Витсена

14 августа 1812 года.

Едва ли не сразу после возвращения в Москву Андрей собирает Государственный совет и, просмотрев сводки Армейского комитета по пополнению рядов добровольцами-женщинами и добровольцами-омегами, принимает окончательное решение. Турецкий султан, как пишут имеющиеся в его государстве уши и глаза, опасается того, что военное командование в России угадает удачный момент и станет наступать на захваченные территории, пока большая часть войск стоит у границ с Княжеством Румынским в ожидании приказа на вторжение и частично орудует внутри княжества. И, вероятно, момент этот будет легко угадать. Вывод войск из северных территорий в южные — риск колоссальный, но, заручившись гласной поддержкой английской королевы, можно надеяться на то, что северным странам не захочется пойти в наступление на культурную столицу. Да и Андрей сам понимает, что большинству соседей мешают завоевательные походы турков и никто не хочет кровавой бойни в Европе, если, к примеру, султан не остановится на Княжестве Румынском. А сами мараться вряд ли желают, потому пускай с задачей ослабления Турции работает тот, кому это наиболее выгодно в моменте. А они будут, быть может, поддерживать или просто не станут мешать. Английская королева при последней встрече с Андреем обещает ему военную помощь с возможностью оплаты в лучшее для империи время, и он, если понадобится, не побрезгует этим воспользоваться. У него есть план, есть место для отступления в случае чего-то неожиданного, есть тыл. У султана этого нет. — Пускай Армейский комитет вместе с Региональными комитетами займутся стягиванием войск к границам, выстроенным после несправедливого Ангорского договора. Мы будем выжидать, пока турецкие войска не войдут в Княжество Румынское, пока этот болезненный, — это он, вероятно, про султана, но никто из членов Совета вовсе никак не реагирует на эту грубость, потому что каждый понимает истинность этого прозвища, — не забудется в новой войне. Его солдатам, особенно пешим, чересчур долго возвращаться будет, а потому мы выиграем время и побьем всех этих наместников, которых он поставил в русских городах. Что они там вообще делают? Командуют крысами в разрушенных домах? Lassen Sie sie ihre Frauen befehlen, sondern nicht russische Länder. Всех полководцев определить к границам, чтобы каждый лично передо мною и Богом отчитывался за проделанную работу.

***

15 августа 1812 года.

Когда начинает казаться, что большинство проблем и поражений остаются в прошлом, необходимо креститься. Андрей не крестится — не верит в Божью помощь так сильно, чтобы во всем к ней обращаться, но испытывает сиюминутное желание просить о чем-то Бога, когда не может самостоятельно разрешить ситуацию. И зря. В императорском кабинете на столе две практически равные стопки бумаг — слева поменьше, справа побольше. Это Андрей с помощью Велесского умудряется с раннего утра разобрать едва ли не всю пропущенную почту, ответить на письма и прочесть доклады, высылаемые из регионов или Комитетов. Среди всех этих бумаг находятся и прошения на выделения денежных средств, которые записываются в документ для Финансового комитета, который обязан рассмотреть все просьбы и сообщить, что возможно, а что нет, и благодарности, и совершенно бесполезные отчеты о состоянии и пополнении императорской библиотеки или конюшни. Такое обыкновенно он пролистывает, наплевательски относясь к тому рублю, который могут выписать не по делу и сунуть к себе в карман. А рубль, как известно, бережет десяток. С документацией, депешами, письмами, сообщениями трудно справляться в одиночку, особенно после поездки в приятную Англию, в которой подобных дел практически не существовало, и потому Велесский остается с ним, чтобы помочь и не задерживаться в кабинете на весь день. — Нужно вынести беседу о построении железных дорог в Совет. Англичане ловко придумали, лошади у них больше тяжести не тягают. На рельсы — и поехали. Хотя и страна у них-то поменьше будет, нам в десяток раз больше работы найдется... Им-то легче, а у нас столько земли, что я людей на такие работы днем с огнем не сыщу. — Будут ли средства на это? — Найдутся, если будет хороший план. Материала-то навалом, дело в умении. Хорошо, что Ее Величество согласилась привлечь к нам специалистов, если нам в железно-дорожном деле понадобится помощь. Очень вовремя это случается, нам как раз... В дверь стучатся назойливо-неторопливо, и Андрею приходится прерваться, разрешить войти и поднять глаза к вошедшему камердинеру. Велесский же не реагирует на него, возвращается к чтению документа перед собой: камердинер-то не его. — Ваше Величество, там Его Высочество просит сию минуту допустить себя до аудиенции. Пускать? — Скажите: пусть заходит, — с улыбкой кивает Андрей и поворачивает голову к Велесскому, тут же отвечающему теплым внимательным взглядом любящего человека. — До аудиенции, слышал? Официально, значит, придет о важном поговорить. Камердинер исчезает так же быстро, четко и бесшумно, как появляется, под слова Андрея, и через несколько десятков секунд дверь снова отворяется под силой внешних швейцар — теперь уже влетает ураган, так воодушевлен вошедший Антон. — Ваше Величество, Ваше Сиятельство, я пришел просить вас, — с порога заявляет Антон, смотря на них, сидящих в креслах за столом, с высоты своего роста и успокаивая дыхание, заставляющее его казаться взволнованным и нервным. Андрей молча кивает, уже предполагая какую-то диковинку или поездку, но от бумаг полностью отвлекается и в совершенно приемлемом для него самого жесте кладет освободившуюся ладонь на колено Велесскому, который пересаживается на подлокотник его кресла с внимательным видом, обращенным к Антону. — Проси, — когда Антон не продолжает, Андрей дает ему разрешение и почти сразу жалеет об этом. — Я хочу просить вашего благословения. Лишь дважды в жизни Андрей был очень сильно поражен. Первый раз, когда он узнал, что Анна Федоровна ни разу ни с кем ему не изменила за годы брака, а второй происходит сейчас. Ни свадьба с нелюбимой женщиной, ни рождение здорового крепкого сына, ни смерть матери, ни смерть отца, ни подвиги военных, ни почти смертельное ранение Велесского так не приколачивали его к стене, как эти два события в жизни. Свадьбу он ожидал, зная отца; в своих способностях и генах был уверен; болезни матери видел постоянно, как и отца, впрочем; про военных и их героизм достаточно читал; ранение Велесского едва ли не чувствовал, отпуская его в последний раз на войну, а про верность Анны Федоровны (как тут не быть верной, если сначала она его действительно любила, а потом постоянно была в обществе охраны, слуг и подруг, не скрывающих ничего от Андрея, если тот вежливо просил и улыбался обольстительно им) и такую прыть Антона в любовно-государственных делах не догадывался, так как сам бы так не поступил. — Любовь любовью, а жениться необходимо? — со смешком уточняет Андрей, все еще надеясь на его благоразумность, но почему-то уже представляя дальнейшее развитие беседы и слова, которые слетят с губ Антона в дальнейшем. — Поездка в Англию не прошла даром? Велесский несколько хмурится от этой реплики, но Антон, едва ли не горящий от своего порыва, пропускает ее мимо ушей и продолжает с воодушевлением и любовью, читающейся в глазах: — Отец, Алексей Александрович, я хочу, чтобы вы оба, — акцент делается и на этом, чтобы выиграть несколько очков, а еще от того, что действительно считает Велесского близким человеком и семьей, — дали от всех своих сердец благословение на мой брак с Арсением. Я не откажусь от своих слов никогда и буду век помнить вашу милость! Вскинув удивленно такой самоуверенностью брови, Андрей поднимает на Антона просто ошарашенный и сбитый с толку взгляд, осматривает его так, будто проверяет, не болен ли, и скорее машинально сжимает колено Велесского ладонью. Только прекрасное воспитание лишает Антона отборной ругани и перехода на личности в понимании дворовых споров, а не дворцовых бесед. Еще немного — и у него на лбу проступит надпись «Какой еще, к бесу, Арсений? Ты сдурел?». Все-таки такое заявление не может кончиться хорошо, это же просто лучший анекдот из сборника, и Андрей, честно говоря, не совсем понимает, где именно путь так резко сворачивает. Когда Антон настолько проникается к этому Арсению? Да, может быть, Арсений не так плох, как мог быть, думает Андрей, но не замуж же его звать, тем более цесаревичу. Максимум, о чем думал Андрей, — дурацкая юная любовная интрижка, после которой Арсений навечно останется где-то в высшем обществе, но с Антоном будет пересекаться лишь по нужде и требованию случая. Антон смотрит слишком серьезно, выпрямившись из-за неловкой паузы, выпячивает с гордостью от своей взрослости грудь, а Велесский пытается избежать любых конфликтов — скользит ладонью по плечам Андрея и сжимает дальнее от себя, как будто останавливая и пытаясь отдать чуточку своего внешнего спокойствия. — Это сейчас серьезно? Возможно, ты решил дурно пошутить, знай, что получилось... Это ты считаешь своим решением? — Да, Ваше Величество. — Это невозможно! Ты, единственный прямой наследник российского престола, хочешь взять в мужья какого-то цыгана, который еще наверняка некрещенный! Мне ведь так не хватало внуков от цыганского мальчика в моем дворце, а потом еще и на престоле, Антон, ты точно здоров? Тебе лейб-медика не пригласить? Господь даровал тебе такую возможность повидать десятки прекрасных принцесс и принцев, княжон и князей, а ты сейчас просишь моего благословения на брак с цыганским мальчишкой? Я бы, быть может, понял тебя, если бы тебе просто захотелось поиграться, попробовать новое, но не замуж же его брать! Романы заводить — пожалуйста! Конечно же, только так, чтобы не было незаконнорожденных детей! Или ты с каждым любовником и каждой любовницей будешь хотеть устраивать свадьбу? — Остынь, ты пожалеешь о том, что говоришь, — обеспокоенно замечает Велесский, крепче стискивая его плечо пальцами. — Антон, я просил тебя об этом поразмышлять и не торопиться. Ты слишком мало его знаешь, чтобы так яро желать венчания. Тебе всего восемнадцать, наследники — не первое твое дело, займись наукой с Павлом Петровичем, повидай побольше, чтоб ты потом не пожалел и жизнь не сломал Арсению. Быть может, я слишком беспокоюсь за него, но я считаю, что я поступаю и сужу верно. Удивленный, Андрей молча оборачивает голову к Велесскому и пробегается по нему властно-вопросительным взглядом, но не перебивает. Андрей проваливается в нем, теряет всякую мысль, но быстро приходит к суждению, что Антон сильнее него юного. Никогда бы в голову Андрею не пришло, что он может прийти к ныне покойному отцу и так требовать венчания, тем более с кем-то неродовитым. Да, он умело скрывал частые романы, мог спокойно, без криков совести ему лгать, чем-то пренебрегать, но никогда бы не пошел на такой открытый конфликт и не противился бы женитьбе с кем-либо, зная, что ему позволят сделать хотя бы косвенный выбор — во внешности или характере. А Антон сейчас стоит перед ним и перед Велесским такой уверенный, четкий, осознающий, кажется, лишь часть ответственности, и выдвигает целое требование, которое повлияет на империю, на курс политики, на будущих наследников. Он, такой еще юный и многого не понимающий, говорит, что хочет взять Арсения в мужья, и делает это так серьезно — может даже показаться, что он об этом думает не месяц, а несколько лет. Все в Антоне похожее, но другое, и Андрей это замечает, когда переводит взгляд с Велесского на него. Он так гордится Антоном, похожим на него в лучших проявлениях, что не замечает, как он опережает его и набирается той мужской силы, которой когда-то не хватило юному Андрею. — И, Антон, ты спросил, хочет ли этого Арсений? Быть может, он не даст тебе согласия. — Даст, обязательно даст! — Делая такой ответственный выбор, ты должен понимать, что будешь нести ответственность за него. И будешь нести ее до конца жизни. Это ведь не... — Это ведь не мое венчание с твоей матушкой, — Андрей его все-таки перебивает, снова обратив глаза к нему, но отворачивается, чтобы не видеть мелькнувшей в чужих глазах капли ревности, помешанной с жалостью и нежеланием слышать об этой женщине. — И ты должен это понимать. Наиграешься, захочется тебе чего-то иного, кого-то другого, и ты предашь свой выбор. Я, быть может, начал резко, зря стал тебя оскорблять, но все равно считаю, что ты поступаешь неправильно. Пускай ты предашь свою клятву, пускай, тебе ведь перед Богом за это объясняться, не передо мной, но ты сломаешь ему жизнь, Алексей Александрович прав. Ты делаешь самостоятельный выбор, ты хочешь пойти под венец с человеком, которого, как ты сам считаешь, любишь, а значит, грех будет громаднейший, если ты его предашь. Предать можно того, кого тебе навязали, потому что это никогда не был твой выбор. Колоссальная разница с тем, что ты предаешь любимого тобою человека. Это уже действительно грех, его не отмолить никоим образом. Антон вздыхает совсем натурально, хотя делает это лишь для показушничества, как истинный актер, которых он видит в главном театре и которыми искренне восхищен, и садится в кресло у стола так, что оказывается на одном уровне с Андреем и смотрит ему прямо в глаза, собрав брови на переносице в задумчивом жесте. В этом действии смысла больше, чем в целом дне его жизни, потому что Антон прямо и без стеснения вступает в борьбу взглядов, показывая, что он силен и способен противостоять, решая свою жизнь. — Я уверен в том, что я сказал, Papa. — Повтори. Их характеры похожи до боли, и очень вероятно, что все это скатится в бесконечный спор, потому что ни один не собирается сдавать и признавать свою неправоту. По крови, видимо, идет еще от прадедов это отвратительное умение упираться рогами и вдалбливать свое мнение другому. В Андрее этого, конечно, больше: он рос с ужасным отцом, а теперь отыгрывается за все годы молчаливых согласий и внутренних, сокрытых от него метаний. Но и Антону от этого никуда не сбежать — он сын своего отца настолько, насколько возможно, и даже Анна Федоровна по-матерински не смогла бы влиять на него. — Я хочу обвенчаться с Арсением. — Ты уверен в том, что через год-два не посчитаешь себя грандиозным идиотом? Что не станешь корить себя за такое необдуманное решение на почве юных эмоций? Это рано или поздно случится, Антон. — Да, я все обдумал и решил. Андрей смотрит на Антона напущенно холодно, грозно, и тот, кажется, несколько тушуется под таким напором, но не сдается. Все-таки один характер не дает нужного успеха — Андрей все одно держится особняком, давит на Антона своим умением, полученным за шестнадцать лет императорства, и сам понимает авторитетность своей фигуры, с удовольствием пропуская удовлетворенность своей силой сквозь тело и демонстрируя глазами, которые, как известно, зеркала души человеческой. В конце концов, только то, что он его отец, должно подействовать, но и без успеха этой тактики можно справиться, используя долг перед империей. Андрею известно, чем стоит продавливать его: недаром он хорош в спорах. Все же Антон — как замечает Велесский в мыслях уже в который раз — становится взрослее, мужественнее и даже как будто бы шире в плечах, а потому чувствует себя уверенно, пропитываясь смелостью и стремлением бороться за свое будущее. Но взгляд он все равно отводит, потому что выдержать напор Андрея не получается (если честно, иногда его выдержать не может и Велесский, который-то и мнение его умеет переменять, и объяснять его неправоту, что уж тут Антон). В моменте Антону думается, что этим взглядом Андрея можно кого-нибудь убить, так он пронзителен и жесток, а потом он осознает, как часто глядит точно также и пользуется этой силой, перешедшей от отца. Еще с десяток секунд Андрей смотрит на него исподлобья, а после, победно усмехнувшись, склоняет голову к плечу и улыбается почти ядовито, словно конфликт приносит ему удовольствие, словно он, подобно энергетическому вампиру, напитался эмоциями Антона и набрался от этого сил для продолжения. — Антон, иди. — Велесскому понятно, как белый день, что Андрей не изменит своей упертости при Антоне, что с ним необходимо поговорить так, как не говорят при ком-либо, так, как говорят люди, любящие друг друга двенадцать лет и не боящиеся высказывать все свое недовольство другому. — Оставь нас пока что. — Алексей Александрович, я спрашиваю и Вас. Вы дадите согласие? — Я попросил Вас выйти, Ваше Высочество. — Разговор приобретает официоз, и Антон осознает, что сейчас не способен добиться чего-либо даже от Велесского, не то чтобы от отца. — Идите, я прошу Вас. Антон откланивается нарочно глубоко, расправляется по-юношески порывисто, на долю секунды натыкается на холодный, пронзительный и требующий взгляд Велесского, который так внезапно похож на отцовский, передергивает плечами, разворачивается на каблуках со скрипом пола и, ударом рук надавив на широкие двери, выходит в них. Только благодаря дежурным швейцарам по коридорам эхом летит лишь звон каблуков. Помолчав с минуту, чтобы собраться с мыслями и дать выдохнуть обоим, Велесский убирает руки от плеч Андрея, поднимается совершенно спокойно, ослабляет жесткий воротник рубашки, готовясь к разговору, и опирается бедрами на оконную раму позади, ощущая резкий толчок ветра в спину и сжимая губы в говорящем жесте — он недоволен, но старается это скрыть и хочет, чтобы это не помешало разговору. В Арсении, который проходит круги ада придворной жизни, он частично видит себя и ничего не может с собой сделать. Ему вспоминаются первые годы поездок в Андреевский, когда его принимали далеко не все — только Андрей, маленький Антон, которому молодой бета с улыбчивым лицом был симпатичен подсознательно, и слуги, не имеющие другого выхода, да и не считающие его каким-то неподходящим к придворной жизни. Точно так же было тяжело. Разве что, Велесскому мешали бешеные взгляды Анны Федоровны, а Арсению — Андрея. Ну и, конечно же, вопрос привыкания к обществу — Велесский всему был научен, блистал знаниями и умениями, а Арсений ничего из этого не имеет, несмотря на то, что Антон старательно объясняет ему правила и периодически науки (сам Арсений рад читать книги, а не изучать бесполезную ему арифметику). Велесскому как человеку, не имеющему важной составляющей жизни, тяжело лишить кого-то этого же: он знает, какого чувствовать это и пропускать через себя такие трудности. И если Арсений реагирует на проблемы внешне — яркими нарядами и громкими поступками, то Велесский в свои молодые годы больше закрывался, уходил в императорскую библиотеку и учился новому в отсутствие Андрея, уезжающего то в Совет, то по иным государственно важным мероприятиям. Арсений выплескивает силу сейчас, показывает себя в моменте, а Велесский копил умения и готовился к игре вдолгую, зная, чего можно добиться умом и знаниями. Арсений способен на отличный спринт, может быть, на несколько, ведь в нем есть необходимый порыв, а Велесский всегда ставит на долгую работу и выигрывает раз за разом, научив себя ждать. Идущий осилит дорогу. Ждущий получит вознаграждение. И, впрочем, в них много разного и отличающегося. Несмотря на это, Велесский готов Арсения и Антона поддержать. — Он спрашивает нас обоих. Я дам согласие, — наконец произносит он и тут же отшатывается назад, но удерживается и не наваливается на дорогую светлую раму. Андрей поднимается со своего кресла слишком резко, заставляет его дрогнуть, упирается кулаками на стол, вероятно, сдерживаясь от того, чтобы ударить по гладкой темной поверхности, и закрывает глаза. В нем столько накопившегося недовольства всем вокруг, столько ярости, столько зла, которое он в себе сдерживает во благо империи и которое принимает от отца еще в юности, не зная, что можно отказаться и этот «дар» не принять. Эти вспышки гнева никогда не приводят к конструктивному диалогу, только разрушают, и он, выдохнув, растирает ладони и оборачивается к Велесскому, ровно стоящему со сложенными на груди руками. — И что? Что с того? — Я дам им согласие. Арсений не представляет опасности ни для нас, ни для России. Разве ты не видишь этого, Андрей? Разве ты не видишь, как внутри он надрывается между нашим миром и миром его юношества? Мне его жаль, прости меня за эти слова, mon chéri, мне его жаль. — Анна Федоровна тоже не имела корысти, когда пред Богом клялась мне в вечной верности и целовала руку. Тоже не имела корысти, ты слышишь меня? — Андрей взмахивает рукой, как будто отгоняет ее дух от себя. — Люди, не имеющие власти и получившие ее слишком просто, потом становятся безумцами с амбициями, как у турецкого султана. Велесский ведет бровью, сжав губы в тонкую бледную полосу, пальцами сжимает раму, на которую опирается бедрами, слишком шумно сглатывает и смотрит на Андрея так, как смотрит очень редко, непозволительно громко и отчаянно. В этом взгляде одновременно весь спектр эмоций — любовь, печаль, злость. Ему хочется или молча уйти из кабинета, или ударить его — кто еще задумывается о том, как его рука оставляет краснеющий след на щеке императора? Но он остается, только выпрямляется весь, вздергивается, как перетянутая струна скрипки, как деревянный гриф, и выгоняет из разума тонкие, как шелк, картины этого легкого удара мести. За упоминание Анны Федоровны в такой момент Велесский хочет ему отмстить — он слишком перестрадал, чаша все наполняется, а скоро и вовсе переполнится, и все... — Разреши для себя, как ты поступишь. Как император или как отец? — Ты ставишь меня пред немыслимым выбором. Да если б я мог взять и согласовать этот нелепый брак, не думая о репутации Антона, о реакции народа на это! У этого Арсения даже родителей нет, чтоб Антон мог руки его просить, что это за принятие в семью бедного бездомного юноши, что за несчастная благотворительность? Зачем в императорской семье безродный мальчишка из — ты только услышь — цыганского табора? Да пусть делает с ним все, что ему вздумается, а наследники будут вне этого союза! Я — пример ему. И нечего ударять по империи, когда возможно этого избежать. — Хорош пример, нечего сказать, — Велесский напряженно выдыхает, сдерживая злость, отталкивается руками от рамы и останавливается в полуметре от Андрея, чтобы обозначить дистанцию. — Мне совсем эгоистично любопытно, не думал ли ты хоть раз, хоть один-единый раз так обо мне? Быть может, не сейчас, а лет так десять назад. Нет ни родителей, ни родственников, ни древнего богатого рода. Наследник у тебя уже был, ты об этом заранее позаботился, каков мудрец в свои двадцать семь! За двенадцать лет не случилось и не случится никогда уже, уж извини! Оттого тогда ты делал все, что тебе вздумается, — так тонко он разворачивает его слова, что Андрей несколько даже тушуется. — Как удобно, верно, получается? Жизнь в свое удовольствие, пускай и есть где-то во дворце жена, плевал ты на нее с самых первых дней брака! И Антон поступит также, если в жены ему привести девчонку, надеющуюся на великолепную историю любви императора и императрицы! А от злости станет ломать людей вокруг себя. Этого ты желаешь для своего единственного сына?! Этого?! Распаляясь и вставая на твердую защиту Арсения, в котором он так хорошо видит и ощущает себя молодого, Велесский делает себе больно своими же словами, как будто гладит розу, колется и бросается в ее кусты лицом, чтобы вдохнуть глубже. И на глазах у него начинают блестеть непрошеные слезы обиды — то ли за Арсения, то ли за Антона, то ли за самого себя, то ли за всех разом. Ему так горько, что все вокруг складывается несправедливо и что в этом замешивается самый, по его мнению, справедливый человек в империи, который, к тому же, его любимый мужчина. Его тыл, его альфа глядит на него с яростью, и к горлу подступает ком, лишая возможности даже так эмоционально и громко выражаться. В случившейся тишине Велесский отвлеченным жестом безразличия поправляет упавшую ему на лоб прядь волос из запудренной прически, смаргивает несколько раз, при этом не отпуская взгляда Андрея, который становится менее яростным и разрушительным за доли секунды, и делает шаг в сторону, намереваясь покинуть кабинет. Но Андрей мгновенно чувствует в нем эту перемену от холодности к чувственности и становится его зеркалом, ступая туда же и преграждая путь. Велесский качает головой, точно говоря, что ему не хочется вести беседу и видеть его, и делает еще один шаг, правда в другую сторону, чтобы обойти весь стол и выйти с его правой стороны. Опять же ему не позволяют, отрезая возможный спасительный путь, запрещают уходить с эмоциями в груди и неразрешенным вопросом. — Выпусти меня сейчас же. В напущенно надменном жесте Велесский осматривает его с ног до головы и стискивает руки, собранные на груди. Игра вдолгую его этому учит — холод и самолюбие без границ встречают удивленно, если до того перед человеком предстает совсем иная картина. Велесскому легче идти вперед, заставляя себя в моменте подавлять все эмоции и действовать так, чтобы выиграть. — Дай мне уйти, я говорю. Среагировать на дальнейшее он просто не успевает, потому что крепко держит руки на уровне груди, закрываясь как внутренне, так и внешне. Но отсутствие его реакции только помогает разрешить конфликт скорее и без долгих споров, переходящих в ссоры любовников. Спокойный снаружи, сделавший выводы, подытоживший все, Андрей рывком подается вперед, обхватывает горячей ладонью его затылок, грубо вплетает пальцы в волосы — гарант того, что Велесский не станет напущенно-стервозно отбрыкиваться ради продолжения конфликта, — и впечатывается в его губы своими, склонив к нему голову и закрыв глаза. Никакого препятствия, протеста из-за того, что он действует как альфа, как любящий и знающий чувствительные точки мужчина, и он напирает, чувствуя хлынувшую по венам власть, помешанную каким-то явным идиотом с любовью и яростью к жизни, но не к Велесскому. Стоит Велесскому податься назад, отстраняясь настолько, насколько это возможно, Андрей открывает глаза и, встретившись с его горящим от склоки взглядом, четко, едва ли не по слогам шепчет: — Я дам Антону согласие. Прямо сейчас. В ответ, как будто бы ловя на слове, Велесский ведет бровью и указывает взглядом на стол, так удачно расположенный в поле его зрения. Они продолжают стоять близко-близко, но ему это не мешает — только помогает, потому что на Андрея всегда влияет близость. Велесский рук на груди не размыкает, держит высоко голову и упорно пилит взором глаза Андрея, которые, видимо от ссоры, помимо зеленого становятся светло-коричневыми, чуть ли не рыжими. Молча Андрей ведет пальцем по его вздернутому подбородку, давя в ответ одним своим взглядом, который Велесский, в отличие от Антона, умеет отлично выдерживать, и тут же разворачивается, оставляя его и проходя к креслу. Под удивленным, пораженным наблюдением Велесского, сделавшего шаг вперед, к столу, Андрей своим размашистым почерком выводит на чистом листе несколько строк и, сложив лист, подобно письму, ставит сверху закрепляющую сургучную печать. Словно бы ставит точку во всем деле и этом конфликте. Так просто он все разрешает — и брак Антона и Арсения становится разменной монетой в отношениях Андрея и Велесского, которые ни один, ни другой не готовы терять. Андрей просто-напросто сдает по щелчку пальцев Антона и его репутацию, потому что не способен выносить яростно-расстроенного Велесского и слышать от него про тяжесть жизни. К этому за двенадцать лет он готов меньше, чем к безумно-случайному браку Антона с Арсением за полчаса. В этот момент Андрей во благо своей любви надрывает авторитет страны, о котором так печется обыкновенно, между строк оскорбляет принцесс, принцев, княжон и князей, греющих надежды об удачном браке с русским цесаревичем, убивает в Арсении цыганскую свободу и отмахивается от разрешаемого дела, как от надоедливой пчелы на розе из букета. Сейчас ему безразличны последствия: Велесский же больше не сетует на трудности их отношений, на недостаточно хорошее отцовство, на отсутствие общих детей и просто смотрит шокированно на Андрея, которого, как оказывается, легко продавить. По звонку в настольный, золотой, в драгоценных камнях колокольчик появляется камердинер, принимает письмо для посыльного, который уже передаст его Антону, откланивается во второй раз и ошарашенно пятится, когда слышит дальнейший приказ. — Как глава моего штаба устрой начало подготовки всего к свадьбе Его Высочества, собери людей и обозначь их обязанности. Со мной решать как можно меньше свадебных дел: мне это претит. И сейчас же передай посыльному мое письмо, чтобы Антон тотчас узнал обо всем. Невпопад кивнув, камердинер с бледным лицом выскальзывает за дверь, на ходу откланиваясь опять, а Андрей откидывается на спинку кресла и взгляд упирает в место на стене, где еще лет пятнадцать назад висел один из лучших портретов отца, на котором он без всех болезненных признаков и выглядит как молодой мужчина, способный и коня на скаку остановить. Портрет написали, а через три месяца он умер — вот и вся нарисованная молодость.

***

Опочивальня Арсения — сейчас любимая комната Антона, разочарованного во всем, в том числе и в себе. После не самого лучшего разговора с Андреем и Велесским Антон уходит сюда, чтобы по крайней мере выдохнуть и отстраниться от любых внешних дел. Ему хочется находиться в одной комнате с Арсением, чью судьбу он решает, ничего не спросив, ничего не сказав: так ему самому хочется. Почему-то Антон — это одна из худших черт как Антона, так и Андрея — уверен в согласии всех с собой и иногда забывает уточнять, так ли это на самом деле. И в таком важном деле, не успев предложить руку в прошлый раз и испугавшись отказа отца, он тоже скрывается до конца. В конце концов, Арсений не может ему отказать — и все там. — Ваше Высочество, Вам от Его Величества письмо, — войдя после короткого стука, извещает Георгий Власьевич и, откланявшись, улыбается так, как положено слугам в ответственные счастливые моменты. — Я Вас сердечно поздравляю! — С чем? Опасливо поведя бровью, Антон поднимается с дивана, на котором сидит до того, принимает письмо из рук камердинера, тут же надламывает печать и раскрывает бумагу пальцами, украшенными кольцами и не по-царски дрожащими. Конечно, он волнуется — в голову Андрею может прийти все что угодно, и сообщать ему могут о браке с какой-нибудь первой попавшейся принцессой. Но опасения не стоят и части убитых нервных клеток, и, раскрыв письмо, Антон не сдерживается — широко распахивает глаза, закусывает губу и еще раз перечитывает написанные отцовским почерком строки. В одно мгновение Андрей из отца, видимого плохим и ужасным, становится самым лучшим, а Велесский в глазах Антона взмывает до небес и возглавляет рейтинг прекрасных людей сего мира. «Я даю согласие на твой с Арсением брак. Мы с Алексеем Александровичем любовно благословляем вас. Андрей Андреевич Ш., твой отец». Арсений, еще не знающий о причине настроений и не понимающий такой суеты, бегло осматривает посыльного, затем Антона и, медленно подойдя к дивану, на который садится последний, как только открывает письмо, присаживается на мягкий подлокотник, ласково подбирая малиновое, с белоснежными кружевами на рукавах и на грудном вырезе платье пальцами. Выглядит он истинно по-царски, так уж точно считает сейчас Антон, у которого весь мир вокруг теряет темные краски и заливается светом и радостью. — Арсений, — Антон не может продолжить говорить, качает головой от своей слабости, выпускает из пальцев письмо на сдержанную обшивку дивана, а потом круто разворачивается и порывисто обхватывает пояс ничего не понимающего Арсения обеими руками, бросаясь целовать его в подбородок мелкими юными касаниями. — Арсений, ты... Нет, мы... Арсений, я молчал, я скрывал, я боялся отказа, сегодня я говорил... Арсений, отец и Алексей Александрович благословили нас на брак! Арсений, не серчай, что я не объяснился прежде всего с тобой, но я не мог тогда бы дать тебе гарантий, что твое согласие будет началом пути к браку, потому что отец... Теперь все безразлично, Арсений, он самый лучший человек, и как я мог хоть когда-то и хоть за что-то обвинять его? Он безгрешен, он самый светлый человек, Боже, храни его Господь, как я счастлив, что он мой отец, что я его сын... Пока Антон как на духу все это говорит сбивающимся голосом, Арсений, соответственно, молчит и только под конец его искренней чистой речи пытается что-то сказать, но только приоткрывает светлые губы и не произносит ни слова, смотря на Антона взглядом из-под надломленных бровей. Взглядом человека, который к этому был не готов. За несколько секунд тишины он понимает все — Андрей бы никогда просто так не дал этого согласия, значит их с Антоном брак становится мелочью на пути к чему-то большему и Андрей способен ей поступиться. Этого Антону не осознать — он боготворит Андрея, считая, что его решение так же искренне, как их любовь. Но Арсений, привыкший искать в делах дворцовых двойное дно, все сразу же распознает и на мгновение допускает на лицо тоску. Его жизнью играют большие, высокие люди, безразлично относящиеся к его мнению, — и, к сожалению, это не только Андрей и Велесский, это еще и Антон. Антон, такой сияющий сейчас, весь горящий мыслью, что справляется с отцом и вершит свою судьбу, улыбающийся до боли в скулах, изредка целующий в подбородок Арсения и совсем не замечающий осознания в его глубоких голубых глазах. В них больше сути, чем во всей этой игре, потому что свобода резко ограничивается, потому что жизнь по чужому решению меняется. Нет, Арсений ни о чем не жалеет — он тоже влюблен. Перспективы выглядят чудесно, и, если говорить откровенно, любовь Антона сумеет покрыть издержки жизни в императорской семье. Не то чтобы Арсений готов отдать свое прошлое и стереть себя полностью, чтобы стать истинным мужем цесаревича и будущего императора, но чем-то он жертвовать способен. — Арсений, ты же дашь мне согласия? Дашь же? Наконец-то спрашивают главное действующее лицо. Но вопрос этот уже решен, мнение Арсения бесполезно, каким бы оно ни было, — это как после революции приходит к власти якобы всех устраивающий человек (все думают, что так и должно быть, только истинные умы понимают, какова действительная поддержка у нового государя). Несмотря на всю правильность рассуждений, Арсений возражать не намерен. — Конечно, как я могу... — Я так и знал! Я знаю тебя так хорошо, что могу решать и такой серьезный вопрос. Арсений боится своих мыслей, а поэтому умело их отгоняет подальше и молча обнимает Антона за шею обеими руками. Все свое подозрение он направляет в любовь, какую только может испытывать, и превращает из чувства гадкого в чувство приятное. И Антон продолжает светить, пропитываясь добром ко всему, зная, что никогда не посмеет навредить стране, которая принесла ему этого мужа, и что сделает все ради ее процветания: такой мир должен получать только добро. Государственно Арсений выигрывает, что ж любовно?

***

Императорский каретный состав рассекает громкие московские улицы, свистя лошадиными гривами и ярко-алыми шторами карет, стуча колесами и копытами, гремя украшениями и саблями. Украсив день всех гуляк и купцов в торговых лавках центра, он проезжает с десяток улиц и дворов и останавливается у ворот в церковь, где при приеме всегда Его Высокопреосвященство. Церковь светло-голубая, с золотыми куполами под небо, отблескивающими вечерними лучами солнца, с несколькими колокольнями и отдельными зданиями, принимает состав легко, как песню. Императору всегда можно явиться сюда и потребовать аудиенции. Люди собираются у ворот, выглядывают в окна, кто-то даже кричит приветствия, пока Андрей выходит из главной кареты в полном одиночестве, снимает темно-синюю треуголку с головы и прикладывает к груди, исчезая в многочисленной свите. Уже при входе в церковь его догоняет генерал-адъютант, ездящий в составе на лошади и не требующий привилегий для себя, хотя можно и задуматься о престиже своего лица. — Останься, Владимир Иванович. Я пойду один. — Одарив мужчину, лет тридцати, коротким взглядом, Андрей взмахом руки оставляет его и свиту у входа, застывает сам пред швейцарами, подбежавшими к дверям и резво, молодецки их открывающими, и крестится, закрыв глаза. Через мгновение он входит в полумрак, вдыхает полной грудью церковный запах, такой для него далекий и странный, крестится снова, словно ему очень хочется что-то отмолить, и неторопливым шагом направляется к главной комнате в церкви — здесь когда-то давно он венчался с Анной Федоровной, здесь будет венчаться Антон с Арсением. Эта мысль перестает ему претить, и он, кажется, смиряется. Ни о чем более он не думает. — Ваше Императорское Величество, — архиепископ склоняется пред ним, состарившийся, ссохнувшийся, но еще живой, причем живее всех живых, и крепче сжимает своими дряхлыми сухими пальцами массивный крест у груди. — Ваше Высокопреосвященство. Андрей склоняет голову в благодарном приветствии, не утруждая себя поклоном, затем целует поднятый и протянутый ему крест и перекрещивается вновь, не сводя взгляда с архиепископа Иоанна. Почему-то взор приковывается, и он ничего не может с этим поделать и пытаться быстро перестает. — Вам уже доставили весть, но пред Вами повторюсь. Я дал согласие Его Высочеству на брак, но приехал говорить с Вами. — Раз уж дали, то зачем говорить прибыли, Ваше Величество? Иногда Андрею кажется, что этот человек прикрывается старостью и издевается над ним, закладывая в свои слова больше, чем есть, и сейчас это точно также — намеки на что-то выводят из себя, но в святом месте Андрей не станет выплескивать свою ярость, да и душа его этого вдруг перестает хотеть, когда на него глядят серыми маленькими глазами. — Я должен с Вами считаться, ведь Вам проводить венчание. Будущий супруг Его Высочества не из знатного рода, Вам ли не знать, вероятно, уже слышали об этом. Из цыганского табора юноша, те спасли его после смерти родителей, но крещен. Я не стал противиться чувствам Его Высочества, ведь я и сам знаю горечь венчания с нелюбимым человеком. Не в стенах церкви будет сказано, но Господь не может быть против искренних чувств, и я, его посланник во имя России пред Вами, тоже не могу. На небесах, видно, было решено, быть ли этому браку, раз Его Высочество полюбил этого юношу. Среди людей не будет правды — родовитость будет написана, Вам же необходимо знать истину. — Я считаюсь с Вами и соглашаюсь с Вашим решением, не имея права противиться. Господь не станет супротив чистых чувств, ежели те есть, но накажет муками, ежели их нет. Андрей понимающе склоняет голову, стараясь смотреть только в глаза архиепископа Иоанна, которые так его привлекают, и не вспоминать тех трудностей, которые всегда приводят его в церковь, на молитву Господу. Слова правдивы — Бог всегда наказывает, Андрей это чувствует на себе, к сожалению. Вынужденный брак с Анной Федоровной доводит его до греха, пред тем соблазнив множеством других, и теперь он наказан, пускай и Божий посланник. Есть наказания, что суровее смерти или болезней, и это ничего, отсутствие чего-либо желанного и пустота. — И Вашими устами сказана правда, коя мучила и мучает меня уже больше девятнадцати лет. Нет жизни праведной, ежели пред Господом солгал, обещая и в свете, и во тьме быть со своею супругою. Ваше Высокопреосвященство, Господь Вашими руками даст мне свет, даст мне прощение, дарует мне все, отсутствием чего я был наказан, ежели Вы согласитесь даровать мне любовь, ежели Вы не откажете мне, когда я явлюсь к Вам с тихою любовною просьбою стать мужним мужчиною. Я искренно желаю этого, теперь я уверен и готов все положить на Божью клятву, только бы иметь возможность встать перед Вами в стремлении венчаться новым браком. Господь не станет супротив чистых чувств, так не откажите Вы мне. Явлюсь к Вам, открытый и полюбивший, да не откажите мне. — Ежели просите, то кто же Вам откажет? А притом, имеете ли Вы сейчас рядом того, с кем станете предо мною в просьбе? — Имею, Ваше Высокопреосвященство, имею едва не тринадцать лет. Господь видит — виню себя пред ним, что не сделал я своего возлюбленного мужним до сих пор, хотя любовь возрождалась во мне столько раз, что и сосчитать трудно, и все к одному человеку. Я люблю и любим, сколько бы ни было на мне страшных грехов, оттого прошу Вас в любой, желанный мною момент допустить меня и моего возлюбленного до венчания и перед Богом нас соединить навеки. — Пусть хранит Вас и Вашего возлюбленного, — архиепископ Иоанн не раскрывает своего знания о личности того, о ком так нежно и трепетно говорит Андрей пред ним, как будто бы исповедуется, — Господь. — Господь хранит нас двенадцать лет, под крылом его ходим, сердца непотухаемы. Благодарю Вас, Ваше Высокопреосвященство, я явлюсь снова к Вам. Молитесь за путь России и здравие наследника.

***

16 августа 1812 года.

С самого утра в Смотровом зале движение, суета, переменный смех и разговоры. Швеи императорской семьи собираются, чтобы представить свои предложения по цвету, фасону и виду подвенечного платья и бального брючного костюма для Арсения. За одну ночь все они придумывают свои идеи, подготавливают рисунки и с раннего утра занимают Смотровой зал. У каждого есть своя изюминка, каждому доверяют, но решать вопросы, подобные этому, Андрей не любит. Если с Антоном все легко и просто, ведь ему шили с тысячи одежд, то с Арсения вновь — раньше же ему не шили императорские швеи — снимают мерки, его спрашивают про предпочтения, но за итоговым вариантом направляются именно к Андрею, потому что он оставляет выбор за собой, как бы ни желал отдалиться от их венчания. И, в итоге, он опаздывает к утренним смотринам вариантов, затем принимает посла из Княжества Румынского, полчаса о чем-то говорит с Антоном в своем кабинете, перекидывается парой слов с Арсением, который все не может привыкнуть к такому вниманию ото всех, и только тогда, дождавшись Велесского из Кабинета Реформаторов с целым ворохом бумаг, отправляется в Смотровой зал вместе с ним. Везде стоят деревянные манекены с наброшенными на них тканями, подколотыми и отпаренными по выкройкам, на высоких небольших столах лежат рисунки, швейные чертежи, варианты расцветки, а у некоторых даже красочные книги со всем, вероятно, необходимым. Арсения тут же уводят едва ли не под руки, чтобы отправить на дальнейшую подготовку к венчанию, от чего он, конечно же, опешивает. Антона во дворце нет — его Андрей отправляет в Государственный совет на заседание, аргументировав это тем, что, во-первых, ни невест, ни мужей нельзя видеть даже при подготовке к свадьбе, а во-вторых, кому-то необходимо контролировать Совет, если Андрей занят. А занят он не от своего желания, а от желания Антона, значит присутствовать на заседании именно ему. Велесского он, несмотря на такое количество неблизких людей вокруг, берет под руку и направляет, рассматривая все предлагаемые варианты и изредка комментируя, положительно или отрицательно, что-либо. К концу остается с два десятка отобранных утвержденных материалов и чертежей, и Андрей велит шить это все — даже если не на свадьбу, супругу цесаревича будет место, куда надеть нарядное, исшитое драгоценностями платье или удивительной красоты брючный костюм. К роскоши Арсению стоит привыкать сразу. Решено сразу, что на венчании Арсений будет в платье, поверх которого будет незыблемая мантия с мехами и украшениями, фате, на которую отлично сядет венчальная корона, а уже на праздновании, непосредственно после главного вальса, — в брючном костюме для удобства. Все же таскать на себе зазря такую тяжесть, как венчальное платье, — спину рвать. Андрею все это становится мало интересно очень быстро, и он просит своего генерал-адъютанта вместе со сменной камеристкой заняться просмотром фат, обуви и всего подобного, а потом предоставить лучшие варианты и доложить, по их мнению, нужное. Сам же он отводит Велесского к широкому окну во всю высоту стены и заводит разговор, предварительно отмахнувшись от мельтешащих: — Явно не мне, императору Всероссийскому, выбирать, какие кольца надевать Арсению на венчание! Идите решайте вопросы, я Вас для чего держу? Чтобы я решал вопросы, подобные этому? Я император России, может, мне еще чем-нибудь подобным и бесполезным заняться? Всех вопрошающих тут же простывает след, они разбегаются по работам и делам, откланявшись. — Сил моих нет уже это все смотреть. Вот разве есть какое дело до того, какой цвет, по какой моде? Одели приемлемо — и пусть венчаются, все равно гениальной торжественности не достигнуть, Антон же не на принцессе какой-нибудь женится, к сожалению. — Давай перестанем обсуждать то, на ком Антон мог бы жениться и каким было бы торжество тогда? Он выбрал, и ты сам только что смотрел варианты для платья и костюма его будущего супруга. — Велесский кладет ладони ему на плечи, ласково оглаживает эполеты высшего ранга и вздыхает, качая головой. — Есть столько тем для бесед, а ты говоришь об этом. — Ты прав. В непонятном Велесскому жесте Андрей убирает его ладони от себя, на секунду сжимает их в своих, а затем осматривает весь зал и уводит его подальше от толпящихся модельеров, швей, художников, слуг и всех причастных к пошиву платья и костюма для Арсения. До сих пор он почему-то уверен в том, что никто за дверьми дворца ни о чем особенно не догадывается, хотя по взглядам на них ясно — понимание есть, как и опасение перед чересчур внимательным взглядом на них. Никому не хочется вызывать любую эмоцию у Андрея, оттого лучше на него не смотреть, пока он сам не обратится. — Я хотел с тобой поговорить по душам. — Когда они оказываются достаточно далеко ото всех, Андрей наконец подхватывает его ладони, прижимает их к своей груди и сдерживается от того, чтобы их поцеловать. — Сегодня мне выдалось время для размышлений, и я пытался прийти к тому, почему, несмотря на все, что я тебе в пылу могу высказать, ты остаешься со мной? По крайней мере, в спальне, — он предупреждает его слова, резко поведя головой и заставив ждать. — Оттого, что мне было легко с тобой всегда, я не задумывался ни о чем настолько глубоком и считал нас с тобой чем-то разумеющимся. Но ведь это сделано твоими душевными метаниями и страданиями, я прав? — Я люблю тебя. Вздрогнув от неожиданности признания (нет, их достаточно, даже слишком много для их положения, но именно сейчас это неожиданно, потому что беседа должна быть скорее тяжелой, чем мечтательно-волнующей), Андрей приподнимает бровь в требовании объяснений и спрашивает: — К чему ты это? — К тому, что я делаю все это лишь по той причине, что я люблю тебя, — Велесский пожимает плечами совсем обыденно, как будто они обсуждают не такую важную составляющую их отношений, а какую-нибудь редкую сплетню высшего общества об изменах чьей-нибудь жены. — И слушаю, и сдерживаюсь, и остаюсь, и терплю моментами твою шальную эмоцию, и повинуюсь, если необходимо, потому что люблю тебя. Понимаешь? Мне для того, чтобы все это себе позволять, можно просто любить тебя. Но иногда я не могу удержаться от не очень лестного комментария о происходящем: я ведь тоже человек, тоже испытываю эмоции, тоже умею злиться и негодовать, ты все понимаешь. Быть может, я поступаю неверно, но я по-другому не могу и, главное, не хочу. Я люблю тебя любить. И ни о чем не жалею. Впервые Андрей не выдерживает его взгляд, тревожно-нежный, мягкий, отчасти взволнованный, любящий до щемящего сердца, горящий чувствами, светлый, как день. Такого человека просто невозможно потерять, иначе возможно сойти с ума от боли. И да, Андрей, наверное, так не сможет высказаться — не для него это, ведь это не письма Павлу Петровичу. К такому проявлению чувств он не приучен, да и вокруг чрезвычайно много людей, которые Велесскому предсказуемо безразличны. Вывернув руки, Велесский оглаживает его щеку пальцами, поправляет припудренную прическу без доли сомнений, на мгновение хмурясь редким седым волоскам среди довольно густой темной шевелюры, и прикрывает глаза — кажется, он успокаивает бешено бьющееся сердце. Ему приятно сказать это все Андрею, потому что он не намерен скрывать этого и никогда не скрывает — он в своей любви так слаб, что аж силен, и в этом его невероятная способность. Такие люди, как Велесский, очень редко рождаются и, если это случается, проносят по жизни свой свет и свою веру. Именно они и являются лучшими из лучших. — Я не принес тебе в жизнь практически ничего того, что ты заслуживаешь, что ты можешь иметь с кем-нибудь другим. Pardonne-moi. Моя доля — империя, и я выращен в упоре на нее. И из-за своей этой гадкой доли я потерял то, что хотел бы иметь как альфа, как мужчина и, быть может, как император, имеющий право на любовь. Я не виню никого в том, что есть с нами плохого, кроме себя. — Не нужно, все мы виновны в том, что вокруг, если принимаем в этом участие, ты, конечно же, это осознаешь. — Я надеюсь, у Антона получится сделать то, чего не смог добиться я. Быть может, хотя бы он получит нежнейшее удовольствие от воспитания детей, которых будет любить всей своей душой с самого их рождения, как и Арсения? Это правильно, таков должен быть брак. — Андрей перехватывает ласкающую его щеку ладонь, незаметно целует пальцы, прижимает их к своим губам, задерживая, невзирая на людей в отдалении, и возвращает взгляд к глазам Велесского. — Pardonne-moi. Прости меня, пожалуйста. Ты заслуживаешь лучшего мужа, детей, в конце концов лучшей жизни. Я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы ты мог почувствовать хоть часть того, что потерял ради меня, ради нас. Невзирая на то, что их все еще можно увидеть из Смотрового зала всем там присутствующим, Андрей свободной рукой обвивает его пояс, целует с трепетом в висок, жмурится, чтобы скрыть вставшие в глазах неожиданные слезы, сжимает его пальцы до боли, до скрежета и стискивает зубы, чтобы не расчувствоваться. Его уверенность и решительность в действиях разнеживает Велесского, он в чувствах опускает голову ему на грудь и гладит ладонью на его предплечье. Именно этого не хватает во всех этих разъездах, государственных делах и спорах, часто переходящих в ссоры. Империя берет у них большую часть времени, которое обыкновенный, свободный человек уделяет любви и семье. Им их счастья достаточно, потому что они не знают большего. — Я тебя давно за все простил, — шепотом отзывается Велесский, действительно его за все простивший, ведь если не он сделает это, то кто? — Теперь мне бы себя самого простить. — Андрей касается губами его лба, не убирая упавших на него волос, и невпопад качает головой, словно боясь бездействия. — Пойдем, пойдем отсюда, мне столько всего хочется тебе сказать, и Смотровой зал не лучшее для этого место. Здесь все эти занятые люди, меня это душит... Я хочу быть наедине и упиваться нашей возможностью оторваться от дел. Отодвигаясь, очевидно, через силу, Велесский позволяет взять себя под руку и направить к ближайшему выходу и лестнице наверх, на второй этаж, к кабинетам и опочивальням. Никому дела до их ухода нет, работа и обсуждения кипят, появляются даже столкновения между желающими славы швеями или модельерами, и генерал-адъютанту приходится все чаще обращаться к просьбе об успокоении, чтобы, цитируя, «Его Высочество не шел под венец с дурно одетым господином Арсением». Это действует — все утихомириваются и стараются избегать любых склок во имя красоты венчания и последующего бала.

***

17 августа 1812 года.

По коридорам Андреевского дворца разлетается глухой удар дверей о стены, а не сумевшие удержать их швейцары вздрагивают под испепеляющим взглядом вышедшего из них Антона и тут же плавно кланяются, извиняясь за оплошность, но он этого даже не замечает и уходит к лестницам, не дожидаясь сопровождающего его камердинера. Он сбегает по мягким ступеням на второй этаж, придерживаясь перил только кончиками пальцев, заворачивает в коридор с кабинетами, проходит с десяток дверей, швейцары при которых кланяются ему с молчаливой гордостью, и минует дверь императорского кабинета, потому что возле нее нет ни одного камердинера, только охрана и швейцары — значит, отца там точно нет. Свернув за угол и вступив в сверкающие от убранства двери, Антон оказывается перед императорской приемной, но и там не обнаруживает никого, выдыхает через нос, сдерживая свой гнев, пропитывающий его насквозь, и срезает путь по дворцу — вместо того чтобы пройти по этажу мимо дворцовой охраны и опочивален, Антон заворачивает за выглаженную чистую штору, проходит по внутренней части, которую знает как свои пять пальцев из-за некоторых детских и юношеских игр, и, выйдя, оказывается прямо перед кабинетом Велесского, возле которого, какое счастье, стоят камердинеры и посыльные, ожидая приказов и сопровождая, швейцары и охраняющие камер-казаки. — Ваше Высочество, подождите минуту, я предупрежу Его Величество и Его Сиятельство о Вашем визите. — Да не нуждаюсь я в представлении! Уж узнают, поверьте! Нечего вам там делать. — Антон бросает взгляды на откланявшихся швейцар, и те, стушевавшись, раскрывают пред ним двери. — Ваше Величество, как приятно наконец найти Вас! Антон выглядит взбешенным, яростным, дышит глубоко, проходя внутрь кабинета, расстегивает верхние пуговицы на рубашке, а затем останавливается прямо перед рабочим столом и опирает на него ладони. Уж когда-когда, а сейчас ему не хочется церемониться и разбрасываться формальностями. Глаза у него блестят от гнева, брови сведены к переносице, а губы, если он молчит, напряженно сжаты. Оказавшийся прямо пред ним, нависающим и опирающимся на стол, Велесский ловит его взгляд и приподнимает бровь, отставляя перо в высокий золотой кубок, для этого предназначенный. На него подобные фокусы Антона как альфы не действуют — внутренний бета отлично ощущает, что этого мальчишку он еще ребенком знавал, оттого страха перед ним никакого. Кабинет Велесского значительно отличается от императорского — стены с темно-красными обоями украшены несколькими побывавшими в боях саблями, одним из лучших портретов Андрея, написанным пару лет назад, с книгами и редкими стопками бумаг; посреди комнаты — здесь схожесть, но так принято — располагается стол из темного крепкого дуба; навесной полкой с кубками с конных соревнований от тысяча восемьсот пятого и тысяча восемьсот девятого годов, вбитыми в стену шкафчиками, к нему придвинуто кресло, в котором Велесский сейчас и сидит, а в метре от этого стоит диван в бордовой обивке с кофейным столиком и высоким канделябром рядом; в углу у двери поставлен механический манекен для отработки ударов любого типа и любой силы, а подле него в чехлах опираются на стену рапира и сабля с рубином на набалдашнике и выгравированными на острие гербом и пожеланием здравия и побед — это сабля даренная Андреем еще до второй — при нем, конечно же, — русско-турецкой войны. И если кабинет императорский вызывает ассоциации с серьезными разговорами или трудными решениями, то кабинет Велесского Антона совсем не пугает, скорее наоборот, и ему всегда приятно приходить к нему. Но сейчас это безразлично, так уж Антон взбешен. — Что Вы себе позволяете, Ваше Величество? Что это все значит? — Антон отталкивается от стола обеими руками, от чего начинает качаться стоящий на нем канделябр, и Велесскому приходится придержать его. — Чтобы этих лейб-медиков рядом с Арсением не было, отдайте приказ! Отдайте, я говорю, приказ! До того сидящий на диване, Андрей медленно, с охотничьим азартом поднимается, шагает ему навстречу и перехватывает его мечущиеся в беспорядке руки, сжимая одной ладонью два запястья разом. Взгляд у него спокойно-убийственный, какой бывает при желании подчинить, и состояние Антона только ухудшается от этого. — Успокойся, хватит вести себя как истеричная б... дама. — Стискивая его запястья, Андрей кладет свободную ладонь ему на плечо и давит дальше взглядом, предполагая, что, как и прежде, Антон немного будет противиться и быстро сдастся. Но Антон не только выдерживает его, но и вырывает руки из хватки, растирает покрасневшую кожу под манжетами в золотой вышивке и подступается ближе, едва ли не вжимаясь в него всем телом. Роста они практически одного, и это только помогает Антону выглядеть решительнее. Альфа в Антоне, конечно же, слабее, но сжирающая изнутри ярость делает свое дело — он становится сильнее от эмоций, испытываемых из-за отношения к его омеге. Предчувствуя и предполагая очередной конфликт, Велесский поднимается из-за стола, обходит его, встает сзади Андрея, хочет коснуться его пояса рукой, чтобы сгладить тот гнев, который он может, но чувствует борьбу двух альф и потому втискивает между ними руку. Бесполезно пытаться остановить Андрея, когда Антон не менее непредсказуем сейчас. — Это традиция. Вне зависимости от родовитости всех будущих мужей или жен проверяют на невинность лейб-медики. Всех, — Андрей кладет ладонь поверх руки Велесского, расположенной между ними, и хочет убрать ее в сторону, но от его обжигающего взгляда отказывается от этой идеи (как ловко альфа внутри вступает в борьбу с другим альфой и как скоро сдается, если его бета просит или даже требует повести себя иначе) и просто придерживает его руку в чутком жесте. — Есть то, что нужно скрыть ото всех? Тогда это, конечно, понятно, ведь невиновный всегда спокоен перед судом. — Да как Вы можете! Как Вы можете! — Отойдите друг от друга, вы оба ведете себя wie zwei Esel! — Оттеснив рукой Антона, Велесский становится между ними, спиной к Андрею и лицом к Антону, кладет ладони последнему на плечи и сжимает их сквозь светло-голубой камзол, словно способен отрезвить его. — Где Арсений? Вопрос нужный, но неуместный, потому что Антон еще сильнее хмурится, выдыхает сквозь зубы и старается не показывать того, как сильно взбешен от этой ситуации. В нем борется напускная царская особенность и желание крушить все вокруг ради достижения собственной цели. Да и Андрею, очевидно, не по нраву, когда Антон ведет себя не так, как положено цесаревичу. — Я велел камеристке увести его оттуда, неужели вы думаете, что я бы его оставил там? Там, с ними? — Да он не в себе, что ты с ним разговариваешь! — Андрей слишком по-собственнически обхватывает рукой пояс Велесского, чтобы отодвинуть его и закончить разговор самостоятельно, но тот только накрывает ее своей ладонью и не дает посторонить себя, одним жестом предупреждая все стремление Андрея к доминированию. — Это бесполезно, разве ты не видишь? — Бесполезно вам вдвоем говорить, потому что вы отец и сын, которые по характеру как две капли воды. — Это такая своеобразная попытка предупредить назревающий конфликт (в крестьянстве это назвали бы мордобоем, если говорить откровенно), и, кажется, у Велесского получается на некоторое время заставить Андрея замолчать. — Антон, я понимаю, что тебе не хочется такого отношения к Арсению, но это обязательная процедура. Ты единственный прямой наследник, и твои дети будут единственными прямыми наследниками, мы не можем допустить их проблем со здоровьем или происхождением. Это не от желания унизить Арсения, как ты мог так подумать? — Да вот вам крест, Алексей Александрович, отец! Нам нечего скрывать! Антон эмоционально дергает пуговицы на груди, выпуская их из петель, вытягивает из-под камзола, жилетки и рубашки дорогую церковную тесьму и обхватывает пальцами золотой крест, выставляя его вперед в знак своей честности. Это обязано сыграть свою роль, уверен Антон, хотя эта уверенность ничем не обоснована. Предупреждая дальнейшее развитие конфликта, Велесский по-родственному ласково касается его ладони, сжимает чужие пальцы с крестом своими, пробегается взглядом по Антону и заправляет веревку обратно, поправляя воротник рубашки и застегивая пуговицы совершенно по-отцовски трепетно. Без слов, без унижающих взглядов, без претензий — он просто прячет крест за одежды и поправляет их с таким спокойствием, словно перед ним трехлетний мальчишка, а не восемнадцатилетний цесаревич. — Ты понимаешь, что я не могу во всем тебе уступать? — Андрей смотрит на успокаивающегося Антона из-за плеча Велесского, пояс которого продолжает придерживать, словно он может исчезнуть и словно он чувствует конкуренцию из-за обостренного запаха другого альфы вблизи, пусть это и его собственный сын. — Я и так дал согласие на этот брак! Протянешь тебе руку, так откусишь по локоть! То брак этот допусти, то лейб-медиков отзови! Дальше что? Чего ты станешь требовать дальше? — Андрей, пожалуйста. — Поморщившись, Велесский делает шаг назад, тем самым отодвигая вместе с собой и Андрея, и разворачивается, начиная чувствовать лопатками леденящий Антонов взгляд, все менее и менее похожий на взгляд взбешенного альфы. — Не продолжай, ты же видишь, что я и так, — он понижает голос, — едва привел его в себя и лишил этого детского поведения разбалованного ребенка. Будь достойнее и выше его капризов, Andreas. Андрей взором указывает на диван за своей спиной, и Антон молчаливо проходит на него, собрав руки на груди и ощупывая крест под одеждой, точно тот теперь обжигает его кожу и с каждом секундой все глубже в нее впивается, рискуя остаться там навсегда в напоминание про этот очередной конфликт. — Ты можешь бесконечно возражать, спорить, приводить логичные аргументы, и ты будешь прав как император, а вот как альфа... Я просто-напросто приведу один пример, чтобы ты мог почувствовать себя на его месте, — опустив ладони Андрею на плечи для собственной устойчивости и достаточной близости, Велесский приподнимается, чтобы поравняться с ним ростом, прижимается губами сначала к его щеке в ласковом и любящем жесте, затем к уху и говорит едва слышно, чтобы лишить Антона возможности узнать между ними сказанное. — Тебе-то самому как было бы на душе, если бы твоего возлюбленного требовали так... унизить? Быть может, ты не понимаешь, но это действительно унизительно и будоражаще. Просто поставь себя на место Антона. Ты же понимающий отец, слышащий мужчина, прекрасный альфа, ответственный человек, так поступи так, как диктует тебе совесть, а не традиции, ведь все твое правление строится на этом, ведь в этом твое отличие ото всех. — Ты мне только что предложил представить, что кто-то смеет касаться тебя? — Сдерживаясь, Андрей только брови поднимает на лоб и стискивает его плечо до боли. — Кроме меня никто не имеет на это права, никто. И это никогда не будет допущено, was für ein Unsinn? — У нас у всех жизни разные, но эмоции от происходящего в них всегда похожи. — Он соединяет пальцы в замок на его затылке и отодвигается, чтобы видеть отражение внутренних чувств в его глубоких, темно-зеленых глазах. — Это же твой сын, посмотри, в каком он бешенстве от случившегося. — У Велесского столько вариантов, через которые он может донести свою мысль до Андрея, что он просто начинает их все озвучивать для большего эффекта и не может остановиться. — А Арсений, как бы ты ни хотел этого, скоро станет твоим зятем и когда-то будет отцом твоих внуков. Да, традиции, желание предостеречь, но я уверен и в словах Антона, и в крепости традиций табора — Антон бы лгать нам здесь и сейчас не стал, слишком взбешен, чтобы придумывать связные истории, а в таборе с этим строго. Ведь ты и сам знаешь, что глава табора не принуждал Арсения ни к браку, ни к связям с кем-либо, потому что Арсений не цыган по крови, потому что он не находится под властью традиций табора. Да и Арсению скоро только семнадцать, даже по цыганским законам он мог оставаться немужним и нетронутым омегой. — Сомнение в глазах Андрея вынуждает Велесского, так сказать, достать свой козырь из рукава в этой беседе и очаровательно-просяще улыбнуться. — Я поговорю с ним и постараюсь узнать, нет ли чего-то, что он скрывает, в первую очередь, от Антона. Быть может, это имеет место быть. И я все тебе сообщу до мельчайших подробностей, как только узнаю. Арсений доверяет мне больше, чем остальным, а от Антона способен утаивать что-нибудь. Я все выясню. Видно, что Андрей решается на отзыв лейб-медиков, пока Велесский говорит-говорит-говорит, и последний его не торопит, поправляет его пудреную кудрявящуюся прядь волос, убирая ее со лба, и теперь улыбается совсем по-теплому, уверяя его окончательно в сказанном, позволяя довериться в важном деле о невинности будущего супруга Антона. Только Велесский имеет над ним такую эмоциональную власть — если бы это объяснение, состоящее из все тех же слов, принадлежало Антону или, к примеру, Павлу Петровичу, он бы легко от него отмахнулся и сделал по-своему. Но Велесский знает его чувствительные точки, умеет убедить, подключая к словам касания, и за двенадцать лет ни разу не ошибается в том, в чем яро убеждает Андрея. И можно возразить, что такая власть над императором плохо закончится, но корысти у Велесского и в мыслях нет. Он направляет его не как государственный советник, а как любовник, который не может сделать своими словами или действиями хуже имеющегося. Как бета, знающий своего альфу вдоль и поперек. — Иди, Антон. Я отдам приказ пока что не приближаться к Арсению. Услышь меня, что это сделано пока что. Все может перемениться в любой момент, помни об этом. Заместо того чтобы отблагодарить сдержанным кивком и покинуть кабинет с видом удовлетворенного человека, Антон подрывается с дивана в душевном стремлении, осматривает неверящим взглядом лицо улыбающегося по-родственному ласково Велесского, в три шага достигает их и тушуется, переступая с ноги на ногу. Руки Велесского скользят по плечам Андрея, разрывая объятия. — Иди к нам, — согласно кивает Велесский, вдруг прочитавший его, как обыкновенную простенькую книгу, отодвигается от Андрея и пропускает Антона в пространство между ними. — Этого хочешь? Стесненно улыбнувшись, Антон ведет плечами, переводит взгляд на отца и, получив согласие во взоре, обнимает одной рукой его, а другой — Велесского. Он прижимается к ним, жмурясь и утыкаясь Андрею в плечо носом. Быть может, слишком чувственно, но сейчас ему нет дела до этого — Антон им очень благодарен за сделанное и чувствует себя — удивительно для него — в семье. Велесский для Антона — тоже семья, что бы он ни говорил в эмоциональном порыве. Этого единения Антону часто недостает, и сейчас он действительно счастлив от ощущения того, что у него есть тыл, что его любят. Особенно это приятно от Андрея, который никогда не отличается тактильностью по отношению к нему. — Я благодарю вас, я век буду помнить вашу милость, Papa, Алексей Александрович, — прижимаясь лбом к щеке Андрея, он улыбается от того, что тот, поведя носом, отодвигается, чтобы его, Антоновы, русые кудряшки не щекотали ему нос. Справившись с собственными размышлениями о том, как в царской семье все далеки от искренней любви друг другу, Андрей целует Антона в макушку, ощущая вкус пудры на губах, в знак полного примирения и ловит на себе нежнейшего рода взгляд Велесского. Глаза у него проникновенно темные, такие, какие бывают только в особенные моменты, и Андрей улыбается в ответ. Семейственности им всем действительно очень недостает, но сейчас, по ощущениям всех троих, восполняется все упущенное и срастается скалами пролом между ними, образуя ровное чистое поле с тонкой трещиной, напоминающей о былом.