Витсена

30 июля 1812 года.

— Ваше Величество, Ваше Высочество, Ваше Сиятельство, — откланивается камердинер, слегка придерживая двери в приемную комнату на первом этаже вместе с швейцарами. — Прошу простить, но к Вам, Ваше Величество, рвется Его Сиятельство Иван Иванович Светлов с новостями из Княжества Румынского! — Пускай заходит. Камердинер исчезает за дверью, кивнув, а Андрей, вздохнув, поднимается с дивана, оставляет на нем разложенные документы, садится за стол, как и подобает приемам, и откидывается на спинку кресла в ожидании. Ему свойственно спокойствие в действиях в последние несколько дней, и это заметно любому взгляду, даже самому беглому. Вероятно, он уже подсознательно чувствует свое торжество и готовится принять его с должным хладнокровием и одновременно счастьем. В нем уже кипит созданный план, порываясь исполниться, и он сам отлично знает, что из этой войны выйдет победителем. И жизнь его вдруг становится легче — причины особенной к этому нет, но так случается, что Велесский возвращается к рассудительности даже в личных беседах с ним, и это тоже влияет на эмоциональный фон. У Андрея, несмотря на проигрыши прошлого, есть победа будущего — и в том смысле, что он имеет план возвращения территорий, и в том, что будущее всегда за правдой и справедливостью, — и любимые люди вокруг, делающие его счастливым. С султаном, сейчас сходящим где-то в столице Турции с ума, делается совсем иное — он в своих мечтаниях забирается так далеко, что действительно начинает сходить с ума. А Андрей спокоен, уравновешен и радостен в эти дни. — Ваше Величество, — входящий через пару минут Иван Иванович, канцлер Комитета связи при Государственном совете, раскланивается и, обратив взгляды к Велесскому и Антону в креслах, еще раз склоняет голову и корпус: — Ваше Высочество, Ваше Сиятельство. Как заметно, Иван Иванович не собирается говорить о желаемом в таком окружении и молча стоит пред императорским столом. Доверять можно любому, но важные государственные вопросы Светлов хочет довести только до Андрея и потому не решается начать, зная, что ни при каких обстоятельствах не может попросить Велесского и Антона покинуть приемную комнату. Он надеется, что это сделает Андрей, но тот поступает ровно противоположно. — Говорите, Иван Иванович, я доверяю как Его Высочеству, так и Его Сиятельству. И требую, чтобы Вы доверяли им любой вопрос. — Коротко глянувший на Велесского, Андрей приподнимает в улыбке уголки губ и для довершения речи склоняет голову к плечу в ждущем жесте. — Конечно, Ваше Величество, — он снова кивает, доставая из внутреннего кармана зеленого камзола футляр, раскрывая его и протягивая Андрею лишь бумагу, свернутую в аккуратный тубус. — Это перенаправлено Вам от Его Сиятельства Константина Даниловича, от Группы послов. — Почему он сам не доставил мне это? — Не сказал, Ваше Величество. Но важен не тот, кто принес, а сама новость! Отстраненно кивнув с мыслью, что ему вместе с плохой новостью подсовывают козла отпущения в роли гонца с неприятностями, Андрей расправляет бумагу, встряхивает ею для устойчивости в руках, расправляя уголки, и начинает молчаливо читать. Интригу сохраняет, потому что ни Велесский, ни Антон не подходят к нему и ждут возможности узнать содержание. — В Княжестве Румынском началось восстание против короля. Посол сообщает, что требование людей — получение хоть какой-то выгоды от проведенной захватнической войны в союзе с Турцией. Ce bâtard turc ведь никоим образом не разделил победу с Княжеством Румынским, как нам известно. А значит, подогретый румынский народ попробует направиться против короля Княжества Румынского. Такие низкие и подлые люди, как султан Тозкопаран, сначала уничтожают кого-то, найдя союзника по ненависти, а потом берутся за этого союзника и поглощают его целиком, как стервятники. Я склоняюсь к вере, что восстание происходит под руководством турецких посланников, и не удивлюсь, если султан Тозкопаран захочет забрать себе еще чужих земель при гражданской войне в Княжестве Румынском. — Станет ли рисковать? Андрей откладывает бумагу на стол, и она тут же сворачивается, принимая практически прежнюю форму. — Он верит в свое везение, а значит, мы разобьем это везение о скалы его же идиотизма. — О чем-то поразмышляв коротко, Андрей берется за перо и чистую бумагу. — Я допущу Вас, Иван Иванович, до донесения мне всех вестей из Княжества Румынского и выпишу Вам пропуск в опочивальную часть дворца. Где бы я ни был, посылайте ко мне людей или являйтесь сами. — Через несколько секунд он, конечно же, поправляется, нутром почувствовав на себе вопрошающий взгляд Велесского. — Через камердинера, понимаете, Иван Иванович? Приму в любое время, только сообщите о прибытии. Это приказ. Пока говорит, Андрей пишет пропуск Ивану Ивановичу, оставляет на нем свою широкую размашистую подпись, ставит печать с двуглавым орлом в правом верхнем углу и передает, принимая поклон благодарности улыбкой. — Думаете, султан пойдет войной на Княжество Румынское и оголит от воинов захваченные у нас территории? — Он уменьшит количество военных подразделений здесь, потому что будет изнывать от желания легкой добычи и своего мирового признания. Он не расширит Турцию, не сделает мировой державой, он ее убьет. — Берясь за другой чистый лист, Андрей уже сам обращается взглядом к Велесскому, задумчиво склоняет голову к плечу и продолжает говорить: — А в момент его падения мы возвратим свои территории. У него не получится побеждать в двух войнах сразу, учитывая потери в прошедшей войне. Либо держать наши земли, либо пытаться взять Княжество Румынское, которое, к слову, может отказаться от идеи свержения короля и только укрепиться из-за внешней угрозы. Султан убьет Турцию, а сам останется в памяти народов как агрессор, не способный к развитию своего государства и желавший только воин и крови. — Ваше Величество, я явлюсь к Вам с вестями, как только узнаю их, можете ждать меня немедленно. — Благодарю Вас, Иван Иванович, Вы можете быть свободны и, будьте добры, передайте Совету, что на собрании, назначенном на послезавтра, я буду выслушивать предложения каждого о том, как провести возвращение территорий максимально безболезненно. Иван Иванович откланивается, еще раз благодарит Андрея за выписанный пропуск, прижимая его к груди, и затем выходит, повторяясь в обещаниях доставить всякие вести как можно скорее и преклоняя голову перед Антоном и Велесским. — Во дворце есть знающие румынский? — К чему тебе? — Поднявшись, Велесский переносит некоторые законченные в рассмотрении документы на стол при входе, обозначая, что их нужно отнести в хранилище и убрать на полки истории, а после опирается бедрами на противоположную часть императорского стола посреди кабинета и касается его ладони, держащей сухое перо. — Хочу написать румынскому королю с предложением перейти на нашу сторону и воевать против Турции. Конечно же, пока мы не вернем территории. Затем мы покинем войну, а румыны будут заканчивать ее самостоятельно. Да и сообщу ему, что знаю о плачевности его дел. Быть может, сам изъявит желание прекратить противостояние с Россией и встать против гнусного турецкого черта. — Румынский вряд ли кто-то знает, но я пошлю поискать, — вклинивается Антон, едва ли не подрываясь с дивана, и быстро пропадает за дверью ради выдачи требования слугам. Конечно же, Антон не из любви к дипломатии идет к своему камердинеру спрашивать про знающих румынский. Он заодно спросит, где сейчас Арсений, и, оставив Андрея с Велесским наедине, встретится с ним — скучает уже. Так сказать, убьет аж трех зайцев — двух любовных и одного государственного. — Напиши сначала на английском. Если найдут знающего, то переведет тебе. А если нет, отправим гонца за послом румынским, примешь его по приезде, и он займется переводом прямо здесь. В конце концов, что там за король, если ты не уверен в знании им английского или хотя бы немецкого? Качнув головой в знак неоднозначности мыслей, Андрей отставляет перо в золотой кубок, для этого предназначенный, коротко целует ладонь, держащую его собственную, и возвращается взглядом к посланию, где говорится про восстание в Княжестве Румынском. Это удача, не меньше, что так складывается. Ему остается разве что выбрать удачное время для штурма турецких позиций на русских землях и молиться за воинов. Это его исторический шанс на настоящую справедливость и возвращение разбитых и залитых кровью земель. Правда, где-то в глубине души появляется вновь мысль о восстании против него, хоть он ее и отметает привычно быстро и ловко. Его если не любят, то уважают, хотя после выхода мятежников к Совету все становится действительно не так однозначно. — Я хочу, чтобы Его Королевское Величество Тамаш через язык видел во мне скорее добрую руку, чем петлю. Ему будет приятно общаться на своем родном языке, нежели на каком ином, — вернув в ладонь перо и разложив перед собой чистый лист бумаги, Андрей свободной рукой указывает на пустующее кресло рядом. — Алеш, иди сюда, мне нужен твой сторонний взгляд, mon chéri. Не говоря ни слова, Велесский обходит стол, садится в отодвинутое кресло и, склонившись вправо, к Андрею, локтем опирается на чужой подлокотник, готовый помочь и поддержать. После молчания с пару минут Андрей оборачивает к нему голову, пробегается довольным взглядом по его близкому светлому лицу и на мгновение целует подставленный для этого лоб, чуть царапая кожу короткой щетиной. Впрочем, способы не меняются с годами — чтобы вытянуть пару минут ласки, Андрей просит поддержки в государственных делах и улыбается, когда этот трюк проходит с понимающим все и нарочно не разоблачающим его причины Велесским.

***

1 августа 1812 года.

В Тронном зале — кажется, Тронный зал есть всюду, где может делать заявления Андрей, — Совета собраны в ожидании приближенные придворные и высшие военные люди с начищенными до блеска саблями и выглаженными формами, впоследствии украшенными орденами, медалями и тонкими лентами, собранными в одну. Все ждут конца заседания Совета, чтобы наконец узнать, будет ли озвучен манифест или останется на дальнейшем рассмотрении. Опасений множество, времени совсем нет, и либо действовать, либо не браться уж совсем — по крайней мере, так считают стоящие здесь и размышляющие (чаще — рассуждающие с соседями) об исходе этого дела. Все в ожидании Андрея напряжены, но при этом не держатся по струнке и бросают редкие взгляды на белоснежные, с золотыми ручками двери, возвышающиеся под потолок, за которыми проходит заседание. Место цесаревича у трона пустует, и все понимают: дело серьезное, раз берется столько мнений для обсуждения. Да и, говорят, на заседании цесаревич вместе со своим неизвестно откуда взявшимся товарищем, что, только по слухам, очень не нравится императору. В императорскую семью придворные, а уж тем более военные люди, надеющиеся на повышения и продвижения по службе, боятся соваться, а потому лишь взглядами перебрасываются и пытаются понять чужие мысли. Никто не понимает, откуда мог взяться этот юноша, которого цесаревич ласково держит под руку и которому цесаревич подает ладонь для выхода из кареты так, будто не видит большей ценности во всем мире. Да и прибывают они в одном составе, что еще больше всех вздергивает. Но при этом никто не решается узнавать и вмешиваться. Все верят в благоразумие императорской семьи — особенно, в благоразумие Андрея. Те, кто дольше остальных находится в своем положении, помнят, что похожим образом начиналась долгая и, как показывает время, верная история Андрея и Велесского, который вдруг появился в высшем обществе, не имея положенного чина, и стал постоянным гостем в Андреевском дворце. Только его знакомство с Андреем известно людям — смотр отличившихся в русско-турецкой войне военных, личный разговор, продолжительные встречи между военными сборами, что привело к назначению Велесского на должность главного государственного советника, созданную лично под него, дарственной с Алексеевским дворцом и, несмотря на это, жизнь его в Андреевском дворце. Никому, конечно же, больше неизвестно — есть и те, кто искренне верят в то, что Велесский ищет себе супруга или супругу, оттого не женится или замуж не выходит. Чаще всего это молодые люди и девушки, увидевшие когда-то его на балу и схватившиеся за его фактическую свободу как за последнюю надежду. А этот новый товарищ Антона появляется внезапно, так еще и тщательно скрывается, откуда он и к какому роду принадлежит. Он просто оказывается при Антоне, в его каретах на выездах и с ним под руку. Даже газеты, обычно что-то вынюхивающие, подозрительно молчат — не от цензуры, нет, от незнания. Мальчишка берется из ниоткуда и обосновывается при императорской семье без каких-либо публичных заявлений Андрея. Трое офицеров охраняют массивный футляр со скипетром и державой, вздернув вверх заряженные ружья и ожидая конца своего караула. Они довольны своим местом — далеко не каждый удостаивается такой чести, а Андрей как истинный свободолюбец не допускает до охранения скипетра и державы тех, за кого попросили родственники или друзья, а просит находить действительно отважных и честных людей, которых впоследствии можно отметить наградой. Трон пустует, а в здании Совета непривычно тихо, все ждут, затаив дыхания и высказав свои мнения о ситуации и об этом деле. А на заседании тем временем разгорается последний, заключающий и определяющий все спор. — Подводя итог, я спрашиваю ваших решений, господа-заседатели. Кто ступит со мной на путь новых реформ, кто покажет тон остальным странам, кто согласен поставить свою подпись на этой бумаге, имеющей подписи всех равных членов Кабинета реформаторов? Первые несколько мгновений в зале полная тишина, а затем начинают подниматься по очереди мужчины, склоняя головы в знак почета, согласия и уважения к Андрею как к монарху, принимающему важное, судьбоносное для страны решение. Через несколько тяжелых и волнительных минут стоят все, кроме Владимира Павловича Веренцова, главного председателя Армейского комитета, Сергея Степановича Дербова, председателя Комитета дел дворянских, и, соответственно, самого Андрея. В знак поддержки встают и Антон с Арсением, сидящие в отдалении от стола, за спинами Андрея и Велесского, и не принимающие участия в решении. Несмотря на то, что Антон — цесаревич, Андрей поступает очень благоразумно и не позволяет ему отметиться на этом документе: если эта реформа принесет одни беды, то Антон не будет связан с ней подписью. Арсению и вовсе едва позволяют приехать с ними сюда, и он, стоя посреди главных людей России, думает о том, когда все вокруг него так быстро поменялось, когда он стал ездить в отдельной карете императорского состава вместе с Антоном. — Владимир Павлович, Вы ожидаемо не согласны, — Андрей ухмыляется, ведет бровью совсем не удивленно, постукивает подушечками пальцев по бумаге, на которой стоит оставить лишь подписи и печать, и отклоняет голову чуть назад, чтобы смотреть на оставшихся сидеть свысока. — А Вы Сергей Степанович? Боитесь, что на Вашу карету бросятся недовольные дворяне или даже дворянки? «Какие это войны омегам да дамам?». Сергей Степанович, а чего сами не воюете? — Дважды хлопнув в ладони, Андрей поднимается, принимает перо из рук подошедшего адъютанта, макает его в поднесенную уже другим чернильницу и ставит размашистую подпись в правом нижнем углу, под местом, где скоро появится печать. — Большинством мы принимаем эти изменения. Пока остальные согласившиеся оставляют свои подписи и переговариваются, Андрей отходит в сторону, застывает у привезенного в комнату зеркала и молча ждет, пока камердинеры прицепят к его праздничному мундиру мантию и опустят на его голову тяжелую, но, на самом деле, не тяжелее империи, корону. За ним приятно сейчас наблюдать — он необычайно красив и уверен, как подобает императору. Камердинеры неторопливо оправляют все складки, проверяют крепления на одеждах, обмахивают напоследок корону, боясь лишней пылинки, и кланяются глубоко, с уважением и любовью к своему делу. Уже облаченный и не нуждающийся в помощи Антон бесшумно подходит к нему, кланяется через зеркало Андрею, отпуская Арсения для глубокого реверанса, и с мягким блеском осматривает усыпанную драгоценностями корону и красную мантию, исшитую гербами и держащую на его плечах белоснежные меха. Пока Андрей искренне собой любуется в зеркале и с вопросом смотрит на Антона, мол, «Ждешь своего часа?», Арсений бегло оглядывает его и боится остановиться на чем-то, упуская из вида то драгоценный камень в короне, то вышитые золотом буквы на мантии. Такой роскоши он не видит во дворце, и сейчас, как он считает, настает момент истинного императора — таким Арсений ожидал его видеть на первых встречах, но увидел только при принятии важных реформ. Велесский, несмотря на острое желание не давать лишних поводов для слухов хотя бы в такой день, подходит к ним и так же, как Антон, через зеркало, глядит на удовлетворенное, спокойное лицо Андрея. В ответ ему ласково улыбаются, чуть заметно кивают, и он думать забывает о Веренцове и Дербове, которые это решение осуждают. Это ошибка: рационализм и холодная голова присущи только Велесскому сейчас, а насчет этих противоречий стоит задуматься именно в этот знаменательный момент. Но Велесский не отдает этим мыслям ни секунды своей жизни — засматривается на прекрасного, истинно прекрасного Андрея и наслаждается процессом преобразований. — Ваше Величество, пройдемте в Тронный зал, люди давно ждут. Швейцары в низком поклоне хватаются за золотые ручки, когда Андрей подходит вместе с приближенными и принимающими это решение сегодня, распахивают двери наружу и с благоговеющими лицами провожают быстро выстроенную и ровную колонну самых важных людей в империи. Стоит ей войти в Тронный зал, все придворные и прибывшие склоняются в поклонах или реверансах так глубоко, что при желании могут коснуться кончиками пальцев пола, а офицеры громкими и далеко летящими голосами приветствуют их, как обыкновенно случается на военных смотрах: — Да здравствует наш батюшка император! Да здравствует Российская империя! Да здравствуют сыны ее, делающие дело честное! На себе Андрей чувствует все, без исключения, взгляды, идет ровной, четкой походкой по алому ковру, держит высоко подбородок, давая короне блистать и слепить глаза, и смотрит только вперед — на трон. В нем сейчас собирается все то, что так любят люди, мечтающие о преобразованиях, — непривычная для времени молодость, бесконечная уверенность, масштабность, душевная мощь и невероятная, ослепляющая всех красота. Наконец встав меж белоснежных колон, Андрей расправляет мантию одним четким движением и останавливается пред троном лицом к залу. Трое офицеров-хранителей отступают от футляра, доверенные с трепетом поднимают его и идут к колоннам вместе с Велесским, пока члены Совета и Антон с Арсением занимают свои места и с воодушевлением выпрямляют плечи. Несмотря на все утренние — и не только — склоки, Андрей допускает Арсению стоять на церемонии подле Антона. И он, в светлом брючном костюме с золотыми пуговицами и дорогими обшивками, чувствует, как в груди вспыхивает волнение от атмосферы, и изредка поднимает взгляд на Антона, держащегося ровно и чинно, как будто бы для него происходящее случается в тысячный раз, как будто бы вся эта прелесть, умноженная на Андрея в короне и мантии, для него совсем привычна. — Ваше Величество, будьте так ласковы. — Велесский склоняется пред Андреем в высоком поклоне, затем подхватывает поданную для ласк ладонь и целует кончики пальцев в перчатке и кольца поверх нее, прикрывая глаза. — Здравствуйте и всегда будьте столь рассудительным, сколько Вы есть сейчас. Прошу Вас принять Ваши символы. — Он с благоговением передает ему сначала скипетр, а затем державу с сияющим от камней крестом. На мгновение между ними мелькает искра чувств — Андрей глядит на него не напущенно важно, а внимательно, с любовью, а Велесский улыбается — этого придворным и военным в зале не видно — и раскланивается уже глубже, ниже. После того он еще с десяток секунд молча стоит перед ним, опустив голову, и Андрей мельком рассматривает и ленту императорской верности, и ордена, и медали, но затем меняется в лице, стоит Велесскому отойти на полуметр, на свое место возле трона. Обождав, пока пред ним поставят наклоненную стойку на тонкой темной ножке и закрепят на нем бумагу с подписями и печатью, Андрей поднимает взгляд на затихшую толпу, почтительно кивает в благодарность за прием и становится в несколько раз серьезнее. — Сегодня, первого августа тысяча восемьсот двенадцатого года, я, император Всероссийский, вношу реформы в систему военного служения и закрепляю за каждым сыном иль дочерью империи возможность взять оружие и встать на защиту наших границ, чтобы ни единого взора не бросили соседи на наши города и ни единого помысла о войне не воспели в своей душе. Прошедшая война с Турцией понесла за собой потери русских земель, и я дарую каждому своему подданному возможность в указанный мною момент поднять свою саблю или свое ружье ради возвращения территорий и людей из плена. Я мог бы внести реформы в систему обыденным и тихим способом, но посчитал, что хочу благословить каждого нового солдата, пускай и всех одновременно, сейчас, на службу России. И пусть только враг на наших землях ведет вас в бой, и пусть Россия не терпит правителей, отправляющих на войны ради чужих городов. И пусть кровью истекают наши вороги, пришедшие с оружием на нашу землю. С этого дня я утверждаю на уровне закона возможность любой дамы или омеги принять учебу в военных гимназиях, зачислиться в военный полк любого уровня и любой славы предо мною и сражаться на едином уровне с теми, кто доблестно защищает нашу страну сейчас! В каждом городе Региональными комитетами будут открыты пункты для зачисления на обучение службе, составленное Армейским комитетом по ускоренной программе. Добровольность — главная опора этой реформы, и я свято верю в то, что после моего заявление эти пункты станут местом, которым интересуется любой мой подданный и любая моя подданная! Никаких изменений в продвижении по службе не будет, и любая дама может по своему желанию дослужиться до высших рангов столь же быстро, как то может сделать мужчина. Я преклоняю голову пред каждым, кто сделает шаг к освобождению наших городов на юге и пожертвует светскими вечерами ради свободы своих товарищей и их домов. Я благословляю на важное и честное дело каждого, кто поднимет оружие против захватчиков и встанет на защиту границ нашей страны. Бог будет с нами. Да здравствует Российская империя! — Да здравствует Российская империя! Да здравствует император!

***

В Европе очень быстро вспыхивает авторитетность российского императора, помноженная на необычность реформ. Он первый допускает женщин и омег до службы, чем вызывает у кого-то уважение, а у кого-то — удивление, помноженное на боязнь склок внутри страны. Вдруг люди, посмотрев на Россию, подумают о том, что хотят такой же реформы? Обычно подобным образом зарождаются антиправительственные организации, и эта реформа, несомненно, может встряхнуть европейские страны. В обратную сторону, конечно, также может быть нанесен удар, но вряд ли российский народ захочет отката реформы — все-таки это путь к тому, что мужская служба может стать необязательной, а в этом есть своя выгода для тех, кто хочет посвятить себя творчеству, науке или государственному делу, не упирающемуся в военное служение. Если еще месяц назад Андрея считали проигравшим войну, потерявшим территории, униженным каким-то безумным султаном, то теперь в нем начинают видеть новый проблеск, стремление к движению вперед и, конечно же, желание эти территории возвратить во что бы то ни стало. Мало кто действительно желает новой войны, пусть и нацеленной на возвращение своих территорий, но каждый правитель надеется, что турецкий султан, устраивающий лишь войны и столкновения на границах и мешающий плавному развитию стран-соседей, падет под напором российской армии, а его режим или, вернее сказать, династия падет с глухим стуком и исчезнет в исторической пыли. Никакая страна не хочет жертвовать людьми ради призрачного желания заручиться миром на несколько лет вперед, а у России есть мотивация — вернуть свои земли. Да и у Андрея имеется желание утереть нос турецкому султану, показав, кто на самом деле является народным правителем. Все-таки народ Турции запуган, раздавлен и бедствует посильнее остальных, а потому не научен возмущению и радуется любой подачке от кровожадного султана. От него точно не стоит ждать подвижек, а значит, кому-то извне придется разрешать этот вопрос, ставящий на кон человеческие жизни и благосостояние. И реформа, проведенная в империи, прямо указывает на то, что Андрей готовится к наступлению. Если не в августе, то в сентябре или октябре уж точно. Авторитет его крепнет, уважение к нему растет, и странно не заметить того, как это влияет на него самого. Уверенность в себе в нем возрастает настолько, насколько только возможно, и он принимает решения, зная, что к нему обращены взгляды мира и что он наконец ведет на балу международных отношений. Можно сказать, что гласность даст султану время собрать силы на завоеванных землях, но кажется, его познания в ведении войн и государственных делах настолько малы, что он обращается с войной к Княжеству Румынскому, бывшему союзнику, чьи люди громили российскую армию вместе с турками. Стоит только вспыхнуть нескольким поселениям с желанием свергнуть румынского короля, так султан тут же отдает приказ стягивать войска к границе и отправлять нетронутые корабли к румынским портам — к слову, эта идея, по-видимому, родилась у султана не под воздействием обстоятельств — ни один турецкий корабль не участвовал в войне против Российской империи, а румынский флот имел серьезные потери, что ведет к меньшему уровню сопротивления. Вероятно, кто-то умный и заинтересованный дает выгодные местами советы султану, но сейчас, при стягивании войск к румынской границе, молчит из своей выгоды — хочет поражения в войне, свержения султана с его поста? Но разве не разгромят всех единомышленников вместе с султаном? Значит, человек не так прост и открыт, как кажется. Значит, игра идет не только на мировой арене, но и под турецким ковром. Король Княжества Румынского довольно быстро обращается к своим подданным и обещает, что не отдаст престола ни наследнику, ни кому-либо еще, пока его самого мертвым не вынесут из его замка. А еще отвечает на письмо Андрея, которое, благодаря нашедшемуся языковеду, писано на румынском и за имением этого фактора внушает доверие. Король отвечает, что верит в стойкость свою и своей верной армии, и обозначает, что впоследствии не отвернется от Андрея, если тот окажет ему помощь, начав войну для возврата территорий и перетянув часть турецких военных сил на второй фронт. Правда, письмо достигает Андрея уже в пути к английской королеве, Вивьен Великой, пригласившей его посетить столицу Англии и провести несколько важных личных бесед по сотрудничеству, чтобы не рисковать передачей писем. Сама же она в Россию не едет — может, это и к лучшему, потому что Андрею сейчас необходимо показывать, как он уверен в членах Совета и как спокойно принимает свое новое положение среди других глав государств. Ответ королю Княжества Румынского он пишет прямо в своей карете для длительных поездок, имеющей разделение на спальную, обеденную и рабочую части. Каретный состав для столь дальней поездки выходит огромным: несколько «жилых» карет (императорского вида; вида, предназначенного для поездок цесаревича; служилого вида, для собранных в поездку штабных слуг, и вида для тех редких придворных, которые едут со всеми из интереса (найти жениха или невесту, завести связи, устроить себе место в Европе и так далее), небольшие кареты с креслами и диванчиками, где находят отдых сменяющиеся кучера, камер-казаки, офицеры и генерал-адъютант, лейб-медики и камердинеры, с несколько десятков конной сменной охраны (лошадей приходится менять посреди пути, чтобы скорее добраться до Англии), камердинеры с каретами-гардеробными, дорожная кухня с обслугой разных уровней. Сбор их всех оказывается удивительно слаженным и быстрым. А так как им предстоит переправляться через пролив Ла-Манш, то к французскому порту уже отправлено требование приготовить корабли — с французским королем и, соответственно, правительством это согласовано, и у них на руках несколько копий допусков от стран, которые им требуется пересечь. А уже в пути, когда они подъезжают к границам империи с Украиной, Андрей уточняет, почему в такое путешествие они, совершенно не задумываясь, берут Арсения. Мало того, что он не знает никаких языков, кроме русского, так еще и не имеет никакой цели и никакого отношения к императорской семье. Велесский совершенно ласково припоминает ему разговор с Антоном, где тот просит о взятии Арсения в поездку, и старается не заострять внимания на том, что карета-то Антону и Арсению предоставлена одна. Конечно, с разделением постели, но все-таки одна, и это должно волновать. И разговор он быстро направляет в русло того, что всем необходимо хоть раз оказаться на корабле и побывать в Англии, а Арсений не будет особенно мешаться и будет незаметным и осторожным. Антон в том разговоре обещает едва ли не звезду с неба — он его и основному в языке постарается научить, и книги прочтет для его общего кругозора, и игру в шахматы объяснит, и историю Англии ему расскажет вместо разговоров ни о чем пред сном, все равно ведь ехать длительное время! Вероятно, общая усталость от постоянно возникающих трудностей — бывают же спокойные года правления, а этот совершенно бешеный и безумный — и такое количество обещаний делают свое дело, раз Андрей соглашается взять Арсения в поездку, если можно назвать разрешением отмашку и просьбу не беспокоить по такому безделью. В конце концов, это возможность узнать его лучше, чтобы при случае оградить Антона от опасности, и об этом Андрей задумывается как любящий отец, а не как император. Несомненно, Велесский рад тому, что Андрей смягчается насчет Арсения еще больше, и подумывает о том, что Антон совершенно вовремя и точно этим пользуется, приближая Арсения к себе и осторожно, постепенно вводя его в постоянность. Удивительно вообще, что такое быстрое принятие происходит у Андрея, потому что Арсения уже сейчас он видит так же часто, как и Антона, своего единственного сына и ближайшего члена всей императорской — довольно большой — семьи. Это ли не путь к тому, о чем Антон легкомысленно задумывается и мечтает. Он, конечно же, не говорит об этом никому, кроме Велесского, но по взгляду-то все ясно, как ясен белый августовский день. И если Андрей не замечает этого, будучи углубленным в государственные дела, то Велесский видит блеск, тепло и нежность в Антоновых глазах, так похожих на отцовские. Вмешиваться он не пытается, только наблюдает и напоминает Антону о благоразумии иногда, когда ему кажется это своевременным и важным.

***

8 августа 1812 года.

В Англию они прибывают, в основном, ради сотрудничества в сфере научных и технических достижений. Но при этом важна и встреча двух монархов, которая может повлечь за собой и новые договоры, и сближение стран, и закрепление Андрея в Европе как сильного монарха, имеющего знакомство аж с английской королевой. К замку их каретный состав провожают английские бифитеры и конная полиция, ведущая их до ворот. Сам замок выглядит роскошно. Располагается он за пределами столицы, на пригорке, с которого отлично просматриваются дороги и пригородские территории. По первому взгляду, он меньше, чем Андреевский, в несколько раз, но если рассмотреть его внимательнее, то уже начинает казаться, что в размерах они практически сходятся. Есть только одно различие — Андреевский дворец стоит посреди столицы, а замок английской королевы отдален от нее и расположен на высоте. Их невероятно большой каретный состав направляют через главные ворота, чтобы они лично убедились в красоте и масштабности замка, и в окна карет действительно можно увидеть все, чем так славится на языках замок. Арсения он, впрочем, не впечатляет — его сердце навсегда отдано Алексеевскому дворцу, который он посещает так редко, но не может забыть. Их встречает, к удивлению, сама Вивьен Великая в обществе своих придворных, а затем, поблагодарив за визит и перекинувшись несколькими фразами с Андреем и Велесским (при взгляде на последнего ее глаза как-то приятно блестят, пока она не чувствует недовольство этим фактом альфы в Андрее), приказывает слугам разместить гостей, помочь с багажом и отвести лошадей на отдых в лучшие конюшни. Располагают их на третьем этаже, в комнатах с лучшим видом из окон и с балконов. Во избежание лишних вопросов Андрей и Велесский соглашаются на личные комнаты и селятся отдельно, а их штабы для поездок размещают на первом этаже, но для камердинеров и заведующих одеждой выделяют комнаты рядом, на третьем. Конечно же, комната Велесского — лишь формальность, ночевать он будет с Андреем, ссылаясь на занятость до глубокой ночи и нежелание тревожить слуг и замок своим возвращением в выделенную ему комнату. Отдых с дороги длится несколько часов, а после Вивьен приглашает их для начала на богатый ужин, а затем на прогулку по саду и в свою личную картинную галерею, где хранятся подлинники величайших картин английских художников. Еще до ужина им представляют ее дочь — Антон отлично помнит, что именно ее кандидатуру рассматривал отец как потенциальную его невесту и в разговорах продвигал ее чаще других — Мелиссу, имеющую высшие титулы, выходящие за рамки принцессы. При знакомстве Антон целует ее аккуратную ладонь в белоснежной перчатке, принимает кивком ее реверанс и — Арсению не знаком язык, и ему остается только догадываться — делает комплимент, раз она искренне смеется и покачивает веером, как будто бы занимая себя, смущенную вниманием. После картинной галереи они удаляются в беседку для разговоров, чтобы не оставаться в замке и не ждать, пока переговоры между государствами — Вивьен занята ими сама, а Андрей не отпускает от себя Велесского и с удовольствием, с гордостью слушает его речи — будут окончены и станут иметь благоприятные для всех последствия. С уважением и непониманием, Мелисса выслушивает сумбурные — во-первых, эмоции выбивают из него все знание языка, а во-вторых, английский не является основным иностранным языком в его обучении, и ему требуется чуть больше времени на беседы — рассказы Антона про знакомство с Арсением, про празднование Ивана Купала (об этом никому нельзя знать, но разве Антон может скрыть это от нее, так увлеченно слушающей?), про их теплые отношения, улыбается с легко читаемым любопытством, поглядывает с нескрываемым удивлением на Арсения и иногда просит Антона перевести ему свои слова с высшей точностью, на которую он способен. Она, конечно, несколько знает русский язык, но не решается говорить на нем с малознакомыми и тем более русскими людьми — ей комфортнее вести беседу на родном ей языке. У них случается очень скорое сближение, и Антон чересчур быстро раскрывает природу их с Арсением отношений, говоря совершенно уверенно, что, «кажется, любит его», и свою фразу не переводит на русский, скрывая это от самого Арсения. Мелисса восхищается тем, что Антон добивается своих желаний, противостоя даже такому прекрасному (она искренне так считает) отцу, и даже обещает решиться заговорить со своей матерью о том, что она хочет иметь хотя бы малую возможность при выборе супруга. Она уместно взбалмошна и весела, и Арсений отлично видит перемену в ней — при матери она скромничает, держится всего этикета, говорит лишь по просьбе, а вне ее общества с удовольствием ведет разговор, громко смеется и обсуждает с ними — с Арсением она говорит через Антона — конную езду, национальные праздники, избегая всякого уклона в государственные дела. Вероятно, ей они совсем не интересны. Антону она обещает принести свой любимый английский роман, потому что ей кажется, что его с Арсением история очень похожа на описываемую на страницах, а Арсения просит научить ее плести венки — цветов в саду десятки тысяч, и ей не откажут садовники в просьбе принести самый удивительный по своей красоте букет. И венки — единственное, в чем Арсений сильнее Антона и Мелиссы. Говорят они почти до полуночи, пока не настает время разойтись по опочивальням и пожелать друг другу самых благих, какие могут быть, снов. У дверей гостиной они с Мелиссой расходятся, пообещав друг другу встретиться после завтрака и уйти в сад, и Антон берет Арсения под руку, чтобы проводить до выделенной ему спальни. К слову, комнаты им предложены рядом, видимо, Арсения считают не другом, а красивым внешне дополнением к Антону, и они шепчутся между их дверьми, чтобы никто не мог их услышать. — К сожалению, не нам нарушать милостивые решения королевы, поэтому нам придется расстаться пред дверьми твоей комнаты. У нас все же меньше на этот счет аргументов, ты понимаешь меня. — Антон с лаской рассматривает смольные пряди, выбивающиеся из запудренной прически, гладит его по щеке, целует уже привычно протянутую ладонь, затем прижимает ее к своей щеке и улыбается до звезд, как будто бы с неба метнувшихся в его глаза. — Я зайду к тебе утром? Ты будешь рад мне? — Буду, конечно буду, заходи. — Твоя камеристка меня не прогонит? Papa как будто бы специально нашел самую строгую из имеющихся. — Она совершенно не такая, как тебе кажется. Ты не должен видеть, как меня одевают, ты сам объяснял мне это правило, — с легкой улыбкой напоминает Арсений. — Приходи сразу после ее ухода, фрейлины еще не будет. — Вокруг тебя слишком много лишних людей, и я не могу коснуться тебя в любой момент. — До утра, прощаемся до утра, хотя я бы отказался от всех правил и пригласил тебя внутрь, но нельзя, ты сам говорил мне, — снова припоминает Арсений, уже почти смеясь от своих слов. — Нельзя, — соглашается Антон, кивая, и вновь целует кончики его пальцев. — Пусть на новом месте тебе приснится жених. Если во сне появлюсь не я, то лучше соври мне и скажи, что видел лишь тьму. И ничего мне об этом не говори, даже если я стану просить. Я все равно не смогу проверить, действительно ли ты видел тьму. Эта пословица никогда не обманывает. Арсений уводит взгляд на его вычищенный, отпаренный, светлый камзол, закусывает в волнении губу и кивает, отдавая молчаливое обещание. Хотя ему, стоящему здесь пред Антоном, кажется, что во сне будет именно он, но это невозможно и запрещено, а потому Арсений лучше промолчит утром, сделав вид забывчивого человека, чем обнадежит кого-то, кроме себя, — тем более Антона! Где-то на лестницах раздается стук нескольких каблуков, и Антон еще раз касается его ладони губами, открывает ему дверь — здесь швейцаров не приставляют к каждой, а особенно к гостевым комнатам — в опочивальню и провожает взглядом до ширмы для переодевания, пока камеристка не выходит из гардеробного отделения комнаты за небольшой дубовой дверкой. Еще до появления кого-либо, кроме прислуги, в коридорах Антон исчезает за дверью своей комнаты и припадает к ней спиной, жмурясь и прижимая ладони в перчатках к лицу. Камердинер, откланявшись, молча уходит за дверь гардеробной — он ждет его здесь на случай приказов, но в подобное состояние души врываться не решает — и запирает ее за собой, потому что знает Антона с ранней юности и видит, что сейчас тому нужно уединение. Антон пробегается взглядом по стене, за которой сейчас, вероятно, переодевается Арсений, и, пройдя внутрь своей спальни, бесшумно опускается в кресло. Ему нужно многое решить хотя бы для себя, слишком долго откладывается уже эта внутренняя борьба, свойственная ему больше всех людей мира, взятых вместе . Еще немного — и она точно его уничтожит изнутри. А ему нельзя убегать от своих внутренних мытарств, все-таки он будущий император, а не какой-то там сын помещика. Решения ему предстоит принимать не только о любви и сотне слуг, но и о целой стране, оттого необходимо уже сейчас учить себя не убегать от размышлений и трудных жизненных поворотов. У Антона есть сила для движения, препятствие и множество исходов, и ему за эту ночь внезапно хочется все для себя решить и обдумать. В концах его пальцев колется прохлада, а все тело, несмотря на духоту, кажется ледяным, так его будоражат мысли. В этот момент ему становится ясным то, что или он разрешит свой внутренний конфликт сейчас, или не разрешит его больше никогда. Через десять минут камердинер по приказу переодевает его и молча покидает комнату, уходя по коридорам замка в свою опочивальню. А Антон возвращается в кресло, самостоятельно зажигает свечи в канделябре и упирается взглядом в какой-то незамысловатый пейзаж на стене, на котором открываются все новые детали, стоит не отводить глаз куда-либо больше десяти минут.

***

Подождав, пока в спальне Антона все утихнет, Арсений, не ставший переодеваться и ждавший момента, выходит из своей спальни и медленно, без шума туфель направляется по коридору влево. Он никуда не торопится, ни к чему не спешит, ни за чем не гонится. На душе у него непривычное для одиночества спокойствие, и он почти верит в то, что начинает приспосабливаться к людям вокруг, к обстановке, ко всему. Но все рушится, точно карточный домик, когда у двери, к которой он так мечтает прийти весь день, оказывается лишь один камер-казак и отвечает ровным поставленным голосом, что в комнате нет Велесского. Арсению так важно сейчас говорить с ним, что он от расстройства его отсутствием в личной комнате едва удерживается от всхлипа. Никто так его здесь не понимает, как Велесский, и от вдруг обострившегося одиночества хочется заплакать. Он в чужой стране, с людьми, которые — в большинстве — считают его смешным и глупым, без семьи и без привычной жизни, и, ко всему прочему, человек, который хоть как-то способен сгладить углы, так далеко. И Арсений не имеет права претендовать на его внимание никоим образом. — Господин Арсений, — видя его настроение, камер-казак решает помочь, по крайней мере, подсобить, — Его Сиятельство у Его Императорского Величества. Ищите его там, ежели дело срочное. Арсений мгновенно застывает, стоя полубоком к молодому мужчине с оружием и безэмоциональным взглядом человека, которому должно быть наплевать на все его душевные метания, пару секунд обдумывает услышанное, затем кивает с пониманием ситуации и разворачивается, думая о том, что им-то позволено проводить ночи вместе, хоть королева и выделила им отдельные комнаты, хоть они и не супруги, а ему нельзя даже пригласить Антона к себе на ночь ради чтения книг или обсуждения дня. Им можно быть вместе, пусть это и скрывается из-за возможного неодобрения народом. А ему быть с Антоном нельзя никак, как говорит взгляд Андрея каждый раз при его виде. Нельзя — и все. Решая, идти ли к Велесскому сейчас или подождать утра и найти его одного, Арсений думает недолго — вряд ли утром у Велесского будет время на него, а выбор между ним, простым мальчишкой из табора, и королевой, конечно же, очевиден. Ему страшно принимать это решение, потому что идти придется не только к Велесскому, но и к Андрею, раз они сейчас вдвоем. В конце концов, его могут просто не пустить императорским приказом, и тогда прекрасный план разбивается о всевластие Андрея в отношении него. Арсений его не боится, нет, просто лишний раз не намерен с ним пересекаться во избежание накала их и без того трудных отношений. Ждущему за ожидание воздается, всегда воздается, уверен Арсений, но свободного получаса у Велесского на него здесь не найдется ни днем, ни утром, ни вечером. Только ночью. И это тоже проблема — его легко могут развернуть, сказав, что и тот, и другой уже спят, а тревожить императора и главного государственного советника по прихоти такого юноши, как Арсений, никто и не подумает, не то что не станет. А ночь у Велесского, впрочем, как и всегда, посвящена только одному человеку. Арсений проходит большую часть коридора, когда понимает, что идти дальше не может, не хочет, да и не намерен. Он стоит посреди блестящего от света свечей коридора, глядит на себя в огромное высокое зеркало, ради своего спокойствия — «Ты все еще горд, ты все еще свободен» — приподнимает подбородок, заправляет за ухо выбивающиеся из прически волосы, касается собственной щеки в чужом, ласковом жесте и опускает взгляд на свои темно-синие туфли без каблуков. Они так и пыщут богатством, роскошью, царизмом, и Арсений вышагивает из них, по очереди прижав носками задники, и берет их в руки небрежно, почти с брезгливостью. Он стоит посреди замка английской королевы в одних чулках, каждой клеточкой кожи ощущает холод пола сквозь дорогой ковер, расстеленный по коридорам, и с требовательностью глядит на себя в зеркало вновь, точно мальчишка с отражения обязан что-то сделать, как-то поступить и разрешить все душевные метания разом, по щелчку пальцев. Но ничего не происходит — Арсений лишь продолжает смотреть на свое отражение, держа в руке туфли, и надламывает брови от ощущения своей беспомощности, его пропитывающей. Где-то сбоку слышатся приближающиеся шаги, и он, не раздумывая, скрывается за углом и прижимается спиной к серой колонне, боясь обжечься холодом. Арсений не дышит, оттого каждый шаг каких-то молчащих людей отдается в его теле тонкой вибрацией. Но его не видят, и, как только дальше по коридору хлопает дверь, он убегает по коридору, не обуваясь, и только в своей комнате выдыхает — бросает туфли, оседает на пол, подтягивает к себе ноги и плачет в ладони, совсем забывая про камеристку и фрейлину в гардеробной комнате. Их не зовут — они не выходят. Арсений молча скользит по комнате в полутьме, становится перед зеркалом в полный рост, поджимает губы — тут он снова обыкновенный в его понимании — и все же отворачивает его к стене с шумом от трения ножек о пол. Не раздеваясь, он падает в постель и утыкает лицо в подтянутую подушку, чтобы позволить себе всхлип. Один-единственный всхлип перед тем, как прекратить и решить идти до конца.

***

9 августа 1812 года.

Жизнь Арсения слишком круто меняется с каждым днем. И он это острее вечернего осознает, сидя на мягком кресле пред зеркалом и чувствуя аккуратно создающие прическу пальцы в своих волосах. В моменте ему кажется, что в поверхности напротив отражается не он, как тогда вечером в коридоре, но сердце успокаивается и дает прийти в себя. На пальцах холодом остаются украшения, которых, благодаря Антону, у него вдруг становится навалом. В волосах ловко снуют девичьи пальцы, лишь изредка Арсений чувствует укол шпильки или заколки. Ему пудрят уложенные в прическу пряди, предлагают серьги, но он от них отказывается и доверяет выбор колец своей камеристке, которая одновременно с непониманием его душевного подъема и трепетностью раскрывает роскошную шкатулку и дает примерить несколько украшений, подбирая их под цвет брючного костюма. Рубашка застегнута плотно, под горло, обернутое белоснежным платком, поверх нее надет бархатный зеленый жилет, а в гардеробной в ожидании томится кафтан в тон жилету по цвету. Кюлоты спускаются чуть ниже колен, но тут же кожа скрывается под отпаренными и выбеленными чулками. На ступнях совсем как влитые сидят туфли с аккуратным золотым бантом и небольшим каблуком. Перед Арсением на туалетном столе лежит треуголка зеленого цвета, подшитая по краям золотой каемкой. Пока его пудрят и подготавливают после умывания розовой водой к завтраку, Арсений раздумывает над Антоном. Ему не просто интересна его личность, его увлечения и желания, ему хочется знать, что его так тревожит. Вероятно, все цесаревичи — или же принцы, на английский манер, если хотите, — увлечены тяжелыми мыслями с юности, но Антон думает не о государственном деле, и это отлично читается с его лица. Арсений сам не знает, любит ли он его, но точно уверен в том, что ценит его едва ли не больше Дрома, который, к слову, многое делает для него. Сказываются и обещания Антона разобраться в смерти его родителей, и помощь табору, и эти эмоции, захлестывающие получше тех, что он получает при прыжках через костер или езду на лошади без седла, и это общество, в которое Арсения бросают, не спросив. Такая себе попытка научить плавать — просто бросить в воду и сказать «плыви». У Арсения, кажется, плыть получается. По крайней мере, Арсений не собирается сдаваться и тонуть так быстро. Он не компетентен, чтобы сравнивать себя с военными кораблями империи, но ему хочется назвать себя фрегатом, который наконец чувствует морскую гладь при сражении, а не ласкается мягкими волнами в порту. Арсений рассуждает, что если бы не смог он в первые дни окрепнуть, то не окреп бы уже никогда и быстро бы сгорел под вражескими снарядами. Когда камеристка вновь случайно колет его серебряной заколкой, Арсений вздрагивает и — очень удачно — ловит в отражении зеркала открывающуюся дверь в опочивальню. — Выйдите все, — Антон входит, собранный, напряженный, с зачесанными назад кудрями, и взмахом руки тут же выпроваживает всю прислугу из комнаты. Перед тем как покинуть помещение, все кланяются или отдают ему быстрый реверанс. — Арсений, как тебе спалось? Вопрос застает врасплох. — Легко, я спал, подобно ребенку. — Я пришел говорить пред завтраком, пока нас не хватились. Я был у Его Величества, но он не стал говорить со мною: занят серьезно, правда, я не заметил никоего серьезного занятия при нем и Алексее Александровиче, но опустим. Я хотел было спрашивать его о границах дозволенного мне, но понял, что эти границы выстраиваю лишь я. И я буду бороться за каждое свое желание, если оно не будет исполнено. Арсений, я знаю, я могу тебя напугать своим напором, своей личностью, своим местом и своим предназначением, но поверь, я не причиню тебе вреда. — Антон снимает со своей головы синюю треуголку, сжимает ее в руках, и костяшки его белеют под давлением, пока он продолжает ходить по комнате и отстраненно рассматривает картины на стенах и интерьер. — Еще с век назад мы бы точно не имели шанса, но теперь я чувствую, что мы можем бороться за свое счастье, а Мелисса... Ее Королевское Высочество Мелисса сказала мне вчера, чтобы я не бросал своего рвения к лучшей жизни. Мне совсем не важно то, что ты не знаешь иностранных языков, не умеешь фехтовать, играть в бильярд и ставить мне шах, не читаешь тех книг, которые я знаю практически наизусть, не интересуешься наукой и не горишь желанием заниматься государственными делами, Арсений! Мне есть, о чем говорить с тобой и без этих вещей, и я хочу, чтобы мы могли говорить о чем угодно тогда, когда нам только захочется, чтобы я не опасался отцовского гнева. — Оставив треуголку на оттоманке в углу комнаты, Антон резко преодолевает всякое расстояние между ними, обхватывает его щеки ладонями, дождавшись, пока он обернется навстречу, и ласково, как влюбленный мужчина, смотрит. — Арсений, ты крещенный? Знаешь ли это? — К чему ты клонишь? — Я хочу, чтобы ты... Мягко отворяющаяся дверь не дает ему договорить, открыть всей его душевной тайны. Антон резко отворачивается от Арсения, не убирая ладоней от его лица, и глядит через всю комнату на вошедшего камердинера. — Вас, Ваше Высочество, господин Арсений, уже требуют на завтрак. А Вас, Ваше Высочество, Ее Королевское Высочество просила скорее после завтрака явиться к ней в кабинет. Говорит, Вы поймете и примете приглашение. — Мы будем, Георгий Власьевич, — Антон кивает, теряя всю свою обожженную торопливость, взглядом просит камердинера выйти и только тогда целует Арсению ладонь, прикрывая глаза. — Прости, но нам стоит отзавтракать, иначе Ее Королевское Величество может принять это на свой счет, а Papa увидит в этом показушное опоздание. Мы закончим разговор, клянусь тебе, закончим. Быть может, тогда ты будешь точнее знать, согревает ли тебя под своим божественным покрывалом Господь как сына своего. Это так важно, Арсений, для меня... Aber meine Liebe kennt keine Grenzen, und ich bin froh, dass du kein Deutsch kannst, denn mein Geständnis ist zu vulgär... Арсений хочет сначала разозлиться, восприняв это как насмешку в тон Андрея, а затем спросить перевод, узнать, о чем Антон говорит, скрывая, но тот касается его лба губами в покровительственном жесте, протягивает ему его треуголку и, облачившись в свою, забранную с оттоманки, берет его под руку, чтобы выйти из опочивальни и отправиться в столовую комнату.

***

Вечером, когда королева собирает всех гостей на ужин в саду, Арсений намеренно устраивает собственное опоздание. Все ждут только его — в целом, просто говорят перед ужином и поднимают политические темы, обсуждая сотрудничество Англии и России в дальнейшем, о чем, впрочем, говорят весь этот долгий день. Антон же почему-то очень волнуется и часто ловит на себе вопрошающий взгляд Андрея, который тот милостиво переводит его на него с Велесского или Вивьен. Антону душно от белоснежной повязки на шее и множества застежек на новом, подаренном ему здесь камзоле, оттого он пьет несколько чашек холодного чая еще до начала ужина и лишь машет головой, когда Мелисса спрашивает его шепотом о причинах его состояния. Чтобы отвлечься от мыслей и накручивания себя, Антон заставляет себя смотреть на Велесского и оценивать каждую деталь, каждую мелочь в его внешнем виде. Из-за прохлады он одевается теплее обычного, но своей красоты от этого не теряет — на нем темный обтягивающий грудь и плечи свитер, большей своей частью скрывающийся за декоративным, носящимся без верха черным корсетом, исшитым блестяще-синими узорами, и сюртук до колена белого цвета с светло-лазурными вставками. На ладонях у него кольца, на каких-то пальцах даже по два, и Антон сразу замечает, что некоторые принадлежат (по крайней мере, принадлежали точно) Андрею. Тот, кстати, тоже не отводит от Велесского взгляда, но не из-за волнения, а из-за его этой необычной красоты, за которой он не успевает уследить во время сборов и видит сразу целиком образ. Это, несомненно, приятно. Даже Вивьен делает ему комплимент перед тем, как сесть во главу стола напротив него и Андрея. Они проводят за разговорами минут десять, может быть, немного меньше, когда Антон боковым зрением замечает ярко-красное пятно в окружении мелких темно-синих и серых, поворачивает голову и сталкивается взглядом с Арсением, идущим по дорожке медленно, с удовольствием и держащим кончиками пальцев левой руки верхнюю юбку с одной стороны. Каблуки его мерно стучат о камни, из которых выложена дорожка. Широкое, пышное, с пятью юбками, но аккуратным корсетом, платье ему тяжело — видно, как он контролирует плечи и не позволяет себе горбиться. Поверх последней юбки у него тонкие цепочки с украшениями, вверх расходятся черные бусины, а на груди из них складывается круг, очерчивающий границы того, что можно видеть, и того, что следует скрывать от чужих глаз. На шее блестит широкое белоснежное ожерелье с большим красным камнем между ключиц. Лицо освещено довольной, играющей со всеми и ни с кем определенным разом улыбкой. Волосы спускаются ему на плечи глубокими, тяжелыми локонами, и при ходьбе они медленно, со вкусом покачиваются, отбрасывая тени на белые щеки и светлый лоб. Две белокурые девочки из слуг несут за ним прозрачную алую накидку, пристегнутую к пышным рукавам на платье и удерживающуюся лишь чудом на его плечах, кланяясь направо и налево, но опускают головы, когда ловят на себе взгляд Андрея. — Твоих рук дело? — сдерживаясь от эмоций на лице, Андрей склоняется к Велесскому, понижает голос и смотрит ему прямо в глаза. — Боже упаси. Впервые вижу это чудесное платье. — Чудесное?! — с претензией в шепоте спрашивает Андрей, поднимая брови, и ответа не получает: вопрос риторический, оба это осознают. Пока Арсений идет к столу, Антон с восхищающимся ужасом глядит на него и даже тянется прикрыть губы ладонью, чтобы не выдать себя окончательно, но боится показаться еще более невежественным и несведущим. — Sorry, Your Royal Majesty,— опускаясь в реверансе перед Вивьен, с акцентом (спасибо, что хоть так, Антону) произносит Арсений и смотрит ей прямо в глаза, дыша ровно и улыбаясь ровно, как положено человеку в высшем обществе. — Oh, you don't have to apologize, — с благосклонной улыбкой кивает Вивьен, отвечая на взгляд Арсения. — Good taste. Он лишь кивает, отпускает девочек-слуг взмахом ладони, в тишине доходит до своего кресла подле Антона и садится, стоит тому подняться и отодвинуть для него кресло с очарованно-удивленной улыбкой. На Андрея Арсений смотреть боится, как и на Велесского, хотя тому не за что его осуждать. Несмотря на то, что Вивьен удовлетворена видом Арсения и глядит на него с полуулыбкой от такой шалости, Андрей очень им, верно, недоволен.

***

Когда ужин оканчивается с последними разговорами о мире, когда Вивьен с Мелиссой удаляются, всех поблагодарив, Арсений берет Антона под руку и хочет уже идти с ним к замку, как Андрей направляется к нему, перед тем подав ладонь Велесскому и положив его пальцы на свой сгиб локтя. — Ваше Величество, Ваше Сиятельство. — Papa, Алексей Александрович, прекрасен стол у королевы. Истинно королевский. — И под недовольным всем взором добавляет, пожимая плечами: — Непривычный. Ваш, конечно же, лучше. — Явишься к нам, — не скрывая того, что Велесский ночует в его комнате, требует Андрей, проходится взглядом по всему Арсению с ног до головы, цокает языком и ловит его осторожно-чуткий взор. — Один. И без вот этой Dreck. — Он свободной рукой указывает на платье. — Высоко не взлетай, вдруг крылья обломают, а падать будет больно, уж поверь. Не дожидаясь ответа, Андрей уводит за собой Велесского, промолчавшего и сейчас, и что-то говорит ему тихим, но звучным голосом, будто бы он продолжает высказывать претензии к виду Арсения, но уже ему. Вслед им Арсений смотрит безотрывно, кусает губу, подбирает пальцами обеих рук верхнюю юбку на платье и выдыхает так громко и заметно, что грудь у него оседает и вновь поднимается в гордости. — Ты это нарочно? — касаясь его локтя, спрашивает Антон. — Для Papa это устроено? — Для меня, — Арсений выдавливает улыбку, видя подходящих слуг и двух девочек, несших его накидку. — Только для меня. И идти со мной не нужно. Мне стоит собираться к Его Величеству и Его Сиятельству. Кстати, что такое вот этот дрек? — Считай, что это гадость. Да, просто гадость... — Запомню, — на нервной почве у Арсения на губах проступает усмешка.

***

У дверей в опочивальню Андрей останавливается, отпускает Велесского и направляет его внутрь коротким касанием пояса, а сам подзывает взмахом руки камердинера и осматривает швейцар, держащих двери и стоящих в роскошной алой форме. Это его тоже раздражает, оттого он морщится — швейцары легко считывают эти эмоции и выпрямляются. — Никого не пускать, — отдает приказ камердинеру Андрей. — Кроме этого Арсения, будь он неладен, прости Господи. Если с Антоном придет, оставить его за дверьми. Его я не звал сюда. Если одет будет неподобающе, прогнать его к чертовой матери! Es gibt einige Probleme mit ihm. Genauer gesagt mit seinem Kopf. — Будет сделано, как приказано, Ваше Величество. Изволите переодеться? — Сам, — чеканит он, уже отвернувшись. — И камердинера Его Сиятельства не звать. — Будет сделано, конечно, Ваше Величество. Андрей исчезает за дверьми, ловко и быстро закрываемыми за его спиной швейцарами, которые тут же выдыхают и отводят плечи назад, разминая. Внутри спальни Велесский ждет его, сидя на большом зеленом диване, постепенно снимая все кольца с пальцев и складывая их на кофейный столик на широких ножках перед собой. Не обратив, впрочем, на него внимания, Андрей проходит к зеркалу, расстегивает пуговицы под горлом на мундире и только тогда оборачивается лицом к нему. — Почему этот дрянной мальчишка позволяет себе подобные выходки? Я по приезде в Россию могу оставить его в приграничных землях и запретить выезд оттуда, а уж тем более в Москву, навсегда, и безразлично ему на это! Берет на себя такой кусок хлеба, да как бы он им не подавился, прости Господи! — Andreas, — он только зовет его, чтобы собрать на себе все имеющееся внимание, медленно поднимается с дивана, проходит к высокой ширме в углу комнаты и сбрасывает на нее сюртук легким, почти веселым движением. — Развяжешь мне корсет, mon cher? — От разговора не уходи. Невзирая на тон и слова, Андрей дожидается, пока Велесский подойдет к зеркалу и станет лицом к отражению, и берется за его талию одной рукой. Вторая скользит вверх, опускает воротник на свитере двумя пальцами, и он с лаской и удовольствием целует теплую кожу задней части шеи. — Что ты думаешь? — Ответом на продолжающееся молчание становится то, как резко Андрей развязывает бант внизу корсета и затягивает ленты туже, вынуждая говорить. — Alexis. Ich scherze nicht, Alexis. — Развязывай-развязывай, — кивает Велесский, сумев стабилизировать дыхание, устоять и вдохнуть, а говорить начинает только тогда, когда Андрей ласково начинает распускать и ослаблять ленты. — Мальчишка просто играется с возможностями. Andreas, даже Ее Величество одобрила его маленькую шалость. — Правильно, — благодаря отличной памяти, Андрей развязывает корсет легко, быстро, без лишних движений и спокойно продолжает беседовать, вникая в суть целиком и полностью, — не ее же дочка с ним носится. У Антона нет вкуса, просто нет вкуса. — Зато у тебя прекрасный. — Конечно, — соглашается Андрей, улыбаясь ему через зеркало, и следом целует подставленный висок, не отрывая пальцев от лент и завязок. — Как великолепен ты был сегодня. Не стал говорить тебе об этом прилюдно, но знай, что я восхищен. Не мог оторвать от тебя взгляда. — Und warum hast du ihn gerufen?.. — А что, мне оставить эту выходку? — Поймав в отражении настойчивый взгляд, Андрей опускает на чужое плечо лоб и хрипло, понимающе смеется. — Я понимаю. Du wirst heute nicht ohne meine Aufmerksamkeit bleiben, Alexis. Затем он с ловкостью расстегивает несколько пуговиц, заканчивает развязывать ленты, ослабляет их до предела и легко похлопывает Велесского по бедру ладонью, намекая на то, чтобы тот поднял руки и позволил снять корсет. От отсутствия прежней тяжести и сдавленности Велесский выдыхает, повинуется, с его помощью высвобождается из корсета и поправляет волосы, глядясь в зеркало и чуть хмуря брови. Корсет Андрей неаккуратно бросает на кресло при ширме, не обращает внимания на то, что он падает на пол с тихим стуком, и обнимает Велесского сзади, наконец чувствуя привычную мягкость и родное тепло. Не дав Андрею в полной мере насладиться этими ощущениями, Велесский разворачивается в его руках и кладет обе ладони ему на грудь. — Знаю, что ты хочешь сказать мне. — Опусти ты душевно эту ситуацию. — Создав на лице маску совершенной отстраненности от дела, Велесский играет бровями и пытается найти тот факт, который позволит Андрею перестать так тщательно наблюдать за каждым действием Арсения. — Он не несет опасности ни России, ни семье, пока Антон соблюдает границы дозволенного. А он, я уверен, соблюдает и все понимает, ведь ты достаточно говорил с ним обо всем. Ты ведь все контролируешь, mon chéri. — Я не могу так откровенно пренебрегать всем тем, что выстраивалось предками, не могу, — Андрей поджимает губы, стоит взгляду Велесского помрачнеть, и через десяток секунд продолжает. — Нашел бы Антон себе кого-нибудь, похожего, к примеру, на тебя, то я и слова бы говорить ему не стал. — Теперь Велесский смотрит на него с недоверием и почти улыбается, отчего он вздыхает и жмет плечами. — Хорошо, я бы высказал ему многое, но запрещать бы ничего не стал до поры до времени. Если бы Антон питал симпатию к дворянину, который отучился в военной гимназии или еще бы учился на момент знакомства, это было бы хотя бы приемлемо. Или, знаешь, к дворянке с хорошей родословной и умом. А он нашел себе цыганского мальчишку, Боже прости, но это же немыслимо, чтобы цесаревич, будущий император водился с цыганом и водил его под руку при английской королеве. При английской-то королеве, у которой растет такая великолепная, просто волшебная дочь! Она подходит ему по статусу, она красива и умна, она прекрасно держится среди таких особ, как мы, а как славно было бы России от такого брака! — Если бы мы были во Франции, ты бы говорил иначе. Подкол засчитан, Андрей морщится, отворачивается от Велесского, но обнимать его не перестает. А потому и не замечает, что случайно вырвавшиеся слова напрягают и Велесского, который — как же плохо — ревнует к покойнице только из-за того факта, что союз был закреплен церковью. — Во-первых, Мелисса — принцесса, будущая королева при плохом раскладе в семье, а не... — Прощу прощения, Ваше Величество. — Войдя каким-то образом бесшумно, камердинер тушуется и старается не перетянуть весь гнев на себя. — Там господин Арсений, как вы и приказывали... — Пусть заходит, — с напыщенным холодом — себе что-то пытается доказать — отстранившись от Велесского, Андрей кивает камердинеру и проходит к дивану, чтобы сесть. — Лезут все, кому солнце хуже светит, в императорскую семью. То французские кокотки, то цыгане, неизвестно с кем и где... Недовольство отражается на лице Велесского тонкой морщиной на лбу и тяжелым взглядом, но он вслух ничего не говорит, наливает себе воды из графина, стоящего на кофейном столике, в переливающийся цветами радуги стакан на тонкой ножке и опирается бедрами на холодный камин, закрытый железной заслонкой в узорах английского дома. Арсений, в обыкновенном зеленом костюме из кюлот и камзола, в светлой рубашке под жилетом и чистеньких белых туфлях, в комнату камердинером едва не вталкивается — видно, что боится заходить и не решается до последнего. Видимо, проще было бы остаться в спальне и сослаться на головную боль, чем смотреть сейчас на злого — это чувствуется по расходящемуся в комнате запаху — Андрея и отстраненного Велесского, показательно не садящегося на диван. Из этого Арсений делает вывод — ругаются или спорят. И, скорее всего, насчет него. Словно перед расстрелом, Арсений делает пару неуверенных шагов и останавливается между дверью и ближайшим к ней креслом. Когда Андрей одаривает его уничижительным взглядом, он тут же подходит к креслу и молча покорно в него опускается, правда, на самый край, так, чтобы не касаться спинки вовсе. — И что ты скажешь в свое оправдание? Кажется, сравнение отлично — Арсений действительно как перед орудием, из которого в него сейчас должны выстрелить, только он не знает, когда именно это произойдет. А оттого он молчит, но на Андрея смотрит исправно, будто сдает экзамен по стойкости взора. — Знаешь, я очень к тебе благосклонен, потому что Антон взглядом об этом просит каждое мгновение нашего с ним пребывания в одном помещении, а я отличный отец. Заметь, отец, а не император. Как император я могу тебя хоть в Сибирь сослать по любому поводу. А повод есть — ты можешь представлять опасность для императорской семьи. — Какую, Ваше Величество?.. — Арсений правда не понимает, о чем ему говорят. — Не представляй себя передо мной дураком. С Антоном ты вполне умен. А мне в глаза лжешь. И, позволь, я для тебя только император, перед которым ты обязан говорить только правду. — Я не понимаю. — Наглость, просто наглость. — Подрываясь с дивана и делая шаг вперед, Андрей очень пугает и Арсения, который забывает про этикет и вжимается в кресло, и Велесского, мгновенно отставляющего стакан на выступ на камине и перехватывающего его руку. — Ты лгать сюда пришел? Мне в глаза лгать? Думаешь, я пальцем тебя не трону, раз Антон так тебя лелеет? Очень ошибаешься. Я воспитан императором, я есть император, а императоры не прощают никаких выходок и могут за самый маленький проступок сослать человека из Центральной России, если тот представляет опасность! И ты будешь вторым в списке тех, кого отправили в Сибирь личным императорским приказом! — Andreas, hör auf, bitte, hör auf, ihn anzuschreien. Du machst ihm Angst! Er ist ein Omega! — Успеха не выходит, и Велесский от бессилия утыкается лицом ему между лопаток и жмурится, ища нужные для него сейчас слова. — Du machst mir auch Angst! Андрей делает шаг назад, только слышит эти слова, и Велесский едва-едва удерживается на ногах, вовремя покачнувшись и уйдя от крепкого случайного толчка спиной в его грудь. Ему слышно, как Арсений чуть шевелится в кресле и, видимо, двигает его немного назад в желании отодвинуться еще дальше. — Иди вон, — не получив никакой реакции, Андрей добавляет голоса и смотрит Арсению прямо в глаза, передавая через взгляд всю свою злость, всю ярость внутреннего бушующего альфы. — Вон отсюда! Но все в жизни очень часто случается не по плану, идет не по траектории — и Арсений, несмотря на то, что опасается сейчас Андрея, медленно поднимается из кресла, запрокидывает голову и продолжает смотреть ему в глаза, перебарывая в себе страх. Победить других можно только тогда, когда ты победишь самого себя, а это трудно и практически невозможно. Жизнь, историю создают те, кто идут против течения и против страха, потому что это и есть борьба за правду и справедливость. В борьбе с самим собой человек готовится играть с противниками, а, когда разбирается со своими страхами и внутренними метаниями, уже не считает большинство окружения за достойных соперников: труднее всего побороть себя самого. Арсений, стоя перед ним, смотря ему в глаза и отказываясь от пугливого побега из его опочивальни, опять побеждает себя и создает почву для того, чтобы выйти в большую игру людей друг с другом. Арсений заставляет себя стоять здесь перед ним и взглядом доказывать, что он не достоин такого отношения, что он не кукла для битья, что в нем есть внутренний стержень и что он пойдет до конца, как бы то ни было страшно. — Не надо на меня кричать, Ваше Величество, — чувствуя ком в горле, выдавливает Арсений и только выше поднимает подбородок, секунда за секундой обозначая границы и доказывая, что он способен на многое и готов идти напролом. Сейчас ему страшно, до ужаса страшно, но потом он станет привыкать — так обыкновенно привыкают борцы с государственными режимами, переставая удивляться многим запредельным вещам. И Арсений, который не собирается бороться с монархическим устройством России, готов доказать свою силу Андрею — не императору, а именно альфе, взрослому мужчине, считающему себя на высоте сил и способностей. И — либо Арсению это кажется из-за колотящегося в горле сердца, либо это действительно так — Андрей отвечает ему на взор одобрением, чуть качает головой, отчего кудрявые волосы дрогают, и смотрит на Арсения внимательно-деловито. Ему, привыкшему к тому, что большинство вокруг слепо заглядывает ему в глаза и соглашается со всем, приятно видеть перед собой потенциального спорщика, пусть Арсений этого и не достоин в той мере, в какой необходимо. — Иди, — спокойным, ровным голосом требует Андрей и глазами указывает на дверь. Арсений, пятясь, натыкается с непривычки на кресло, запинается и тремя короткими шажками отходит от них, с опасением и непониманием глядя на Андрея. Уже у дверей он приходит в себя, присаживается в книксен — после тех слов от Андрея он мог бы и реверанс не захотеть делать, если говорить откровенно, — и, обернувшись, чтобы не врезаться в высокую вазу, выскальзывает в приоткрытую им же дверь. Швейцары даже среагировать не успевают, потому Арсений сам двигает тяжелую дверь и, как кошка, очень быстро пропадает. — Быть может, он не так плох, как кажется, — хмыкает Андрей, не оборачиваясь к Велесскому, и тот с вопросом во взгляде пилит глазами его затылок. — Хотя бы не испугался. Любой бы из Совета уже в ногах у меня валялся. Жалкие люди, кто не могут отстоять себя. Такие и страну сдадут, не моргнув. Благо, мы не такие. Выдыхая и прикрывая глаза, Велесский щекой прижимается к его плечу, к эполете, легко оцарапывает кожу о нее и отпускает наконец руку Андрея. Если после такого все начнет налаживаться и терять размах, способный убивать, Велесский будет самым счастливым человеком в мире. И Арсений, наверное, тоже.