Витсена

23 июля 1812 года.

После всего произошедшего между Андреем и Арсением (скорее сказать, между Андреем и его нелюбовью к Арсению) проходит совсем мало времени, но у Велесского появляются свободные часы, и он приглашает их двоих в Алексеевский — ему нравится в такие моменты вспоминать, что до тысяча восемьсот восьмого года дворец был за императорской семьей, пока Андрей не подарил его вместе со всем прилежащим ему на тридцатилетие. Перед самой поездкой Велесский, как всегда роскошный, свежий, бодрый и в красивых одеждах, приходит к Арсению. Говорят они недолго, да и разговор ведется только засчет желания Велесского — он извиняется (но не за Андрея и не за его слова, а за такой прием, как он выражается), с галантной улыбкой вручает ему букет лилий — тут Арсений уже смущается — и зовет уже идти к каретному составу. Арсений не может отказаться от такой обходительности и к Антону сразу как-то теплеет, оттаивая до конца. Вряд ли против него что-то действительно замышляется, а встречу без Андрея он не может пропустить: на иную он пока не готов. В карете — они едут в одной — Велесский рассказывает про Алексеевский дворец, про его историю преимущественно для Арсения и с жаром делится, как любит псарни и конюшни при нем, называя животных «еще одной своей слабостью». Арсений его заслушивается, пускай старается прятать искренне блестящий взгляд и восхищение, затмевающее прошлую встречу напрочь. К Алексеевскому дворцу большой каретный состав Велесского приезжает в послеобеденное время. Несмотря на то, что накрапывает мелкий дождь, Велесский быстро объясняется с главным конюхом, просит собрать себе лошадь из нового приезда, еще не опробованную, отправляет Антона и Арсения выбрать скакунов себе и на некоторое время уходит во дворец, сопровождаемый небольшой постоянной свитой и своим адъютантом, которому он раздает поручения на то время, которое они проведут здесь. Спустя полчаса поцелуев Антона и Арсения в тени беседки, где они ждут, они втроем наконец-то седлают лошадей и, отпустив и охрану, и слуг, выезжают на каменную дорогу, чтобы Арсений мог осмотреться, утешить свое любопытство, привыкнуть к лошади, а потом уже ехать на личный ипподром. Впрочем, вокруг все равно много людей, для Арсения их точно много: и придворные, и садовые рабочие, и строители, и слуги. Всех достаточно. Говорят больше об архитектуре дворца и самых разных пристройках к нему, а потому никаких интересных тем не раскрывают и остаются в тоне вежливого светского разговора. У Арсения от этих видов горят глаза, ему, видимо, Алексеевский дворец нравится больше Андреевского, хотя, вероятно, дело в восприятии. — Алексей Александрович, а это что строится? Я не помню, чтобы здесь шла стройка, — совсем не задумываясь о том, как вести лошадь, и давая телу вести это дело без ведома разума, Антон указывает кивком головы на гремящую толпу с топорами, пилами и строительными материалами и на строящееся здание. — Это подчасть библиотеки, требуется расширение для нее. — Даже не глянув, Велесский направляет лошадь на более узкую дорогу, которая, несмотря на это, позволяла им ехать втроем в одном ряду. — Арсений, мне очень любопытно, разрешается ли вопрос в таборе? Набеги прекратились? — Сейчас — да, но вряд ли граф успокоится так легко. Переждет и станет продолжать. — Нет веры в обещание Его Величества? Несмотря на то, что Арсений чуть хмурится на упоминании Андрея и потупляет взгляд в гриву лошади, украшенную цветами лично для него, Велесский улыбается уголком губ и ловит светлый взгляд Антона на себе — оба понимают, что он сейчас думает не про табор, а про Андрея и что испытывает самые положительные, какие только есть в мире, чувства от упоминания любимого мужчины. — Есть, но никто не сможет проконтролировать и остановить графа Белого своевременно. — Отпусти излишние беспокойства, есть люди, которые проконтролируют ситуацию. Не о чем беспокоиться. Арсений кивает, не желая спорить о своих догадках, и молча следует за ними, располагаясь с левой стороны от едущего в середине Велесского. Так ему легче беседовать, а располагаются они именно так, потому что у него все-таки больше вопросов. Они обсуждают стиль для подчасти библиотеки, высаженные кусты сирени, склоняют головы пред офицерами, стоящими на въезде в ипподром. Лошадь Антона, светло-коричневая, с вычесанной до блеска гривой, с удобным кожаным седлом темно-зеленого цвета, исписанным и украшенным по последней моде, врывается в только открытые пред ними ворота, потому что он направляет ее вперед быстрее обычного движения. — Пока мы собирались, Антон рассказал мне, что у Вас все лошади способны встать в свечку. — Раньше вставали все, я так тебе скажу, Арсений, — соглашается Велесский, пропуская его рыжую лошадь вперед во въезд. — Но я давно не пытался повторить, а потому не рискну говорить, что и сейчас любая лошадь встанет. Тем более, эту я взял опробовать и осмотреть, она не знакома мне во всех своих причудах. — Да вы шутите, Алексей Александрович! — Антон делает небольшой круг галопом, возвращается к въезду и встречает их разговор любопытным взглядом. — Вы даже меня в четырнадцать научили ставить лошадь в свечку, а сами не сможете? Ежели вы не сможете, то никто не сможет. — Если ты забыл, что тогда едва-едва не рухнул с лошади, а Его Величество чуть не поседел, то я спешу напомнить — это было. Поэтому плохо научил, ты же знаешь, из меня хороший учитель, разве что фехтования, — он, конечно, смеется, но такая ситуация действительно была. Не то чтобы Андрей там прямо-таки чуть не поседел, но до криков дошло, и вспоминать их не очень хочется ни Велесскому, ни Антону, преподаватель по езде которого, Павлов Константин Петрович, чуть не был выгнан из дворца. Единственный прямой наследник чуть не рухнул с лошади, потому что пытался заставить лошадь «свечить». Самая идиотская травма была бы за всю историю их династии. — А сейчас попробуете? Арсению безумно интересно посмотреть на это, все-таки ему все в диковинку, а Велесский не выглядит как человек, который в таких делах осторожничает и пасует, когда не уверен полностью. Да и в целом, Арсений вдруг проникается им и начинает доверять с неминуемой скоростью, чувствуя сердцем доброту и честность в человеке. И это, несмотря на то, что он так судьбоносно смолчал во время речи Андрея тогда. Арсений проникается Велесским, достаточно о нем подумав среди ночи. Почему-то это именно ему хочется довериться. Велесский — тот человек, которому можно доверить бокал на балу и знать, что он не позволит кому-то подмешать что-то в него и не сделает этого сам. Он простой, честный, уравновешивающий, умный и просто-напросто красивый, как считает Арсений. Не то чтобы Антон чем-то отличается, но отношения с Антоном уходят за рамки товарищеских, а потому он дольше его анализирует и читает, правда, как умеет и как может. В Антоне он боится пропустить хотя бы одно качество, а в Велесском очень быстро тонет, чтобы наглотаться и все уяснить. Да и Антон — совсем другой разговор, по мнению Арсения. И, честно сказать, Арсений не совсем понимает, почему такой мужчина, как Велесский, который обязан быть нарасхват, все еще остается с таким человеком, как Андрей (а Арсений, невзирая ни на что, считает его чересчур опасным, вспыльчивым и грубым, то есть, совсем не подходящим для Велесского; откуда же ему знать, как сильно Андрей с ним играет, показывая лишь образ, и как он умеет любить и окутывать теплом и любовью, что для человека, выросшего без хорошего отца, все-таки удивительно). — Я могу, конечно, постараться, но ничего обещать не буду. — Алексей Александрович, вы уверены? Это не совсем безопасно, и Его Величество сорвет с меня голову, несмотря на то, что я единственный наследник, если с вами тут что-то случится, — настороженно, поняв ошибку убеждения, говорит Антон и подъезжает к Велесскому почти вплотную. — Я все-таки альфа, я должен отвечать за своих близких бет и омег, и Papa только так и считает, уверен, мне... — Антон, перестань, все будет отлично, — говорит так, будто бы все действительно будет отлично. — Я участвовал в двух войнах и не погиб, ты думаешь, мне страшно или трудно поставить лошадь в свечку? — Его Величество бы попросил вас передумать! — возражает Антон. — Тем более, во второй вы все-таки... — Антош, его здесь нет. Обычная свечка, ради Бога перестань волнения пропускать через свое сердце. — Подавшись вбок и потрепав Антона по плечу, Велесский устремляет лошадь к той части ипподрома, где располагается выход из конюшен и где намного больше места, чем среди дорожек для соревнований или тренировок. — В конце концов, кто с лошади не падает, тот вкуса жизни не пробует, или ты не согласен? — Да, я заметил, — соглашается Антон, смотря на него таким взглядом, будто бы через него появляется здесь Андрей, всегда любящий опасность, но не в отношении Велесского. В Антоне вообще от отца слишком много, и иногда это чересчур заметно. Как будто бы стоит и говорит с кем-то не Антон, а Андрей. Да и похож он на своего отца больше, чем на матушку, и многие это подмечают. А в моменте, когда Антон напоминает Велесскому про его военную травму и ее последствия, он вовсе весь Андрей, целиком и полностью, словно у него есть возможность примерять его на себя. — Мне сказали, из последней партии выдрессированы до отличных результатов. — Велесский подкармливает разрезанным яблоком, поданным подбежавшим и тут же исчезнувшим низшим конюхом, свою лошадь черной окраски, со смольной заплетенной гривой, пробегается пальцами по ее загривку, направляя по кругу и как будто бы пытаясь ее прочувствовать. — Думаю, и в свечку их там ставили. — А на своей не хотите показать? Антон все не может успокоиться, а потому донимает подобными вопросами все время, которое Велесский привыкает к лошади, дает ей освоиться с новым наездником, несколько раз добивается от нее прыжка через препятствие и, ощутив себя привычно и удобно, объясняет заинтересованному Арсению теорию прыжков вкратце. Пару раз он показывает какие-то для него детские трюки и смеется каждый раз так весело, когда Антон вздрагивает от взбрыкиваний его лошади. Но, в целом, Антон молча наблюдает за ними, изредка подводит свою лошадь — она ему привычна, поэтому никаких коленцев он не ждет от нее, — к препятствиям, показывает Арсению — у него аж глаза разбегаются, откровенно говоря, — испанскую рысь и смеется с его счастливой улыбки. — Алексей Александрович, вы уверены? Может, со своей лучше? — настаивает опять Антон, кусая нижнюю губу до ссадины. — Волнуешься за мою или свою голову? — За вашу, — откровенничает Антон, подъезжая к лошади Арсения и коротко подмигивая ему. — Всегда знал, что вы слишком упертый, Алексей Александрович. — Я бы сказал, кто слишком упертый, но, пожалуй, этот разговор не для ушей Арсения. Отшучивается, чтобы Антон прекратил волнения и насладился прогулкой и выездом. Все-таки не каждый день они приезжают в Алексеевский, а тем более уж с Арсением, с которого он не сводит ласкового взгляда. Это время, очевидно, надо потратить на достижение нормальных человеческих отношений Велесского и Арсения, чтобы в дальнейшем первый мог постепенно объясняться насчет него с Андреем. Объездив достаточно лошадь, Велесский направляет ее к более-менее просторному пространству, проходит несколько кругов, как будто бы подготавливая самого себя, как обыкновенно делают на скачках перед заездом, а затем тянет поводья на себя, прижимая их к груди и сжимая шенкелями бока лошади. Дело привычное — до военной травмы он часто принимал участия в разных конных соревнованиях, у него есть даже награды, стоящие в кабинете в Андреевском. После ранения это, к сожалению, пришлось прекратить — какое-то время он даже ходил тяжело, с тростью, но постепенно восстановился и вернулся в седло, но уже не для спортивных и не для военных достижений. Кажется, что пока что все идет неплохо, но Антон все равно напрягается в седле своей лошади, как будто бы сейчас он может что-то решить при непредвиденной ситуации. Слепая вера в свое всемогущество. Правда, учитывать Велесскому стоит не только факт близости с лошадью, но и свои приступы на изменяющуюся к дождю погоду. Хотя в этом случае они играют роль окончания, а не причины. Несмотря на то, что все идет, по ощущениям, гладко, лошадь встает в свечку, несколько секунд стоит в ней, затем резко опускает передние копыта в песок, рывком оказывается в прыжке, мотает головой, недовольно ржет, уклоняется вниз, отталкиваясь задними ногами, и в следующем разгневанном животном прыжке перекидывает Велесского через голову. Благо, реакция по-военному скорая — ему нужна лишь секунда, чтобы сгруппироваться для падения с лошади, филигранно уходя от прямого падения на голову, и перейти в кувырок, чтобы оказаться дальше от взбешенной лошади. Лошадь поднимается на дыбы и практически сразу в беспорядке устремляется куда-то вглубь ипподрома. До нее, честно говоря, дела не оказывается, потому что у Антона сердце в пятки уходит из-за падения Велесского, а не из-за того, сколько эта взбешенная и убежавшая лошадь стоит и что может сотворить без присмотра. Антон пропускает вдох, чуть не задыхается от своей бесполезности здесь и тут же направляет свою лошадь к нему. Очень испугавшийся тоже Арсений на мгновение вжимает голову в плечи и ахает, закусывая язык и боясь показывать любые эмоции сейчас. — Merde! — без стыда выругивается Антон, даже забывая о том, как Велесский не любит этого на языке любви (на немецком — пожалуйста, сам посоветует слова получше, на французском — будь добр отказаться). Велесский лежит на спине, перекатившись от копыт своей лошади в самом начале, и даже не вздрагивает, когда Антон, вопреки зазубренным им на занятиях и уроках правилам, спрыгивает со своей лошади при ее шествии по кругу и тут же опускается на колени, пачкая костюм для конных прогулок о песок и совсем не думая о пятнах на дорогой ткани. — Алексей Александрович, куда удар пришелся? Алексей Александрович, головой ударились? Головой никак нельзя, Алексей Александрович, — начинает причитать ровно так, как сделал бы это Андрей, будь он здесь. По крайней мере, Велесскому так кажется, пока он лежит на песке и глядит в затягивающееся небо. У него перед глазами еще смутная пелена от сковавшей голову боли — он и сам плохо понимает, от удара ли это или от приступа. — Ну не молчите вы! Алексей Александрович, вы слышите меня? Подъехавший Арсений с легкостью обводит лошадь кругом, чтобы не врезаться в лошадь Антона, покорно стоящую в метре от них, и спрыгивает на песок, мысленно благодаря себя за предусмотрительность— на нем брючный костюм для конных выездов, а не платье, с которым всегда очень неудобно управлять лошадью. — Слышу я, зачем так громко? От тебя голова скорее разболится, — Велесский даже посмеивается, прикрывая глаза, чтобы притупить головную боль, обострившуюся и из-за падения, и из-за яркого небесного света. — Поставил же? Поставил, а то, что она меня выбросила, — это случайно ввязавшееся обстоятельство. Это мне безразлично. — Алексей Александрович, давайте встанем? Или вам плохо? — Вот вижу, что ты сын своего отца. Он также себя бы повел. — Алексей Александрович, да о чем вы думаете-то, прости Господи? Вам плохо? Встать можете? Давайте помогу? Голова кружится? Лейб-медика позвать? У нас в составе он есть! Антон с нежностью и аккуратностью перекладывает его голову к себе на колено, тревожным взглядом пробегаясь по его затылку и песку, дабы удостовериться в отсутствии крови где-либо, с осторожностью заглядывает ему в глаза, когда тот все-таки их открывает, и чувствует, как мгновенно взрослеет — или сразу седеет в свои восемнадцать лет. Взгляд поплывший, и Антон, честно говоря, не вспоминает про приступы к дождю. Ему становится страшно за Велесского настолько, что ладони холодеют, а сердце гулко шумит то ли в груди, то ли в ушах, то ли в горле. Вину он уже сейчас возлагает на себя, мол, не уберег, хотя ничего ужасного внешне не происходит с ним. Но, чтобы понять это, нужно иметь холодную голову. — Арсень, бегом позови сюда лейб-медика и наших камердинеров с посыльным. Они в беседке слева от ворот, — он указывает в нужном направлении кивком головы. Арсений кивает и уже разворачивается, но Антон его торопит дрогнувшим, севшим голосом: — Бегом давай, скажи, что я требую! Еще с три десятка секунд спину Арсения видно на ипподроме, а потом он выбегает из раскрытых ворот и пропадает из поля зрения. — Давайте я вам помогу перейти к лавке? Алексей Александрович, здесь лошади отвязанные все, давайте. — Антон чувствует себя неизмеримо взрослым сейчас, ответственным, и такое определение какой-то неизвестной до этого момента взрослости ему совершенно не по душе. — Только опирайтесь на меня, я не сломаюсь, Алексей Александрович! Видимо, от такого напора и от своего состояния Велесский сдается, раз спокойно позволяет Антону приподнять себя, поднять, удерживая за локти, и довести до лавки медленным, почти черепашьим шагом из-за прерываний на беспокойный вопросы. Так бесполезно Велесский себя давно не чувствовал — примерно с момента, когда Андрей перестал везде водить его под руку, удостоверившись в его восстановлении. Только лейб-медик со своими вопросами умудряется добиться сознательности и внятных ответов об его состоянии, пока Антон, оставивший их, объясняется перед камердинерами и практически криком требует посыльного срочно мчать в Государственный совет, чтобы передать о случившемся Андрею. К месту, по реакциям становится видно, как сильно Антон похож на своего отца внутренне. Слуги от этого понимающе вздыхают — хотя бы переучиваться под повадки еще одного взрослого альфы не придется.

***

Двери в зал для заседаний Совета распахиваются, швейцары держат их, а камердинер пытается расспросить посыльного в форме штаба цесаревича, но тот только отмахивается и просит аудиенции императора с таким видом, будто происходит что-то чрезвычайно важное. Одновременно они выдают, перебивая друг друга: — Ваше Величество, прошу простить за прерывание, но к Вам срочно рвутся! — Ваше Величество, примите, я со срочным сообщением от Его Высочества! Андрей отрывает взгляд от читаемых бумаг, внимающе склоняет голову к плечу и показывает, что всего себя обращает к выслушиванию. Члены Совета отвлекаются на свои документы и папки из кожи, никто особенно не заинтересован посыльным от Антона. — Его Высочество воспретил мне говорить об этом при всех. Сообщение, — посыльный глубоко вдыхает, пытаясь нахвататься воздуха в перерыве между быстрыми скачками до здания Совета и обратно в Алексеевский дворец, — уж очень важное. Это его указ, я не могу ослушаться. Вздохнув непонимающе, Андрей поднимается из кресла — все члены Совета тоже встают, склоняя голову в знак преданности, — и обходит стол в звенящей тишине, разрываемой тихим стуком маленьких каблуков на его ботинках, пока посыльный идет к нему навстречу и постоянно порывается откланяться глубже — гонцам с плохими вестями могут и головы отрывать. А ему почему-то кажется, что за такие вести с него снимут голову прямо здесь одной из шпаг, висящих на стене как декор. — Ваше Величество, Его Высочество требовал Вас ехать в Алексеевский дворец срочнейшим образом! — громкий шепот сменяется на едва слышные слова, и Андрею приходится напрячь слух, чтобы между глубоких вдохов различать слова и не прерывать своего ровного положения с прямой спиной и отставленными назад плечами. — Его Высочество передает Вам, что Его Сиятельство Алексей Александрович едва не погиб, упал с лошади. Это его слова, и... Сердце у Андрея пропускает удар, лицо становится непривычно бледным, и посыльный замолкает, съеживаясь. Несколько мгновений Андрей думает, потом взмахом ладони указывает Совету на окончание любых заседаний сегодня и, приказав камердинеру мчаться к каретному составу и собирать его при дверях Совета, выходит из зала в совершенно непонятном для всех состоянии. Выходя, он как-то странно оборачивается на зал, но потом резко скрывается в коридоре резкими шагами. Никто не реагирует — все не понимают, как необходимо это сделать. Но, судя по его белому лицу и потерянному виду, что-то страшное происходит. Посыльный задыхается от слишком глубокого вдоха, опирается ладонями на колени, кланяется членам Совета несколько раз и вылетает следом, придерживая на голове шляпу и стремясь догнать Андрея, чтобы присоединиться к императорскому каретному составу.

***

На веранде Алексеевского дворца необычно тихо. В полном молчании Антон и Арсений изредка переглядываются, а затем оба уводят пустые взгляды на Велесского с повязкой на голове, которой ограничился лейб-медик ради сокрытия царапин и небольших повреждений, и с кубком лечебного отвара в ладонях. Ему, кажется, неплохо, а вот у Антона сердце в шаге от остановки — его сообщение посыльному несколько не похоже на правду, все-таки никто не умирает, и Андрей приедет сюда явно на взводе. Когда ворота наконец с грохотом распахиваются и на каменной, обрамленной деревьями и цветами под ними подъездной дорожке оказывается императорский каретный состав, Антон напрягается — ему-то, видимо, придется выслушать лекцию о преувеличении имеющихся фактов и излишнем паникерстве. А он и без этого напряжен и вздернут — тоже боится за Велесского. Через несколько минут главная карета останавливается прямо у лестницы, лакеи лаконично и быстро распахивают двери, склоняют головы пред выходящим Андреем и ловко захлопывают их, когда тот отдаляется. С коня спешивается его генерал-адъютант и молча остается подле кареты, отвернувшись от Алексеевского дворца и созерцая сад. В глазах Андрея заметно поутихшее волнение из-за того, что Велесский не выглядит как умирающий, но Андрей все равно взбегает по лестнице очень молодо и скоро — императору не положено, а любящему мужчине — вполне, — и входит на веранду, игнорируя прислугу, входящую во дворец, и камердинера с генерал-адъютантом за спиной. Как только он оказывается в нескольких метрах, Арсений задыхается от того, как выделяется и горчит его запах, которого он еще никогда не слышал. Видимо, ради государственной работы он снижает вероятность гонов, но в момент сильного стресса истинный запах все равно прорывается сквозь блок, и Арсений как можно незаметнее прикрывает нос ладонью. Отставив сверкающий кубок на кофейный столик, Велесский поднимается с мягчайшего синего дивана и делает короткий шаг навстречу, улыбаясь извинительно и ласково, словно он совсем немного ошибся в чем-то, а не перепугал до смерти. Арсений закусывает губу и прижимает ладонь к шее, когда видит, что Андрей замедляется, оценивающе смотрит на них троих, а затем, не прождав и десятка секунд, подходит к Велесскому и обхватывает его пояс руками, заставляя пошатнуться от неожиданности и напора и податься вперед. — Как же я испугался, — успокоенно выдыхает Андрей, несколько отодвинувшись, чтобы с трепетом коснуться пальцами повязки и огладить еще бледную щеку с ссадиной. — Я чувствовал, что нельзя вас отпускать. Что произошло? Ты ударился головой? Что лейб-медик сказал? — Все в порядке, просто упал, с кем не бывает? — Невзирая на Антона и (преимущественно) Арсения, Велесский обвивает руками его шею, ласкается к ладони и смотрит так, что утихомиривает весь пыл. — Головой? Господь простит, но я отправлю эту лошадь на скотобойню... — Ее цена затмевает любые возможные цены лошадям, что ты? Перестань, все обошлось. — Твоя жизнь не имеет цены, у меня нет другого любимого мужчины, а денег — уйма. Видимо, тут и Андрею становится безразлично на то, что на них смотрят, по крайней мере, Антон, Арсений и часть каретного состава, включая камердинера и обернувшегося генерал-адъютанта. Андрей гладит его щеку совсем нежно, касается губами его лба поверх повязки и сразу после коротко целует в губы, склонившись и подавшись вперед совсем аккуратно, по-юношески, как обыкновенно целуют в первый раз. С каким-то внутренним трепетом и рвущей на части душу любовью. Его запах мгновенно сменяется на спокойный, и Арсений перестает его чувствовать вовсе и отводит взгляд в пол веранды, стараясь скрыть удивление, а Антон бросается бесшумно наливать чая в четыре чашки на столе, чтобы занять себя и не смотреть на этот интимный момент. Впрочем, Арсений не удерживается и бросает короткие взгляды на них, которые еще немного говорят лишь взглядами и на мгновения прижимаются губами друг к другу, а потом с минуту стоят молча в объятиях. Запах Андрея пару раз доносится до Арсения, и он впервые пропускает подобный через себя, ощущая резкий прилив любви ко всем людям вокруг. — Что произошло? — шепотом спрашивает Андрей, скользнув щекой по его виску и приблизившись к его уху. — Всего лишь лошадь выкинула меня из седла, а все так испугались, будто бы она по мне прошлась, Andreas. — Из свечки она могла и назад упасть! — непроизвольно делится Арсений — это так запах Андрея влияет, несомненно — и, когда Андрей вдруг разворачивается к нему и смотрит убийственно-удивленно, поджимает губы, ведя плечами, мол, «это не я, это жизнь». — Тебя твой Цезарь выбросил? — собрав брови непонимающе на лбу, Андрей возвращает взгляд к Велесскому и ожидающе смотрит. — Нет, мы брали новых, из последней партии. Андрей удивленно ведет головой, сдерживает едкое замечание насчет лошадей, но не скрывает заигравших желвак. И все же он понимает, что не время и не место для выяснения некоторых моментов, и помогает Велесскому сесть обратно, полноценно ощутив себя снова в периоде, когда тот восстанавливался после военной травмы и поначалу с трудом стоял, а после окидывает взглядом сидящих — почему-то и Арсений, и Антон остаются на местах, вероятно, волнение в них забивает любой этикет в такой момент — и опускается рядом с ним. Понизив голос и приподнявшись к чужому уху, Велесский берет его ладонь в свою в успокаивающем жесте и шепчет так, чтобы никому больше не стало известным: — Антона благодари, он быстро среагировал. Он так возмужал, уже взрослый альфа, я даже не заметил, — он улыбается мягко, сдерживаясь от прилюдного поцелуя в скулу. — Помог мне перейти, сразу командовать стал, правда, накричал на бедного посыльного, он там наверняка поседел. Но Антону есть, в кого таким вспыльчивым быть, правда, mon chéri? Теперь Андрей смотрит на Антона с непередаваемым уважением, отцовской любовью и благодарностью. И действительно, Антон вырос, а он и не успел заметить, только года посчитал и на его дни рождения заказал подарки. Антон молча склоняет голову к плечу, встретившись со взглядом отца, и почему-то от такого напора и этого уважения, горящего во взгляде, смущается перед тем, как отвернуться и скрыть вспыхнувшие скулы. Но почему-то Андрей продолжает смотреть, а Антон не может не возвратить взгляда к нему. Они говорят глазами, и Андрей быстро смягчается, плавно растягивается в улыбке, когда видит его испачканные песком колени, и кивает для подтверждения своих мыслей. И для того, чтобы Антон мог понять, что его позже удостоят поцелуев в щеки и слов благодарности счастливого человека. Сейчас Антон весь состоит из любви к отцу, любви к их высоким отношениям и любви к Арсению, оттого сияет. Арсений же чувствует себя некомфортно, пока не поднимает взора к Андрею и не ловит его ответный. Он смотрит ласковее обычного, но менее мягко, чем на Антона и уж тем более на Велесского. Что-то в нем меняется, и Арсений не осознает что, потому что не знает, каково это любить кого-то так сильно, и не располагает стремлением узнать скорее. — Как я заметил, вы отлично, а главное — с приключениями, провели время. — Да, Papa, — подтверждая свои слова кивком, Антон расслабляется и откидывается на мягчайшую спинку дивана в победном жесте. Удобно стоит мебель — напротив друг друга, можно спокойно говорить, смотря в глаза собеседнику и оценивая позы на наличие нервозности или — наоборот — открытости. — Андрей Андреевич, — обращение режет Арсению слух из-за своей непопулярности и недозволенности для всех, но Велесский этого не замечает, — вы уехали из Совета, не закончив? — Закончу завтра. Сегодня мне стоит провести время со своей семьей. Арсений вздрагивает плечами, отрывает взгляд от чашки чая, которую он крутит в руках уже с несколько минут из-за смущения и стеснения случившимся поцелуем, и на пробу поднимает взгляд на Андрея. Никакой едкой улыбки, предупреждающей подкол, нет, и он молча закусывает губу, опять утыкая глаза в пол. Вряд ли Андрей подразумевает в своих словах, что Арсений — его семья, но при этом он обозначает, что больше не испытывает к нему особенного недоверия и не стремится его унизить и что готов подумать над возможным предложением Антона принять Арсения. Пока что просто принять как существующего человека. Дальше — больше. Так как Арсений не выдерживает зрительного контакта, Андрей, никак на это, впрочем, не отреагировав внешне, подает Велесскому чашку с чаем — это уж точно императору делать не положено, но здесь и сейчас он любящий мужчина без положения и роли — и свою свободную от точно такой же чашки ладонь кладет ему на колено. Уже не случайно, как тогда, а смело и открыто. Увидев это, Антон аккуратно, всего лишь одним пальцем касается запястья Арсения и намекает на то, чтобы он перехватил одной ладонью чашку, а вторую отдал для касания, но Арсений только поджимает губы и сильнее стискивает пальцы: боится очередного издевательства. Следующий взгляд Антон ловит от Андрея — глазами он извиняется за свою прошлую вспыльчивость и из-за этого случившийся холод между Антоном и Арсением, но вслух этого никогда и ни за что не скажет. А Антону и этого достаточно.

***

Вечером они направляются к каретным составам, чтобы возвратиться в Андреевский дворец, и по пути от веранды до подъезда Андрей кладет ладонь Антону на плечо, заставляя замедлиться и дать Велесскому и Арсению удалиться на несколько метров вперед. — Я горжусь тобой, mein Sohn. — Я не мог поступить иначе, это ваше воспитание. — Антон, теперь я считаю, что всецело могу доверять тебе некоторые важные вопросы. Ты вырос, и я вдруг понял, что ты умеешь брать на себя ответственность не только за свою голову, — Андрей выдерживает почти что театральную паузу. — Я тебе благодарен как альфа-отец альфе-сыну. Ja, er ist ein erwachsener Mann, und du bist noch ein junger Mann... Понимаешь, о чем я? Я верю, что с meinem Beta ничего не случится, если рядом есть мой взрослый сын-альфа. — Warum? — Ich glaube jetzt an dich. Антон кивает, коротко глянув на него с благодарностью и любовью от признания его взрослости авторитетом, еще и отцом, и с улыбкой наблюдает за тем, что Велесский, сказав что-то Арсению, подает ему ладонь, чтобы тот мог подняться в карету, и оборачивается, любопытствуя, почему они вдвоем отстают. — Идем, неправильно заставлять их ждать. — Не убирая ладони с чужого плеча, Андрей устремляется к главной карете императорского состава и Антона направляет вперед. — Hast du gesehen, dass der Schlag nicht stark war? — Ja, Papa, ja. Почему это произошло? Нахмурившись, Андрей понижает голос — они почти подходят к карете, и он не хочет, чтобы Велесский слышал их разговор о нем: — На погоду взгляни, — он даже вздыхает так тяжело, что Антону становится его искренне жаль. — Ночью и я плохо сплю: опасаюсь. Все, поднимайся в карету к своему Арсению, прости Господи. Напоследок бросив на Андрея загадочно-смеющийся взгляд, Антон вскакивает в карету и, обойдя небольшой столик, садится к Арсению на диван. С хитро-вопрошающей улыбкой Велесский склоняет голову к плечу и остается снаружи, зная, что Андрей вперед него в карету не войдет, сейчас уж точно. На его взгляд отвечают вопросительным, и он в довершение приподнимает брови и кивает на карету, мол, «о чем вы говорили?». Помолчав с десяток секунд для поднятия интереса, Андрей берет его за запястье и в ласковом жесте направляет руку, чтобы сплести пальцы с ним. — Будешь много знать, знаешь, что будет? — Я вечно молод, в отличие от некоторых, — отшучивается Велесский, надеявшийся узнать, о чем шел разговор. — Да что ты говоришь, Alexis? — И под напущенно возмущенным взглядом исправляется: — О тебе. Доволен? Я ведь, — Андрей подходит ближе и переходит на вкрадчивый шепот, заставляющий Велесского чуть-чуть покраснеть кончиком носа, — жить без тебя и без мыслей о тебе не могу. Кивнув сбито с толку такой откровенностью, Велесский сжимает его ладонь своей крепче и улыбается уже нежно, любяще, растапливая любые мелкие льдинки между ними. Не стоять же им здесь так долго, потому Андрей направляет его к лестнице, предоставляет свою руку как полноценную опору и заходит следом, незаметно для всех скользя по его талии пальцами и садясь вплотную с ним на диване. Чем больше он себе позволяет, тем сильнее ему безразличен Арсений и его мнение насчет их взаимодействий.

***

26 июля 1812 года.

За несколько дней Арсений перевозит из табора вещи, которые ему оказываются необходимыми в повседневной жизни, хоть на него и смотрят непонимающе-удивленно. Дром все еще его предостерегает, просит быть благоразумным, но задерживать не спешит — во-первых, Арсений не его родной сын, а значит, и право на это у него нет никакого, уж тем более Божьего, во-вторых, ему стоит строить свою жизнь и только ему, Арсению, решать, каким образом существовать. Да и, в целом, приглашение цесаревича глупо отвергать. Арсению быстро выделяют комнату, расположенную вблизи комнат Антона, и заставляют ее дорогой, удобной мебелью, украшают по его желанию, приводят в божеский вид после некоторого застоя. В этой комнате до замужества и, следственно, до прощания с Родиной жила Екатерина Андреевна, сестра Андрея, которую быстро и удачно выдали замуж и отправили за границу, чтобы избежать повторения исторического эпизода, когда Андрею Четвертому приходилось вырывать власть из рук своей сестры, Виктории Первой. Комната все время с ее отъезда пустела, имея призвание принятия самых дорогих гостей, а для Арсения Андрей позволил ее убрать и для него обустроить. Откровенно говоря, из дворца Екатерину Андреевну мало кто и помнит, разве что Андрей, десятки самых верных слуг, остающихся с тех времен при службе, и отчасти Антон — урывками, голосом из детства и по портрету, который остается висеть в одном из дворцовых залов. Андрей ведет с ней редкую переписку, но тем не менее знает про ее дочь Святославу Мелансон по отцу и жалеет, что не может увидеть свою племянницу. В лице Екатерины Андреевны или Святославы он не видит угроз, а потому даже приглашает их приехать в Россию и повидаться. Правда, все время как-то откладывается из-за длительности пути. Императорские семьи в большинстве своем имеют множество разветвлений, путаниц и тайн. У кого-то оказываются любовницы или любовники с детьми, у кого-то наоборот — нет наследников. Но сейчас престол может быть передан прямым образом только Антону как сыну действующего императора, а, по завещанию, тому, кого в нем укажет как наследующего трон. Впрочем, этот вопрос уже закрыт, обсужден. Однако помимо Антона есть еще множество наследников, имеющих косвенное право на престол, а потому Андрей так заботится об его обучении и репутации. В случае чего народ сам может возжелать уже знакомого и проверенного цесаревича, отвергая внезапно появившегося родственника или родственницу. Резкое разветвление в семейном древе императорской семьи начинается при Алексее Втором, муж которого, Кристофер Герцен-Штатский, а в православии Александр Андреевич, выносил троих детей — Викторию Первую, Андрея Четвертого и Константина. В отличие от своей сестры и брата, Константин детей не имел и рано скончался. У Виктории Первой же родилось двое детей от простого русского офицера, названы они были Александрина Григорьевна Панина и Павел Григорьевич Панин. К их счастью, свержение матери лишь отодвинуло их от престола, да и оба шли скорее в отца и о власти особенно не мечтали, растили семьи — Александрина обвенчалась с Петром Аврааковым, служащим в престижном полку, и вскоре родила ему двух сыновей: Алексея и Ивана, а Павел нашел свою судьбу среди неродовитой дворянской семьи и обзавелся дочерью Светланой. И все косвенные наследники понимают свое положение, а потому особенно не стремятся к захвату власти и боятся повторить судьбу Анны Федоровны, которой их стращают. Но, несмотря на далекость, для них выстроены Династические дворцы. Посещают они Андреевский дворец редко, но не испытывают от этого зависти или иных других негативных чувств. У них есть все, чтобы жить в роскоши и радости. И вот это редко воплощается сегодня и последующие несколько дней общения. Все вместе они обедают в широком роскошном зале, затем Андрей с Велесским подле него показывает им новую скульптуру в своем саду, объясняется о привезенных и удачно посаженных заграничных культурах, отправляет Антона — Арсения представляют как близкого друга, скрывая особенности встречи, — как ответственного с младшим поколением семьи на императорский ипподром продемонстрировать сборку упряжек и тренировку лошадей и приглашает остальных во дворец, в картинные залы. На вечернее время запланирована игра в бильярд, а пока они коротают время за тем, что им действительно интересно. Никто из юных не расспрашивает Арсения, пусть они и замечают его непривычность при общении и меньшую образованность. А Светлана вообще, кажется, проникается им. Хотя вряд ли кто-то при Антоне в открытую решится критиковать его друга. Если у них при посещении ипподрома возникают веселые настроения, то никому из старших не приносит радости картинная галерея. Она скорее повод обговорить прошедшую войну, потери, экономическую составляющую в стране, последствия и дальнейшее движение империи. И, как это ни странно, разговор ведет Велесский, которого уже давно знают в круге семьи, и все чаще вступает в непростые споры с Павлом Григорьевичем. Позиция у него не из простых и здравых, а потому неприязнь Велесского к нему скрывает только воспитание и привычка сдерживать свой разыгрывающийся пыл. Несмотря на окружение семьей, Андрей ведет Велесского под руку и всем своим видом показывает, как сильно им дорожит. Никто, впрочем, не задает лишних вопросов. Между беседами и встречей за бильярдными столами берут небольшой перерыв, на который Андрей удаляется с Велесским, о чем-то с ним говоря тихим голосом и гладя его согнутый локоть пальцами. Все принимают этот ласковый жест за уважение к близкому другу-бете, хотя Александрина Григорьевна начинает догадываться, собирая пазл в своей голове. Как за столько времени никто не пришел к единственно верному варианту? Хороший вопрос. Возвращаются они уже к моменту, когда все собираются в указанном бильярдном зале, и Андрей о чем-то говорит с отведенным к окну Антоном и напоследок сжимает его плечо ладонью, как будто бы на что-то намекая. Вероятно, Велесский хочет вступить в их беседу, но держится рядом с Арсением только из-за того, какого масштаба в высших кругах будут слухи, если их станут в личных разговорах или письмах подтверждать ближайшие родственники Андрея. На Арсения играет еще и то, что Велесский чрезвычайно обходителен с ним и всем видом показывает, что питает теплые чувства к нему. Такие, какие обычно чувствуют к детям подруг или друзьям своих детей. — Я благодарен, что все вы здесь сегодня собрались, согласились на мое предложение и проявили ко мне свое дорогое уважение. После сказанного Андрей предлагает разделиться на пары для игры, вытянуть жребий у подошедшего управляющего игрой для выбора первых играющих и впоследствии обнаружить победителями над всеми, меняясь парами в зависимости от исхода прошлой игры. К Арсеньевскому счастью, Светлана вызывается наблюдать за игрой вместе с ним, очаровательно обмахивается беленьким веером, оглаживает складки на массивном платье, улыбается всем ласково и смеется — местами даже неестественно — с шуток Алексея Петровича, своего кузена. Они даже говорят о чем-то отстраненном, но Светлана ни разу не замечает Арсению тех частых и восторженных взглядов Антона на него и все чаще обращается к заинтересованной игрой Александрине Григорьевне. При игре ведутся разговоры как обязательная часть встречи, а потому Андрей и Велесский в игре против Петра Михайловича и Павла Григорьевича обсуждают сначала проведенную войну, а затем как-то легко и непосредственно в процессе переходят к дальнейшей судьбе империи, то есть, к наличию прямых наследников и их продолжению рода. Периодически Андрей пропускает свою нежность и привычно кладет руку Велесскому на пояс, из-за чего тот аккуратно поглядывает на него и пытается понять, к чему такая внезапная перемена на встрече с родственниками. Антон слушает разговор вполуха, перешептываясь с Алексеем Петровичем, но сейчас интересуется и поднимает взгляд на Павла Григорьевича, начавшего этот разговор про наследников. Только вот тактичностью обладают не все люди из высшего общества. — Так посмотреть, Его Высочество ведь мало заинтересован в посещении культурных мест, где можно найти себе супруга иль супругу, все по Советам, Кабинетам разъезжает с Вами, Ваше Величество. Вы отказали тогда Княжеству Польскому, и я не смею Вас корить и узнавать Ваши помыслы, но я заинтересован в светлом будущем империи. — Светлое будущее будет у империи, если будет готов умный и открытый к народу император, а наследников сыскать можно, — не отрываясь от игры, отвечает Андрей и ловко вгоняет шар в лузу. — Вон, целый зал, не найдем разве? Шутит. Но Антон чувствует неладное и заранее напрягается. — Было бы хорошо, если бы Его Высочество действительно занимался науками и интересовался жизнью империи, а не только разгуливал с арапчиками. — Павел Григорьевич, не попадая шаром в лузу, хмурится и продолжает разговор, не замечая вздрогнувших от такого заявления родственников и даже батлеров с подносами, полных бокалов с винами. — О чем Вы, Павел Григорьевич? Велесский не продолжает игру, останавливая ее на своем ударе, и расправляется, выравнивая в руке украшенный и пестрящий кий. Он готов ему противостоять в полной мере — да, Павел Григорьевич — потенциальный наследник престола, как и большинство присутствующих в комнате, но Велесский же тоже не простой мальчишка, он намного выше него — главный государственный советник, управляющий Кабинетом реформаторов, любовник императора и, как гласит недавно прочтенное завещание Андрея, наследник престола до достижения Антоном двадцати восьми лет. — Догадываюсь, Алексей Александрович, — произносит Антон, поднимаясь с диванчика у окна, и все сидящие тут же встают за ним, следуя этикету. — Я, пожалуй, откажусь от продолжения беседы и попрошу пройти с собой своего гостя и членов моего штаба. И только отличное воспитание Его Величества не позволит мне ответить Вам по достоинству, защищая честь товарища, но Вам за Ваше высказывание должно быть совестно и стыдно. К Вашему счастию, я предпочту удалиться, а не уподобляться Вашей грубости и бестактности. Ваше Величество, благодарю за отлично проведенный день. Антон откланивается, целует дамам потерянно протянутые ладони, принимает их реверансы и быстрые отточенные кивки мужчин, еще раз благодарно смотрит на Андрея и Велесского, держащегося рядом с ним совсем обыденно, а затем, взяв Арсения под руку в ласковом жесте, выходит из распахнутых швейцарами дверей. — Его Высочество эмоционален, но прав, — Велесский первым заговаривает после закрытия дверей и опускается, чтобы отправить шар в лузу и с усмешкой повести бровью. — К слову, вы, Павел Григорьевич и Петр Михайлович, проиграли. Los, Freiheit! Учитывая то, что происходит, Велесский отлично заканчивает и партию, и беседу, в знак благодарности склоняет голову на несколько мгновений, затем передает кий управляющему игрой и берет два бокала мадеры у подошедшего батлера. Один — себе, другой передает Андрею, чтобы проявить вполне приемлемое сейчас внимание.

***

Миновав десятки дверей, коридоров и лестниц, они оказываются пред дверями его, Антоновой, опочивальни, и швейцары, в благоговейном жесте склонив голову, раскрывают высокие дубовые двери. — Всем остаться здесь! — отмашка у Антона ровно такая же яростная и хлесткая, как у Андрея, и все с удивлением замечают это сходство и молча остаются за дверьми, только почтительно поклонившись. Небольшой штаб Арсения, собранный для его комфортной жизни во дворце, также повинуется и замирает в метре от закрывающихся дверей, понимая, что приказ цесаревича не может быть оспорен. — Вы... Ты из-за меня так? — Арсений, прошу тебя! — он одергивает его, резко и эмоционально, вздергивает в нервном жесте руку вверх, останавливая, и проходит широким шагом к окну. — Павел Григорьевич всегда был язвой! Не могу видеть его более, и ты, Арсений, не ходи. Ты не знаешь его, ох, и для чего отец его всегда приглашает, когда этот старый болван и на его близких имеет словцо! Ты представляешь, — Антон взмахивает руками и качает головой, не зная, как правильно выразить свои эмоции, — однажды этот подлец при отце пожалел мою уже почившую матушку — а этого он не переносит, отец всей душой ее не любит! — и заметил необычайную странность в том, что Алексей Александрович переехал во дворец сразу после ее изгнания! А тогда Алексей Александрович был не в лучшем своем состоянии после травмы, Papa его руки вовсе не отпускал, и это так Алексея Александровича оскорбило, что он отказался от помощи Papa и очень быстро покинул вечер! Papa почти следом тогда ушел, а я оставался с детьми да слушал эти мерзкие смешки от этого болвана о том, что между Papa и Алексеем Александровичем! Да уж лучше б этот мерзавец получил, например, — он почти театрально подходит к канделябру и указывает раскрытой ладонью на него, — канделябром по своей пустой голове! Никакой он не внук Алексея Второго, не сын он Виктории Первой. Он набитый болван, считающий себя достойным последователем моего великого прадеда! Да Алексей Алексеевич в своем саркофаге в Андреевском соборе переворачивается, как колесо, Боже, прости, я такой грешник, от его этих гадких слов! — Антон, даже меня так не задевают его слова, как тебя, не стоит рвать сердце. — Ты мой гость, и пусть Павел Григорьевич верует до последнего удара своего сердца за то, что Господь и воспитание моего отца остановили меня от защиты твоей чести! Арсений молча кивает, подходит со спины — шорох платья выдает его с легкостью — и кладет теплые ладони в непривычных белоснежных перчатках, доходящих до локтя, на его лопатки. Вздрогнув, Антон разворачивается на месте, подхватывает его руки и целует кончики пальцев, поднеся их к своему лицу. — Поверь мне, я готов закрывать тебя от всех напастей, я хочу стать твоими щитом и мечом пред этими мерзавцами. Да, верно, я буду твоим щитом и мечом, если ты позволишь мне это. — Я не могу тебе отказывать. Воля цесаревича — это закон, если не нарушает воли императора. — Забудь сейчас, кто я. Я хочу стать твоим щитом и мечом как мужчина, а не как цесаревич. Сжав губы в тонкую блестящую полоску, Арсений вновь кивает и гладит его щеки, вырываясь из хватки. — Ты предлагаешь мне что-то совсем... отчаянное. — Я предлагаю тебе свое умение быть верным другом, пока ты не заявишь о желании того, чтобы я стал твоим верным... верным мужем. Я не побоюсь этого слова, пускай и звучу чересчур серьезно и напыщенно громко! Арсений несколько секунд выжидает в полной тишине, затем обвивает руками, опущенными со щек, его шею и, приподнявшись, целует его в губы. Глаза его прикрываются, чтобы не сталкиваться с чужим ошалелым и обозленным взглядом, а через несколько мгновений Антон обхватывает его талию в ответ, гладит по спине, чувствуя под верхом платья туго затянутый корсет, и склоняет голову, чтобы искоренить их разницу в росте. Когда Антон хочет отстраниться, чтобы, вероятно, продолжить свою тираду, Арсений только сильнее сцепляет руки у него за затылком и напирает сам, вынуждая молчать и продолжать поцелуй. Этого оказывается вполне достаточно — Антон включается в «игру», перехватывает роль ведущего и крепче обнимает ласкового Арсения, чуть ли не стискивая его своими руками. — Останься со мной, останься, — все же отстранившись, шепчет Антон и подхватывает его ладони, чтобы удержать. — Но разве это?... — Останься, мы... Хочешь, почитаем? Я могу почитать тебе на французском. Но можем подняться чуть позже в бильярдные, когда там точно никого не останется, и я научу тебя играть в пять шаров. Если хочешь, я могу научить тебя фехтовать, у меня было «отлично» по нему каждый урок! Мсье Матис всегда хвалил меня. Мы еще мо... — Я останусь. Просто так. Без какого-либо желания получить что-то взамен. Арсений просто остается, и в эту ночь они входят вдвоем, рука об руку. Дальше поцелуев, конечно же, не заходят, разве что засыпают вместе очень поздно на нерасправленной постели Антона. Вошедший бесшумно камердинер Георгий Власьевич видит их, спящих, держащихся за руку, и с минуту думает, будить ли. В конце концов, опасаясь реакции Андрея, если тот вдруг узнает об этом, он аккуратно касается локтя Антона, затем помогает ему переложить Арсения на постель так, чтобы он не проснулся, переодевает Антона в ночную пижаму из брюк и рубашки, бесшумно привозит вместе со второстепенными камердинерами в комнату телегу с умывальником и свежей розовой водой, дожидается с ними, пока он умоется и снимет с волос пудру, и затем, откланявшись, выходит последним из опочивальни. Поразительно, что Арсений за это время не просыпается и только перебирается Антону на плечо, когда тот ложится рядом на расправленную часть постели.