длинным ворсом так, что платье красиво разбрасывается вокруг него, образовывая ровный сиреневый круг поверх белоснежного ковра. — Арсений, разве ты не понимаешь! — Антон забегает следом, не давая швейцару закрыть дверь, всплескивает руками и хочет Арсения с пола поднять. — Он делает это специально! Papa так тебя проверяет! Он не хочет тебе зла, пойми, не хочет! Mein nett! Взгляд Арсения тут же хищно вспыхивает, он разочаровано поджимает губы и выплевывает: — И ты туда же! Вы здесь все такие, все вы такие, я знал. — Он подскакивает, точно ему совсем не мешают юбки, и идет назад спиной. — Я ведь от вас всех ничем не отличаюсь! Я не виноват, что вы здесь все венценосные, все умные, а я нет! Будь у меня ваши возможности, я бы умел то же самое! Я такой же человек и я заслуживаю хотя бы немного уважения! Уходи отсюда, уходите отсюда, Ваше Высочество, я уеду... Я уеду отсюда. Как только Антон делает шаг к нему, Арсений стягивает с пальца аккуратное серебряное кольцо и бросает в него. Это, конечно, не предупредит приближение, но заставит Антона задуматься. Следом летит левая перчатка — и Антон, привыкший, что это знак вызова на дуэль, непонимающе поднимает брови. — Уходи отсюда! — выкрикивает Арсений еще раз, видя, что Антон продолжает двигаться к нему. — Иначе я закричу, уходи! Как от пощечины, Антон останавливается, оценивает Арсения уставше-тяжелым взором, кивает несколько раз и пожимает плечами потерянно, печально. Его Арсений не понимает — и стоит оттого напряженно, тяжело дыша, и даже остальные кольца прекращает стягивать, а до второй перчатки и вовсе не доходит. С десяток секунд Антон стоит на месте глыбой, статуей, но затем подбирается, вытягивается во весь рост, разворачивается на пятках и выходит, не говоря ни слова. Стоит двери за ним захлопнуться, Арсений делает еще шаг назад, натыкается на стол и оседает на него, чувствуя, как внутри горько саднит и тянет. Что-то сзади, покачнувшись, громко ударяется о стол. Слышится всплеск воды, от чего-то раздается тонкий шорох. Арсению хочется в голос кричать или как-то иначе выражать свою боль, но здесь так не принято — и даже эмоции Арсению приходится утаить, хотя он желает только одного — их выплеснуть. От слез его начинает трясти. Он перебирается на маленький диван, подхватывает одну подушку и прижимает ее к груди, садится и глядит на треснутую вазу, оставшуюся на столе, и на розы, наполовину из нее высыпавшиеся и теперь частично лежащие на полу. Арсению больно. Арсений хочет домой.

***

22 июля 1812 года.

Душит, камнем лежа на груди, дождь, а порывистый и неуловимый сон не дает вырваться и прекратить мучения, продолжая изменять события внутри себя и припоминать самые трудные события жизни, будто подбрасывая в камин плохого состояния дрова из мучающих воспоминаний. Мгновения за мгновениями, сцены за сценами из жизни, и никак не получается прервать этот порочный круг. Ощущение такое, точно кому-то хочется задушить его не только приступом при дожде, но и воспоминаниями. Последнее, что он видит перед тем, как разорвать веки и прекратить пытку, — Анна Федоровна в последнюю их встречу во дворце, еще до бунта и до заключения ее под стражу. В пышном зеленом платье с обшивками, кружевом на плечах, в громко стучащих каблуками туфлях, с белоснежным веером, хотя во дворце зимой холодно. Их разговор тогда был короток — одновременные учтивые кивок и реверанс, несмотря на отношение друг к другу, вежливый вопрос про здоровье наследника и извинение за то, что ему пора спешить к императору, пока у него еще есть немного времени. Тогда Анна Федоровна, несмотря на их совсем маленькую разницу в возрасте, была именно женщиной, в то время как его скорее называли молодым человеком. Поднимаясь после разговора по лестнице на второй этаж, он спиной чувствовал ее пронзающий взгляд и был уверен, что, если б она имела оружие при себе сейчас, она бы им всенепременно воспользовалась. Ее лицо в скором сне тает, рассыпается, и осколки утопают в черном полотне, которое на одно мгновение окрашивается бледным блеском молнии за окнами спальни. Дышать нечем, он жмурится, хватает губами воздух, облизывает их в попытке успокоить бешено колотящееся сердце, хочет сесть, но на груди словно действительно лежит глыба, мешающая любому движению. Подобное случается, но совсем редко и без каких-либо расписаний или предупреждений. По окнам и крышам хлещет дождь, разрываемый ударами грома. Перед глазами у него мутно, когда он их все же распахивает, и создается впечатление, будто его глаза — стекла в оконных рамах, по которым льется дождевая чистая вода, не давая всласть наглядеться. Все это происходит очень быстро, и дышать все еще очень трудно, потому Велесский, лежащий непривычно на спине, скользит ладонью по простыням, покрывалам и одеялам, находит чужую теплую руку, ощупывает предплечье, спускается к запястью и сжимает его, стараясь привлечь внимание. — Чего ты?... — сонно, оттого хрипло, вопрошает Андрей, не раскрывая глаз и не давая ему того эффекта, которого он ожидает. — Прикажи окна открыть, мне... мне нечем дышать... Тут же раздается торопливый шорох постели: Андрей, видимо, приподнимается на локоть, скользит ладонью другой руки по чужому горячему и влажному лбу, прочесывает взмокшие на висках волосы и вздрагивает от удара грома, кажется, окончательно просыпаясь и осознавая все происходящее. Дышать все еще нечем, но Велесский ластится к его ладони, продолжая тяжело вдыхать открытыми губами. — Проклятые дожди, — относительно мягко выругивается Андрей, поднимается с постели и идет к окнам, даже не вступая в тапочки при кровати. — Я вызову тебе лейб-медика. Легко и быстро поддевая несколько крючков и совершенно простых замков, Андрей распахивает широкое и длинное окно, впуская в спальню холодный и свежий воздух, несколько раз вдыхает его полные легкие, опирается на тут же ставшую влажной раму, затем обтирает ладони друг о друга, запахивает спальный халат на груди и возвращается к постели, но становится со стороны, где лежит в подушках Велесский, и ласково-взволнованно осматривает его лицо, нашедшее жизненные краски, и прикрытые губы. — Душа моя, — он садится на самый край, подхватывает его прохладную ладонь с одеяла, сжимает и целует их сплетенные за мгновение пальцы, — сердце рвется. — Прости, — становится легче, потому Велесский натягивает легкую улыбку и смотрит с шутливым извинением во взгляде. — Почему же ты всегда извиняешься, когда хвораешь? — В отблеске молнии он, целующий их сплетенные руки, выглядит жутко, но ничем совершенно не пугает и не настораживает. — Сердце рвется, что я ничего сделать не могу, чтобы облегчить твои страдания, Алеша. Вызову лейб-медика, и не возражай. Кивнув, Велесский молчит, потому что любое возражение будет отвергнуто, а сил на него будет потрачено немыслимое количество, и Андрей дергает за кисточку золотого цвета, свисающую вместе с балдахином и до того покачивающуюся от ветра в тон шторам на окнах. Камердинер почти сразу входит через гардеробную, в которую можно попасть из его спальной служебной комнаты, бросает взгляд на распахнутое окно, кланяется быстро, но тем не менее уважительно и выслушивает просьбу, чтобы удалиться через основную дверь и передать императорский приказ привести к спальне лейб-медика. Вернувшись, камердинер зажигает свечи в канделябре, ставит его на тумбу подле кровати, кланяется снова и исчезает в гардеробной до следующего приказа. — Быть может, тебе воды? — Мне уже легче. — В этих словах есть правда, несмотря на то, что и ложь присутствует. — Если ты еще за столько лет не свыкся, что я с радостью ухаживаю за тобой при нужде, то мне пора напомнить, что мне только в радость помочь тебе. Сквозь путанные от сна и состояния мысли Велесский приходит к одному из своих любимых домыслов, что перед ним все чаще появляется именно любящий мужчина, и улыбается этому, не зная, как станет объяснять свою радость, если он поинтересуется. В границах опочивальни ему хочется чувствовать рядом с собой именно своего альфу, любящего и открытого, мягкого и ласкового. За ее дверями же он ждет императора, строгого, умеренно жесткого, прогрессивного, упертого моментами, непреклонного, отчаянного, умеющего злиться до пылающего взгляда и пульсирующей вены на шее. Когда пришедший лейб-медик осматривает его, пусть и понимает, с чем имеет дело, и задает уточняющие вопросы, Андрей стоит у распахнутого окна, расправив плечи и вдыхая раз за разом свежий воздух. Гроза заканчивается, но дождь только усиливается, и он молчаливо наблюдает за тем, как мокнут офицеры, не оставляющие своих постов. Задняя мысль, что их стоит распустить до утра, мелькает в голове, но лейб-медик просит несколько минут для привычного приготовления отвара против уже известного приступа и, откланявшись, покидает опочивальню. — Сильный дождь. — Завтра не поедем в Кабинет? Останешься на отдых? — Реформы необходимо провести как можно скорее. — Велесский берет паузу, чтобы вдохнуть воздуха ртом, и продолжает: — Поэтому мы едем завтра в Кабинет, чтобы ты их все выслушал. Мои товарищи весь день вчера наверняка готовились к нашему приезду. Поедем, я сумею прийти в себя. — Не бережешься. Помолчав, Велесский пробегается взглядом по его спине, заметной и сквозь прыгающий свет канделябра, и сквозь покачивающиеся ткани балдахина, и спрашивает: — Почему ты не ложишься? Ему в ответ молчание, и он мысленно закатывает глаза, понимая, из-за чего так происходит, а затем пытается приподняться на локтях, но вздыхает практически бесшумно и откидывается обратно на подушки. Хотя... У Велесского вдруг появляется немного хитрый план, и он тут же приводит его в исполнение. — Поможешь мне? Реакция ожидаема и приятна — Андрей направляется к постели, садится на свою половину широкой кровати и взглядом спрашивает, в какой помощи он нуждается. Глаза у него отдают теплом, домом, нежностью, и Велесский понимает, что ни у кого никогда не видел настолько любящих глаз. У него щемит от этого осознания сердце, он улыбается и, приподнявшись на локтях, склоняет голову к плечу. Они цепляются взглядами, и не солгать, если сказать, что они ими говорят, не проронив при этом ни единого слова. В зеленых глазах Андрея плещется такая ласка и любовь, когда он помогает ему оказаться в полусидячем положении и опереться на подушки, — это слишком заметно. Лейб-медика все еще нет, и Велесский гладит Андрея по щеке, благодарно кивнув. Уже в знакомой манере тот перехватывает со своего лица чужую ладонь, целует кончики пальцев, а затем скользит по ее чуть жестковатой коже щетиной и продолжает смотреть. — Я уже не усну. Прикажу принести почту сюда. Вернувшийся лейб-медик дает уже наизусть выученные советы, протягивает массивный кубок с горячим отваром, желает скорейшей поправки, кланяется и уходит, обещая появиться, лишь плохое состояние вернется. Распахнутые окна и отвар вместе возвращают легкость во взгляд Велесского, и он, отставив кубок, молча наблюдает за тем, как камердинер раскладывает перед Андреем письма и напоминает, на которые стоит ответить быстрее. Перенеся канделябр к небольшому столу посреди комнаты и откланявшись, уходит и он, и они остаются вдвоем. — Ты еще спи, — просит — и какой же контраст — Андрей, раскрывая одно из писем. — Я разбужу тебя, не волнуйся, без тебя не уеду в Кабинет. — Доверюсь тебе, впрочем, как делаю это всегда. Спустя полчаса, когда Велесский, кажется, засыпает, Андрей берется за отложенное в сторону — по принципу личного толка — письмо и распечатывает его, предвкушая. Больше двух недель он ведет переписку с Вернандским, обсуждая, однако, не только собственные чувства, но и Антона, Арсения, положение в империи и свое состояние от происходящего вокруг. Их письма наполнены доверием, чувственностью и какой-то семейственностью. Расправляя края письма, Андрей ласково рассматривает черты лица спящего Велесского, улыбается совсем по-юношески легко и мечтательно, уводит глаза в стол, как будто бы засмущавшись собственных мыслей, и погружается в письмо. «Добрых помыслов Вам, Ваше Величество. Наша переписка идет с такой регулярностью, что мои курьеры стирают свои башмаки, и я испытываю радость, что Вы делитесь со мной своими мыслями и эмоциями. Ваша идея блистательна, и я не пытаюсь Вам льстить, побойтесь Бога, ежели так подумали! Я и в буквах, писанных Вашей рукой, вижу Ваши чувства. Алексею Александровичу нужно отдать должное, раз он имеет к Вам такой подход, которому Вы и сами рады отдаться. Я знаю про случившееся на Главной площади пред Советом, а на приеме у Его Сиятельства Романа Алексеевича, у него в доме в Подмосковье, слышал про фамильярности Алексея Александровича и мысленно убеждался в его чувствах. Мы не говорили с Вами так откровенно, но я поспешу сделать это. Он любит Вас, и я слепну от того, что между вами. Только любящий мужчина может забыть про обращения по этикету, когда случается такое, иные станут давиться этими бесполезными обращениями от хлынувшего ужаса. Я знаю и понимаю, что Вы так сильно любите Его Сиятельство. Ваши мысли о том, как быть единым целым, мне приятны, и я мог бы приехать в Андреевский для личного разговора, когда Вы будете свободны от дел, которые прославляют нашу империю. А про Его Высочество хочу сказать Вам, что, по Вашим описаниям, он влюблен и любит тихо. Не так, как любите Вы, Ваше Величество. Он скорее признается в этой любви ее объекту, чем Вам и всем вокруг жестом или действием. Он скроет скорее от всех вокруг, чем от того, кого полюбил. Его юношеская любовь может быстро пройти, потому прошу Вас, Ваше Величество, поговорите с ним так, как говорят отцы со своими сыновьями, которым предстоит выбрать себе супруга иль супругу. Вы сами говорили мне, что Вам не хватало таковых разговоров в юности, так станьте лучшим отцом, чем ваш батюшка. Не стоит душить любовь Его Высочества. С нетерпением жду следующего письма и, в особенности, ближайшей встречи, Ваше Величество. П. П. Вернандский, Ваш учитель и Ваш верный друг». Андрей перечитывает начало письма снова и снова, затем аккуратно складывает его, отодвигает в сторону и берется за чистый лист, чтобы ответить и выплеснуть свои чувства через буквы, через слова, через предложения, через текст. Ему хочется говорить о любви, чтобы она не разрывала его одного, но некому, ведь только Павлу Петровичу он доверяет сокровенные чувства. Про Антона и Арсения говорить не хочется, Андрею претит идея того, что Антон может полюбить мальчишку из цыганского табора, пусть он хоть кем рожден. Не для цесаревича это дело, хоть Велесский и обсуждал с ним это уже несколько раз, убеждая в самостоятельности и благоразумии Антона. Но все равно внутри саднит желание отправить Антона под венец с красавицей-принцессой, например, с дочкой английской королевы Вивьен Великой, Мелиссой — она юна, красива и играет на арфе, с удовольствием давая короткие концерты гостям королевского дворца. И уж она скорее пара Антону, чем Арсений. Но про Антона необходимо сказать, чтобы не нарушать этикета письма, потому Андрей только вздыхает и берется за перо. «Здравия Вам и Вашему дому, кой меня готов принять как своего сына, Павел Петрович. Я так же, как и Вы, рад за продолжительность нашего общения. Мне есть, о чем с Вами говорить, потому я назначу нам встречу и приглашу Вас официальным письмом. Приезжайте с семьей, если Ваши домочадцы изъявят желание милости мне и моей семье. Но сейчас я хочу делиться с Вами тем, каких волнений мне стоят все эти дождливые дни. Вряд ли Алексей Александрович будет рад, если я стану делиться всем, но в общих чертах я не могу не сообщить вам того, как испугал меня его приступ. Мне кажется, что так, как я люблю Его Сиятельство, не любят. Разве что во французских романчиках, где обычно оба друг от друга без ума, а потому умирают в один день, не пережив разрыва. Но эти французские романчики меня, откровенным буду, не соблазняют, и я вижу нашу историю иной. Такую любовь никто не опишет, потому что не почувствует и как следствие не сможет предположить такой силы чувства! Это часто верно называют обожанием, но я не признаюсь в такой пошлости, она подразумевает лишь влечение, а не семейное тепло. А сердце рвется, Павел Петрович, когда я не могу ему помочь. Эти проклятые турки захватили территории тех лечебных вод, про которые говорила мне Ваша уважаемая жена, Александра Алексеевна, когда я был у Вас в гостях. Я, конечно, не впадаю в девичье забытье и не верю в их целебность, но любой способ хорош, когда разговор идет про любимого человека. И какие глупости еще я могу представить, когда нахожусь в поиске средства для его лечения! Лейб-медики говорят, что это последствия травмы, которые вряд ли можно излечить, но я не могу поверить, что я, император Всероссийский, посланник Божий на земле, не имею возможности помочь ему. Ужасна власть, что дается лишь над народом, а не над судьбой! Турецкий вопрос я разрешу, но поможет ли это? Также Вы завели разговор об Его Высочестве и его влюбленности, но только я поверить не могу, что мой сын мог влюбиться в какого-то простого цыганского мальчишку, когда видел на балах идеалы красоты и в женском, и в мужском обличье. Я не уподоблюсь отцу и не воспрещу ему встреч, но сильно сомневаюсь, что дам согласия на брак, если Его Высочество попросит. Императорский род еще не имел в себе простолюдинок, и я ошеломлен поступком и эмоциями Его Высочества. Оттого на недавней встрече с ним и этим цыганским мальчишкой я сорвался, будь проклят, как покойный отец. Я и без того зол, а эти юные нежности вызывают во мне лишь отвращение — они знакомы так мало, чтобы вести себя так, как ведут себя истинно влюбленные люди. Я очень не димпломатично высказался об Арсении, признаюсь. Но меня никто не одернул — ни Антон, ни Алексей Александрович, ни он сам. Быть может, за это меня Господь и наказал приступом Алексея Александровича. Мне сообщили позже, что он закатил Его Высочеству истерику и бросался в него вещами. И как такого человека можно допускать до императорской семьи, скажите, пожалуйста? Он же совсем неспособный и грубый. Я желаю Антону лучшего, но постараюсь пока слушать и Вас, и Алексея Александровича, не буду воспрещать ему быть здесь. Кажется, он сам соизволит покинуть мой дворец. Как только, так сразу позову Вас и при желании всю Вашу семью на встречу в Андреевский, а пока прощаюсь с благодарностями и милостями. Император Всероссийский, великий князь, Андрей Андреевич Ш».

***

Здание Комитета реформаторов, конечно, не такое роскошное, как здание Государственного совета, но все же имеет свою изюминку и эстетику. Оно так же, как и Государственный совет, располагается в центре столицы, и потому добраться до него нетрудно. Перед широкими дверьми располагаются две белоснежные толстые колонны, а над ними, на соединяющей их платформе, вылеплен герб, над которым развевается флаг империи, которого бросает из стороны в сторону, когда ветер особенно играется. Из-за редкого, но крупного дождя флаг мокнет, и заведующему его сохранностью приходится его спускать и поднимать новый, из хранилища, а затем заменять на прежний, когда новый намокает. Вряд ли людям, живущим в самом центре столицы, важен развевающийся флаг, но заведующий видит его ценностью и находит в нем стойкость империи — если же он изнашивается или мокнет, то значит для империи могут настать тяжелые времена, если его вовремя не сменить. Невысокие ворота, служащие украшением, а не защитой, раскрываются пред императорским каретным составом, а швейцары покорно склоняют головы к плечам, держа массивные створки и уважительным взглядом провожая главную карету. Лошади в составе скорые, сильные, а потому вся процессия выглядит победоносно и важно. Видно, что лошади выбраны особенно красивые и натренированные, ведь везут не какого-нибудь помещика, а саму императорскую семью. Состав за несколько десятков секунд минует продолжительный подъезд к низенькому подъему в здание Комитета реформаторов, и лакеи тут же оказываются у дверей, раскрывая их. Камердинер извещает вышедшего первым Андрея о времени, давая понять, сколько остается до собрания, и делает шаг назад, когда тот, молча, с пониманием кивнув, подает руку Велесскому и помогает ему выйти, давая опору и зная, что удержит его, если приступ возобновится. Следом ловко выпрыгивает на каменные плиты Антон, уставший, нахмуренный, держащий тяжелый взгляд, осматривает хорошо знакомое здание пред собой и идет за отцом и Велесским, поднимающимся по лестнице в каком-то тихом и явно не государственном разговоре. И уже за ним направляется генерал-адъютант императора, спешившийся с коня, а далее — вся свита. — Доброго здоровия, светлого ума, государь-батюшка! — выкрикивают стоящие при дверях офицеры, вызванные, видимо, для того, чтобы способствовать военным реформам и давать грамотные советы. — Доброго здоровия, светлого ума, великий князь! — приветствуют уже Антона, и он, в отличие от Андрея, в знак ответной милости кивает им. — Твердости мыслей, верной службы, князь Алексей Александрович! Проходя мимо, Велесский со снисходительной и отчасти уставшей улыбкой склоняет голову, отвечая на приветствие, и они вместе со свитой скрываются в распахнутых пред ними дверях.

***

Залов для заседаний в здании Кабинета реформаторов три, что, конечно же, намного меньше чем в здании Государственного совета, но их количество совершенно не отвечает за полезность этого государственного органа. Несмотря на то, что все реформы должны пройти согласование Советом и императором, Кабинет реформаторов остается одним из важных столбов, удерживающих власть монарха и, несмотря на нее, дающих движение вперед. При Андрее Четвертом был похожий орган, Реформаторские собрания, но он, в отличие от Кабинета реформаторов, не имел никакой власти и подчинялся четырем другим государственным органам и императору в итоге. Никакой пользы не было, потому что Андрей Четвертый был консервативен до жути и считал любые реформы, нарушающие имеющийся государственный строй, злом. Ему было важно сохранять всю полноту власти в империи, не доверяя даже Совету истинных сынов Отечества. И только Господь помог Андрею Четвертому умереть своей смертью от болезни, которая скосила и быстро его отправила на тот свет, иначе не миновала бы империя восстаний и, возможно, революции из-за вдруг случившегося в конце правления застоя. Правил-то Андрей Четвертый всего семь лет — сначала пытался продолжать дело Алексея Второго, посчитавшего реформы единственным спасением, а затем — только из-за того, что свергнутая им Виктория Первая, проправившая всего год, с восемьдесят восьмого по восемьдесят девятый, попыталась вернуть престол и уговорить на восстание охраняющих ее офицеров в крепости под Петербургом — вдруг изменил курс и уперся в твердое сохранение полной власти монарха, подчинение ему имеющихся государственных органов. К слову, скорее всего Анна Федоровна вдохновлялась Викторией Первой, которая была заточена и убита при попытке вернуть свою власть, и потому так легко решилась на мятеж, который изначально был обречен на провал. Когда престол перешел к Андрею Пятому, он сразу начал проводить реформы, изменять систему государственной власти, разрешил обращаться в суды всем сословиям, обратился к внутреннему развитию и, если бы не три русско-турецкие войны, пришедшиеся на его правление, стал бы полноправным императором-просветителем в истории. Теперь, когда заключен мирный договор, можно добиться возвращения территорий — Андрей уверен, что его хранит Бог, а потому сделает это всенепременно — и заняться обучением народа и открытием учебных заведений разных уровней. Сегодняшнее собрание предполагает прослушивание Андреем всех оговоренных внутри Кабинета реформ и поднятие их до уровня Государственного совета, где должны высказать свое мнение, проголосовать и отдать решение в его, Андреевы, руки как в высшую и окончательную инстанцию. Вероятно, реформы будут приняты, считают все члены Кабинета реформаторов, потому что знают о разговоре на собрании Совета и надеются на полную поддержку Андрея и из-за того, как близок ему Велесский, занимающийся конечной обработкой предлагаемых реформ как управляющий Кабинета реформаторов. По факту, его должность располагается выше и контролирует Кабинет реформаторов, но он горит идеей реформ, а потому посещает большинство собраний, сам прочитывает все предложения и вносит свои на рассмотрение. И в Кабинете его из-за этого считают товарищем, а не начальником. В Кабинет реформаторов сегодня приезжает в том числе и Антон, надеющийся, что в случае чего сможет подействовать на мнение отца, — местами его упертости никто не завидует, и приходится долго и тщательно его переубеждать. Иногда, к слову, переубедить не получается, но предложение через какое-то время принимается — видимо, он понимает свою неправоту, но не хочет об этом заявлять вслух, открыто, а поэтому просто подписывает указ и старается не вспоминать свою первую реакцию на данное предложение. В конце концов, Антон — единственный прямой наследник, а для закрепления среди высших государственных органов ему стоит посещать самые разные собрания, оказывать им свою поддержку и раскрывать свою действительную увлеченность. Не может цесаревич просидеть все время вне престола во дворце и протанцевать на балах, а потому его с юности Андрей берет с собой на заседания и чтения указов. Поначалу Антон не проявляет инициативы, а сейчас может и в спор вступить, и горячо поддержать какую-либо выдвинутую инициативу. А сейчас для Антона важный день — он уже планирует свое правление — при всем уважении и всей любви к отцу — и видит себя правителем, давшим равные права всем полам и сословиям, правда, со вторым есть масса вопросов, которые он пока не может разрешить даже в своей собственной голове. А значит, он не мог не приехать на обсуждение выдвинутых на рассмотрение реформ. Впрочем, энтузиазм его немного убавляется после того, как Арсений бросается в него веером и кольцом, потому что вина в этом только Андрея, никого больше. Вслух Антон его не может обвинить, но в мыслях — пожалуйста. Хорошо хоть Арсений и из дворца не уезжает, и цветы благосклонно с утра принимает, пряча очевидно заплаканное лицо за распущенными нечесанными волосами, но на завтрак не спускается и во двор до их отъезда не суется. Зал для этого заседания выбирается самый большой. В его центре стоит круглый стол, не предполагающий разделения по положению в обществе, вокруг него располагаются кресла с деревянными подлокотниками и мягкими вделанными подушками. К стенам с темно-зелеными обоями придвинуты массивные шкафы с бумагами, книгами, документами и запечатанными футлярами, а свободные от этого вертикальные поверхности хранят на себе картины — обязательно со смысловой нагрузкой или портреты императоров — и отличительные, местами символические вещи. Шторы в тон обоям лишь немного закрывают окна, так и говорящие, что скрывать им нечего. На полу расстилается дорогой круглый ковер, привезенный одним из членов Кабинета из заграничной жизни. Все располагаются привычным для этого места образом — по правую руку Андрея садится Велесский, по левую — Антон, а уже от них двоих по кругу рассаживаются члены Кабинета. Полчаса дается членам на то, чтобы ознакомиться с обговоренными предложениями по реформам Андрея и частично Антона, который и до этого узнавал от Велесского ход работы и подкидывал предложения, одно из которых даже приняли и внесли в конечный документ. Ответственные за эти реформы — Кристофер Морган, англичанин-историк, приглашенный высшим указом в Россию и повышенный сразу до титула графа личным императорским приказом, и Михаил Яковлев, бывший лектором в Московском университете до момента, когда его пригласили на работу в Кабинет реформаторов после его расширения и введения должности главного государственного советника в тысяча восемьсот седьмом году, — с полчаса презентуют их, отвечают на любые интересующие вопросы и сидят ближе всех к Андрею, чтобы передавать ему документы и бумажные копии своих слов, которые пред тем проходят через Велесского и Антона. В некоторых вопросах ответственным назначен Клеменс Гроссе, немец, происхождение которого весьма любопытно, — мать-немка долгое время пыталась скрыть ребенка от российского графа, а потому дала ему свою фамилию и до смерти скрывала имя отца. В конце концов, Клеменс по самостоятельному желанию перебрался в Петербург на службу библиотекарем-правоведом, где был замечен губернатором за отличия в службе и отправлен в столицу. Тогда случился мятеж Анны Федоровны, необходимо было реформировать орган, и за него заручился Велесский, познакомившийся с ним при поездке в Петербург. — И Вы все готовы клясться в уверенности, что альфы не воспротивятся тому, что их жены или мужья-омеги смогут записываться на службу и подниматься по карьерной лестнице? — Ваше Величество, если Вы бы опасались этого при проводимых реформах, то не провели бы ни одной удачной, — замечает Морган на чистом русском и передает очередные документы с подписями всех членов Кабинета Антону. — Ваше Высочество, а Вы которого мнения? — Я считаю, что если мы сейчас попробуем перевернуть систему, но при этом не обидеть ее часть, то в дальнейшем еще дальше отодвинем реформу, подразумевающую деятельное равенство и равенство в помощи империи. В конце концов, дать половину пряника, а затем опять отхлестать кнутом — отвратительная практика, и я полностью на стороне тех, кто хочет проводить реформы в том виде, в котором они изложены в документах. — Придерживая углы бумаг, чтобы они не сворачивались, Антон вчитывается в написанное, кивает, как будто бы подтверждая свои слова, и передает отцу, пробегаясь внимательным взглядом по его лицу и оценивая эмоции. — Ваше Величество, не сомневайтесь в удачности реформ, все Ваши решительные движения хранимы Богом и Вашими близкими. — Дам я свободу в государственной и военной службах для женщин и омег, а дальше? — Дальше, по нашему плану, возвращение завоеванных Турцией территорий и военная служба по желанию, а не принуждению, — объясняется Михаил Федорович. — А если женщины и омеги откажутся от зачислений и останутся на прежних местах? — Мы рассчитываем, что они-то как раз и пойдут. Чтобы мстить за убитых отцов, мужей и сынов. Да, мотив страшен, но разве это не возможность поднять желание возвратить земли? В конце концов, Вы, Ваше Величество, и сами понимаете, что есть и женщины, и омеги, которые посмелее своих альф будут. Так сказать, и в горящую избу войдут, и коня на скаку остановят. Расчет, в основном, на эти группы, но при этом полки или разбиты полностью, или практически целы. В большинстве, конечно, первый вариант, как нам сообщают из Армейского комитета. — Передавая письмо из Армейского комитета сразу Андрею, Михаил Федорович принимается сортировать все имеющиеся у него бумаги, продолжая говорить: — Ваше Величество, нам свысока не приметить, но из-за службы своих мужей многие крепнут, берут множество обязанностей на себя, становятся в доме за двоих, а потому бояться за их слабость не стоит. Вероятно, дворянское сословие менее крестьянского обрадуется реформе, но при том и среди него могут найтись желающие! Ведь не всегда империя ведет войны. Тем более, Вы, Ваше Величество, планируете вернуться к курсу повышения образования в империи, а значит, завоевательных войн не предвидится. — Действительно, Ваше Величество, не стоит оттягивать. — Поднимаясь, чтобы в привычной манере отойти к окнам и продолжать молчаливо слушать беседу, Велесский опирается на стол руками — эта привычка, кажется, не его... — и пробегается любопытным взглядом по всем остальным членам Кабинета. — Чем быстрее мы проведем реформу, тем скорее возвратим наши территории. А значит, зимняя погода не грозит нашим солдатам и... солдаткам? — он ведет бровью, пробуя новое слово на языке, а затем выдыхает бесшумно, чувствуя жар в груди, распространяющийся к шее. — И не стоит изменять способы поднятия по карьерным ступеням, пускай все Ваши подданные чувствуют себя едино и слаженно. Если женщина готова служить Родине, то почему она должна дольше мужчины расти в своем деле? Его Высочество прав, мне нравится его аналогия. Продолжая опираться на стол, Велесский на несколько секунд закрывает глаза, но продолжает говорить. Едва заметно он покачивается, хмурится и, рассуждая о распределении солдат по полкам после реформы, отходит к окну, чтобы вдохнуть воздуха и прийти в себя. Да и не хочется, чтобы его состояние было замечено, потому что заседание важное, откладывать его никак нельзя. Подмечая перемену, Андрей берет время на просмотр всех документов снова и обмысление всего сказанного и отпускает всех из зала, требуя собраться через сорок минут. Антон остается, подключаясь к чтению документов и внимательно разбирая про себя формулировки реформы, чтобы не пропустить чего-либо, что противоречит его мыслям, и не потерять возможность вступить в конструктивный диалог-спор. Сам Андрей же тихо говорит с Велесским, подойдя к нему со спины и обхватив его плечи руками, а потом они вместе возвращаются к столу, и Антон первым начинает разговор, предлагая то что-то прочесть вновь, то пересмотреть некоторые положения — к примеру, реформа предполагает короткое обучение воинским основам, а с ним люди станут пушечным мясом, если турки останутся при тех же силах, что и сейчас. Хотя ни Андрей, ни Велесский особенно его не слушают (второй — от плохого самочувствия, а первый — от волнения за него), Антон в полной мере чувствует себя важным для империи человеком. В новой войне, подразумевающей возвращение территорий, им понадобится не только сила, но и мотивированность и уверенность в себе. Только вот еще впереди столько событий, что перевернут все с ног на голову, о которых еще ни один всерьез не задумывается...