Витсена

18 августа 1812 года.

— Разберитесь, точно ли Анна Федоровна была убита два года назад в Усть-Абаканском. Найдите все сведения о погибших и лично предоставьте мне доказательства ее смерти или жизни. Это безотлагательное дело, займитесь им сейчас же. Стоящий пред императорским столом Петр Степанович Туманов, председатель Комитета жандармов при Государственном совете, склоняет голову в знак понимания и верности, но старательно скрывает удивленное выражение своего лица. Ни в тысяча восемьсот седьмом, ни в тысяча восемьсот десятом Андрей не требовал никаких доказательств и был рад считать, что его супруга-бунтовщица доживает свой век в монастыре в глубине страны или лежит где-то в холодной земле мертвая, а теперь приказывает основательно разобраться в произошедшем бунте в Усть-Абаканском селе, разросшемся до нескольких крупных сибирских поселений до прихода нескольких полков под командованием Бориса Михайловича Шустова. И Петр Степанович, конечно же, не понимает, к чему вдруг спустя столько времени Андрей намеревается удостовериться в смерти Анны Федоровны, которую, в общем-то, на дух не переносит ни в разговорах, ни в истории (затирать такое событие, как их венчание, впрочем, он никогда не пытается: во-первых, историю переписывают лжецы, во-вторых, Антона он любит, а он, как бы ни думалось, и ее сын тоже). — А если обнаружится живой? — Привезете в Москву. — Андрей хмуро оглядывает Петра Степановича, затем отчаянно усмехается и глухо откидывается на спинку кресла в стремлении подловить на слове или неудачной формулировке. — Вы сами сообщали мне, что она мертва, так почему сейчас меняете версию? Неужели не уверены в себе? — Я предполагаю всякий исход и не хочу лгать Вам. Но лично я склоняюсь к тому, что она убита при подавлении бунта. Ее влияние среди бунтовщиков было немыслимым для изгнанной императрицы, коей она представлялась, и я смею подозревать, что ее могли укрыть от пришедших солдат, выдать за нее иную даму, а там... — Если найдете ее живой и с памятью, то или везите в столицу и заключайте в главную крепость под стражу, или убейте ее при попытке бежать. — Под покорно-усталым взглядом Туманова Андрей пожимает плечами и добавляет: — Лучше всего, конечно же, убить ее там, где она есть, чтобы не делать лишнего шума и не сохранять опасность для Антона. Она должна быть мертва, во что бы то ни стало. Тушуясь, Петр Степанович вновь склоняет пред ним голову, уточняет некоторые детали, просит разрешения на ведение любых следственных мероприятий и сумм, которые могут развязывать языки или помогать в поездках, и только после покидает кабинет, обещая выполнить поручение беспрекословно. У него к Анне Федоровне нет никаких симпатий (ни как к бунтовщице, ни как к женщине), и он понимает важность дела, если Андрей все-таки запускает расследование о том, мертва ли она на самом деле. Андрей пробегается задумчивым взглядом по столу, заполненному бумагами, отпускает вошедшего камердинера без приказаний и качает головой в той усталости, которая свойственна всем людям, вовсе не отдыхающим, — Анна Федоровна обязана быть мертвой, ее не могла более носить русская земля. Возможно, когда-то, в первые месяцы их брака, он ее и любил — как женщина она была действительно хороша и его привлекала. Очень скоро же все между ними угасло. А после ее остервенения на почве измен, слухов и домыслов он перестал считаться с ней и попросил у отца ее выселения из его покоев, в которые он с того момента приходил лишь в одиночестве (большинство любовниц и любовников он принимал в другой спальне, слишком уж дорого ему было личное пространство). Вскоре отец его умер, пробыв императором всего-то семь лет, и Андрей сам стал разрешать вопросы своей жизни, отдаляя Анну Федоровну все дальше и нанимая Антону все больше и больше преподавателей и учителей. Он не хотел допустить того, чтобы Антон взял характер матери, и не допустил, за что горд по сей день. Ей позволялось все, что допущено любой матери, но под присмотром учителей и наставников Антона, которые могли непринужденно пресечь любой разговор или сообщить об его толке Андрею. С появлением в близком круге императорской семьи Велесского Андрей окончательно разорвал любые надежды Анны Федоровны на хороший брак и допускал, не считая слуг, в свою опочивальню только его, когда ей же запрещал даже приближаться к ее дверям. Вероятно, это была точка кипения. Все сложилось, как до сих пор считает Андрей, как нельзя удачнее. Бунт был подавлен, все причастные наказаны, лишены должностей и чинов и отправлены либо на службу простыми солдатами в проверенные полки, либо в шахты в Сибири, а Анна Федоровна сослана в монастырь и пострижена, что тут же лишило ее трона императрицы, положения, ее прошлой жизни и материнства в отношении Антона, что, безусловно, ни она, ни он, еще маленький, не признавали. Не объяснить же ребенку, что его мать жива, но более не является ему ближайшим человеком, а говорить о ней запрещено, по крайней мере, в присутствии Андрея уж точно. Развенчание с ней дало Андрею право на венчание в новом браке, но церковь приемлет, чтобы для этого права первого супруга второй был мертв. А вот смерть Анны Федоровны два года назад, при повторной попытке поднять бунт против власти Андрея и Совета, дает ему полное право как вдовцу обвенчаться снова. Пред Богом правда, а потому Андрею важно знать, мертва ли действительно Анна Федоровна. И если на себя он и готов взять грех второго брака при живой предыдущей супруге, то на Велесского его не может повесить, забирая его вместе с собой на самое дно. Приказ Туманову намеренно отдается тогда, когда Велесский не способен узнать об этом. Во-первых, это будет тревожить его душу и пускать в разум ревностные мысли, чего Андрей допускать не любит. Во-вторых, подобный интерес Андрея может легко выдать его стремление венчаться с ним и молчаливо начатую подготовку к этому прекрасному событию. А Велесскому он скажет это сам, когда решится и когда все устроит в лучшем виде. Не станет же он так глупо портить момент счастья, ведь все возможно сотворить так, как мечтается Велесскому. И, на самом деле, этого Велесский заслуживает больше всех людей, взятых вместе.

***

Во дворце непривычная простым дням суета, а от разговоров повсюду уже ноет голова, и Арсений, отпустив камеристку и фрейлин, в числе которых новые, приставленные после благословения на брак, удаляется в императорскую библиотеку. Ему хочется тишины, а нигде, кроме этого места, ее не найти. Даже, вероятно, в его опочивальне, потому что в его гардеробной идет уборка. А библиотека всегда место тихое и, чаще всего, пустующее днем. В конце концов, ему выдается такая возможность — в одиночку пройтись по императорской библиотеке, где при желании можно найти любые сведения и книги разного толка, и полной грудью вдохнуть запах кожи и бумаги, не стесняясь и не боясь чьего-то порицания. Библиотекарь пропускает его внутрь с поклоном — все-таки он теперь будущий муж цесаревича, хоть в прошлом и обычный цыганский юноша — и просит обратиться, если понадобится помощь. Залы огромные, пахнущие бумагами, чернилами и еще чем-то древним, что вызывает внутри волнующую дрожь, всегда бегущую по телу того, кто благоговеет перед историей в подобных местах. Книги размещены в алфавитном порядке, и Арсений тратит минут тридцать, чтобы преодолеть первые несколько букв при том, что он читает названия на корешках только тех книг, какие расположены на уровне его глаз. Масштабы его поражают окончательно. Если верить указателю на стене, библиотека делится непосредственно на две части — часть, где выставлены только книги разного толка, от романов до научных, и часть, где хранятся исторические записи, через которые можно восстановить минувшие события любого масштаба. Вторая часть, конечно, в разы меньше, да и Арсений ей не привлекается. У Арсения по коже мурашки от мысли, что в этих записях будет он сам, что кто-то запишет темными чернилами его имя возле имени Антона и отметит день их венчания красным карандашом. — Ищешь что-то? Его вероломно вырывает из таких волнующих душу мыслей чей-то тихий, едва-едва хриплый и мягкий голос, какой обыкновенно приятен всем молодым людям, ищущим добро и свет в других. Арсений резко оборачивается, делая шаг назад, тут же выдыхает и опускается в приветствующем реверансе. — Я решил в одиночестве посмотреть, как устроена библиотека, Алексей Александрович. Это очень для меня любопытно. Кивнув в знак того, что оправдываться больше не стоит, Велесский осматривает стеллаж, возле которого они стоят, и указывает взглядом вперед. — Пойдем, здесь точно ничего интересного. — Под вопросительным взглядом Арсения он пожимает плечами и первым начинает идти вперед. — Я практически наизусть знаю здесь все книги, оттого что много времени проводил в этом месте. Есть в библиотеках, особенно такого масштаба, что-то чарующе. С полчаса Арсений слушает его рассказы про расположение лучших книг в библиотеке, часто кивая, и принимает все предложения к чтению, потому что ему и самому ясно, что стоит набираться знаний и укреплять свое знание русского языка. Велесский не дает ему нести книги, берет их сам, легко удерживая на согнутом и приставленном к груди предплечье, а после подводит Арсения к освобожденному от стеллажей пространству и откладывает книги на длинный стол, приглашая сесть. — Алексей Александрович, раз уж мы пересеклись, — на самом деле, это Арсений пересекся с ним, а Велесский его целенаправленно встретил, — может, Вы посоветуете мне что-то для... для лучшего расположения здесь? Я не понимаю, как мне привыкать ко всему этому, как говорить с Вами, с Его Величеством, да и не могу поверить, что я вдруг становлюсь частью императорской семьи. У вас все-таки... опыт. Велесский обходит стол, опускается в широкое мягкое кресло напротив Арсения, чтобы видеть его глаза и читать эмоции в них, кивает совершенно открыто и приветливо, точно не намеревается узнавать о нем то, что может скрываться, отодвигает в сторону чернильницу и складывает ладони на столе. Тут же в свете канделябров начинают сиять его кольца. И к Арсению вдруг наконец-то приходит понимание того, что перед ним сидит человек, которому достаточно щелчка пальцев для его уничтожения или начала любых подвижек в мире. Он обладает такой властью, которую Арсений смутно может представить, но почему-то именно к нему у Арсения нет никакого отвращения на этой почве. — У тебя совершенно иная ситуация, поверь, — он улыбается Арсению, рассматривая его лицо и скрывая за мягким взглядом попытки предотвратить бедствие, если оно планируется. — Но ты можешь на меня положиться. У нас похожие истории жизни, и мне будет не в тягость помочь тебе или поддержать тебя. Я знаю историю твоих родителей и займусь тем, чтобы узнать, от чьих рук они погибли. Ты, вероятно, их еще помнишь, а я своих — нет. Мне было четыре, когда моих матушку и батюшку убили под моим родным Воронежем, впоследствии тетушка рассказывала мне, что их и еще с десяток людей погубили местные кочевники, потому что они были легкой добычей после посещения ярмарки. Я, откровенно тебе скажу, совершенно не помню отца, хотя уверен, что он был хорошим человеком. Матушку же мне никогда не забыть, только со временем мои воспоминания все тусклее. — Вы воспитывались тетушкой? — Да, но она умерла, — Велесский на мгновение задумывается, собирая брови на переносице, — семнадцать лет назад. А я тогда закончил военную гимназию и через месяц зачислился в полк, в котором только и служил. Ее звали Александрина Святославовна, она меня не жаловала, а детей своих у нее не было, вот и воспитывала, чтобы пред Богом отмолиться суметь. Получается, в своем роду я последний. К сожалению, последний. — И у Вас нет детей... — Бог не дал. У него остается совершенно спокойное и обыкновенное выражение лица, хотя внутри он вновь задумывается о том, как бы ему хотелось иметь ребенка. В нем подобные непродуктивные мысли вызывают лишь грусть, и он привычно их отгоняет, возвращаясь после недолгого молчания к разговору. — Ты привыкнешь ко дворцу, к слугам, это со временем приходит, Арсений. Мне легче было: я приезжал во дворец изредка, оставался на несколько дней и вновь отбывал на службу, и привыкание происходило постепенно, а тебя просто в воду бросили, не научив плавать. Но у тебя крепкий локоть в виде Антона, поэтому не волнуйся зазря. И я тебя буду рад поддержать, если понадобится, ты можешь доверять мне. Только для моего доверия необходимы доказательства, думаю, тебе ясно, о чем я говорю. Арсений опускает глаза в стол, стушевавшись так внезапно для себя, что хочется от этой слабости заплакать. На него давит вся обстановка вокруг, а ко всему этому и намеки на его нечестность и лживость. Только Арсению понятно одно — в обществе непростых людей выживают только сильные. И он готов им стать, чтобы доказать всем вокруг, каковы бывают люди не из высшего общества, и себе в первую очередь. Слова Велесского не то чтобы обижают, они Арсения несколько напрягают и выбрасывают из теплого моря веры на холодный пляж подковерной борьбы. Везде и всегда нужно быть начеку, и Арсений не может к этому привыкнуть — в таборе все не так, там все на веру. — Да, мне ясно. — И что ты мне скажешь? — Велесский с предвкушением сверкает глазами на его чистое юное лицо и осматривает уложенные волосы отстраненно-ожидающе, как будто в нем все создано для получения важной информации из людей. — Если есть то, что сокрыто от Антона и Его Величества, то ты должен этим со мной поделиться, иначе ты не сможешь заручиться моей поддержкой в полной мере. — Ничего не скажу, — качнув головой, Арсений поджимает губы и через силу поднимает на него взгляд, заставляя себя смотреть вперед с упрямством и твердостью, какая бывает только у царских особ. — Я никогда не скрывал ничего от Антона и от вас всех здесь. Мне нечего скрывать. Разве может что-то важное для Вас скрывать простой цыганский мальчишка? То, как ловко Арсений пользуется своей незначительностью и играет этим, Велесского не удивляет совсем — это свойственно для любых бесед, особенно в высшем обществе, и Арсений, видно, уясняет это сразу же по прибытии во дворец. Пускай он уже объявлен женихом цесаревича и обвешан какими-то титулами, якобы имеющимися от рождения, перед Велесским он остается простым цыганским мальчишкой. И Арсений уверен в том, что именно так о нем говорят у него за спиной. — Может, конечно, — с усмешкой кивает Велесский, подаваясь вперед и кладя запястья на край стола, чтобы выглядеть внушительнее и сильнее. — Я могу проводить параллели, поддерживать тебя перед Его Величеством, но я ни словом в твою защиту не обмолвлюсь, если окажется, что ты лгал мне в глаза сейчас и что за их оленьим невинным взглядом скрывалось что-то опасное для российского престола. Я в первую очередь главный государственный советник, второе лицо в империи, оттого я буду защищать интересы России, а не твои, ежели ты позволил себе ложь и подлость. — Мне нечего скрывать, Ваше Сиятельство, — повторяет Арсений, плечами подаваясь назад и чувствуя, как мягкость кресла от этого порыва превращается в жесткость. Велесский показательно молчит, а после, не дождавшись ни продолжения, ни откровения, возвращается в расслабленное положение, кажется, закидывает ногу на ногу под столом и мерно, с уверенностью в себе постукивает подушечками пальцев по столу. И пилит, просто пилит Арсения взглядом, давя и стараясь дожать до конца, чтобы ничего не осталось сокрытым. Это важно, во-первых, из-за того, что он обещает Андрею разобраться с Арсением и узнать все его тайны, если таковые имеются. Его спокойное давление ни к чему не приводит, потому что Арсений привыкает к подобным взглядам на себе и душит в себе желание сбежать. Лучше смотреть опасности в глаза и бояться, чем оглядываться в истерике на несуществующего злодея. А игра между ними перестает иметь односторонний характер: Арсений тоже не дураками деланный. — Вы, возможно, отклоните мой вопрос после такого нелучшего хода беседы, но я все же его задам. — Арсений отводит взгляд в сторону, на стеллаж книг, начинает перебирать складки и оборки на блистающем голубом платье пальцами в белоснежных перчатках, но все-таки говорит, как сказал бы любой, желающий узнать истину больше, чем опасающийся последствий. — Вы тогда приезжали во дворец не ради государственных дел, да? Теперь уж Велесский в удивлении — Арсений оказывается смышлен и достаточно осведомлен — приподнимает брови, расслабленно склоняет голову к плечу и, несмотря на очевидную легкость в движениях, уже нервно, торопливо постукивает подушечками пальцев по столу. Ему сразу становится ясным то, что Антон объясняет ему внутреннюю жизнь во дворце и берется даже за то, куда сам опасается проникать, куда проникать запрещено. — А ты догадливый. — Про понимание того, что Антон раскрывает, очевидно, важный секрет, он умалчивает и наконец-таки наталкивается на его глаза, поймав взгляд, то и дело опускаемый в смущении или отводимый в опасениях. — Но не стоит эту догадливость демонстрировать вне дворца, договорились? От этого зависит империя. Но ты совершенно прав, я приезжал сюда не только ради государственных дел, если мы друг друга понимаем правильно. Его Величество чувствовал во мне опору тогда, и я не мог и не хотел отказываться от посещений. — Почему чувствовал? Разве Вы сейчас не... Арсений запинается, не зная, как лучше продолжить предложение, отводит взор на чужие спокойные ладони на столе, на блестящие кольца, закусывает щеку изнутри, пожимает плечами и вдруг, почувствовав какую-то отчаянную смелость и свободу, вновь поднимает на Велесского взгляд. Его голубые глаза наливаются уверенностью в себе, которую он, будто заразу, перенимает воздушно-капельным путем от Велесского. — Чувствует. И оттого мне проще всегда быть в Андреевском и изредка появляться в Алексеевском, его развивая. Моя жизнь протекает именно здесь, и мне самому приятнее оставаться здесь, чем уезжать от близких мне людей, которые навсегда стали моей семьей. Алексеевский ведь мой дворец, он подарен на мое тридцатилетие Его Величеством, но меня совершено не влечет перспектива жизни в нем. Кивнув понимающе, Арсений бегло осматривает его лицо, пытается понять эмоции, но те скрыты под улыбкой и блеском глаз, и он задумывается о том, что Велесского легко прочесть, если знать необходимые слова и рычаги. А он их не знает, а значит, не разберется, что у него внутри. Но Арсений, несмотря на это, легко отличает любящий взгляд от всех остальных — говоря про родителей и тетушку, Велесский смотрит как-то обреченно-тепло, а вот при беседе про его опыт становления во дворце взгляд его становится нежным, почти горящим, светящимся и ласковым, будто бы он сам что-то вспоминает из своей жизни и не может скрыть эмоций, греющих его изнутри. Примерно также глядит Антон, рассказывая про Андрея или признаваясь в чувствах Арсению. И трудно не заметить эти столь похожие взоры — они одного поля ягоды, ведут себя похоже, и Арсений, нашедший это сходство, умело пользуется приобретаемыми знаниями. По Велесскому становится видно, что события последних пяти лет приносят ему в большинстве своем удовольствие и счастье, и Арсений даже смущается от таких мыслей — это не его жизнь, не его близкий человек, а он все равно отлично понимает его чувства и эмоции. Снаружи Велесский так сложен и холоден, кажется, словно его прекрасный внутренний мир доступен только избранным. Но, если совсем немного сблизиться и понять его язык жестов, можно научиться пробираться глубже и читать его частично, как книгу на иностранном языке, знаемом на базовом уровне. Что-то понимать, что-то додумывать, что-то за отсутствием догадок опускать, а что-то спрашивать напрямую. — Алексей Александрович, Вы выглядите счастливым. Задумавшийся о чем-то и смотрящий будто бы в пустоту, Велесский качает головой, отгоняя мысли, и улыбается Арсению уголками губ. В нем резко пропадает вся подозрительность, следом исчезает грубость человека, желающего дойти до истины, и он становится обыкновенным мужчиной, с которым нестрашно оставаться наедине. — Потому что я счастлив. Это ведь просто. Я выгляжу счастливым, потому что я счастлив. — Потому что Вы здесь? — И, посчитав свой вопрос недостаточно корректным, уточняет: — В Андреевском? — Быть может. — Дежурный ответ, который скрывает за собой горящее от чувств сердце. — Но дело не всегда в месте. Дело в людях, Арсений. Это тебе на всю жизнь пригодится. Где бы ты ни был, именно люди вокруг будут твоей опорой и твоей путеводной звездой. Если кто-то тебя действительно любит, в этом мире нет ничего ужасного.

***

19 августа 1812 года.

Из столовой комнаты по отмашке Андрея выходят все слуги, откланявшись, когда заканчивают доставлять на серебряных тележках и подносах блюда и напитки ко столу. Помещение в этот раз украшено удивительно просто — шторы приколоты, чтобы свет попадал внутрь, на маленьких столах у стен не стоят вазы в драгоценных камнях с букетами цветов, а со стен и вовсе снято большинство картин. Эта прихоть Андрея никому не понятна, но все выполняют ее беспрекословно. Сегодня они в первый раз ужинают вчетвером, и никто из слуг и придворных не решается тревожить каким-то внешним фактором состояние Андрея. Разговоры, которые ведутся за столом, Арсению не очень интересны и понятны — обсуждается турецкий султан, и Андрей не скрывает своего отношения к нему, называя его какими-то немецкими ругательствами, которых Арсений не понимает, но которые звучат очень жестоко и грубо. Когда тема все-таки меняется, Арсений постепенно осматривается в столовой комнате и замечает каждое изменение. Антон спорит об украшении каретного состава с Велесским, уверяя того в том, что нет никакой нужды в излишних цветочных убранствах и отделках снаружи, а Андрей, молча располагающийся во главе стола с бокалом вина, открыто рассматривает Арсения, сидящего в нескольких метрах от него, буквально пепелит его взглядом и никак это не комментирует. Ему приятно слушать рассуждения, пить вино и пытаться прочитать в Арсении то, что не может отыскать Велесский. Разговор заходит и о смене карет в составе — Велесский просит Антона не вмешиваться хотя бы в это, дает тост, и они пьют за империю, поднявшись и чокаясь друг с другом. Стоит золотому бокалу Арсения коснуться бокала (тот в несколько раз шире, выше и украшеннее, что понятно) Андрея, последний приподнимает бровь в знак того, что он за ним наблюдает, и делает вид, будто бы ничего необычного не происходит, будто бы он каждый день так замечает его. Сидящий по его правую руку Велесский в один момент не выдерживает этих игр, хмурится непонимающе — быть может, он чего-то не знает, но раз так, он должен это узнать прямо сейчас — и жестом, полным ласки и осторожности, касается его запястья кончиками пальцев. Но тот не реагирует на это проявление чуткости, отпивает еще вина, при этом не сводя взгляда с Арсения, и откидывается поудобнее на спинку кресла, продолжая при этом держать царскую осанку и чувствовать себя лучшим из лучших. Для понимания своей силы и своей особенности ему корона не нужна. — Знаете шутейку про князя Ясно-Солнышко? Первым реагирует на такой неожиданный вопрос Велесский — он привычно качает головой и отставляет в сторону бокал вина, продолжая всматриваться в его лицо и пытаясь понять такую внезапную перемену. Затем Антон пожимает плечами, как бы предоставляя возможность рассказать эту шутку, а Арсений молча поднимает на него взгляд и глядит немного увереннее прежнего. — Принимает князь Ясно-Солнышко важных гостей, все пьют, веселятся, в общем, обычное царское застолье. Но вдруг он замечает молоденькую девушку, приглашает ее расположиться рядом, она садится, он ее потчует, винами поит, угощает блюдами рук лучших поваров России, а она возьми и спроси его: «А почему Вас называют Ясно-Солнышко, царь-батюшка?». А он, значит, объясняется ей: «Сейчас все напьются, чтоб по усам потекло, чтоб разум потеряли, натанцуются, по домам поедут да пойдут, а ты со мной останешься. Ясно, солнышко?». В столовой повисает тишина: Велесский и Антон переглядываются, не понимая, откуда такая шутка появляется в этих стенах и что случается с этикетом за столом, и выглядят ошарашенными и сбитыми с толку: такое совсем не принято озвучивать не то что в присутствии омег и за столом, а просто в каком-либо высоком обществе — высокая пошлость. И если Антон хотя бы бокал в ладони крутит, пытаясь подобрать слова для реакции, то Велесский просто разглядывает Андрея, мысля о том, когда такую яркую пошлость стали разрешать говорить за столом, и закусывает губу от того, что перестает понимать причины некоторых его поступков и слов. Только Арсений, который до этого момента молчит с бесцветным взглядом и, как показывает в последующем, сдерживается, смеется и утыкает взгляд в стол, когда чувствует на себе взгляды всех троих. Андрей предсказуемо молчит, но смотрит на него с играющим интересом и явно мысленно оценивает его положительно, никак иначе. Шутка, несмотря на всю бестактность, кажется ему неплохой, а Арсений как единственный искренне оценивший ее немножко, совсем на грамм повышает свою репутацию. — Андрей Андревич, я... — Велесский хочет что-то сказать, тянется к его ладони, чтобы привлечь касанием внимание, но его тут же перебивают, снова пропуская этикет сквозь пальцы и окончательно его растаптывая. — Молчи, Alexis, ich verstehe alles. Андрей осматривает его аккуратно-шутливым взглядом, задорно и едва заметно подмигивает ему, поймав взгляд на себе, и кладет на стол раскрытую ладонь внутренней стороной вверх. Когда не чувствует и не видит никаких ответных действий, он указывает взглядом на нее, и Велесский, медленным пронзительным взором осмотрев сначала Антона и затем Арсения, сидящих рядом, вкладывает в чужую ладонь свою левую и коротко улыбается, стоит Андрею сжать его пальцы своими.

***

20 августа 1812 года.

Это собрание Государственного совета, вероятно, одно из показательных и решающих за последнее время. Наступать на захваченные турками земли рано, но и ждать уже не получается, ведь Турция во всю тайно уничтожает Княжество Румынское, обливающееся кровью за свое желание поиметь выгоды в русско-турецкой войне. Бывший друг тихо, без предупреждения наступает, обкрадывает поля, увозит румынов в плен, а бывший враг предлагает некоторую помощь в борьбе с общим недоброжелателем. И кому-то может показаться, что по заслугам получает Княжество Румынское, и таково мнение так же, как и все иные, имеет право на существование. Бесконечной власти нынешнего султана скоро настанет конец, Турция с годами все менее и менее будет походить на прежнюю Турцию, так как без давления сверху народ будет меняться, а Княжество Румынское навсегда останется в памяти как государство, поддержавшее безумный запал турецкого султана и его погоню за чужими землями и чужими людьми. Уж-то сейчас в России все иначе, не как у них. Государственный совет периодами, в запале любви называют парламентом, но он им не является хотя бы по той причине, что не может наложить вето на решения императора или главного государственного советника. Орган просто существует, занимается своей деятельностью, встречается с ними, и только тогда подводится итог, находится решение. Но роль его в империи, безусловно, велика — его члены контролируют деятельность отраслей, могут влиять на ход исторических событий и самостоятельно принимают решения, которые не обязаны проходить через Андрея. — Лично я пока что не стану занимать ни одну, ни другую позицию, чтобы не вызывать тем самым искусственное большинство, складываемое из желания мне угодить, но вас всех попрошу проголосовать. — Андрей скользит ладонями по бумагам, приравнивает их по боку, складывая в стопку, указательным пальцем будто бы сбрасывает пылинку, затем с тяжестью вырывает себя из мыслей и поднимает взгляд на членов Совета. — Итак, начнем. Кто за то, чтобы начинать войну за возвращение территорий до зимы, когда турки еще томятся в Княжестве Румынском, когда им придется рвать армию на две войны, когда еще есть возможность не дать им обосноваться в наших городах, когда холода еще не близки? Несколько секунд, вероятно, у поддерживающих этот вариант уходит на раздумья, а затем они начинают подниматься: первым встает с кресла Велесский, опирается ладонями на стол, едва не цепляя ненарочно пальцы Андрея, и пробегается любопытствующим взглядом по остальным. За ним следом поднимается Роман Алексеевич, председатель Политического комитета, Петр Степанович, председатель Комитета жандармов, Павел Антонович, председатель Крестьянского комитета, Андрей Владимирович, один из председателей Армейского комитета, Иван Иванович, канцлер Комитета связи, и Матвей Федорович, председатель Комитета торговли. — Остальные поддержат второй план? Когда все сидящие словесно подтверждают свое расположение к иному плану, Андрей кивает и этим кивком просит стоящих садиться. Все располагаются, несколько минут молча наблюдают за тем, как он что-то перечитывает в бумагах, а после возвращает к ним взгляд. Взгляд человека, который млеет от своей же власти и одновременно с тем выматывается от того, как много времени приходится ей уделять, чтобы блистать. А Андрей как никто другой любит быть на высоте. Узкость его взгляда в этом вопросе упирается в то, что каждый, истинно каждый житель Российской империи спит и видит захваченные турками территории. — Почему же такой выбор? Чем же так хорош план оставления территорий в ожидании Божьей милости? Сейчас можно ударить по Турции и нанести больший вред, чем были за всю историю наших с ними войн! Пора наконец отомстить за их гадкие дела, n'est-ce pas? — Ваше Величество, — Павел Ярославович, председатель Финансового комитета, прикладывает руку к своей груди, поверх ордена Святого Андрея на мундире, и решается объясниться первым, все-таки его стезя, — поймите меня верно. Я ответственен за экономику, финансы империи и не могу голосовать иначе. Сейчас в империи экономический упадок на фоне прошедшей войны, куда уходили средства и, к слову, продолжают уходить. И империя новую войну может не пережить. Если с жалованиями служилым людям мы еще справимся, то будут проблемы с закупкой тяжелого оружия. Нет, пережить все-таки может, но... Но не пройдет она ее с поднятой вверх головой, ежели где-то хотя бы на мгновение что-нибудь да пойдет не так. — А для чего я, по-вашему мнению, договаривался с английской королевой на выгодную покупку отсроченным платежом орудий и даже временной людской силы? — И все же Андрей не сдерживается от последующего едкого комментария, который вызывает некоторое волнение в Совете. — Меньше воровать нужно, чтобы средств хватало на все, что необходимо империи здесь и сейчас. Это ясно? — Ясно, Ваше Величество. Павел Ярославович склоняет голову в извиняющемся кивке и откидывается на спинку кресла, словно стараясь слиться с ней. Ему, знающему, что Андрей отчасти прав, стыдно теперь смотреть ему в глаза. Через пару дней поуляжется, Андрей снова будет улыбаться ему и здороваться с приятным выражением лица, но пока он зол — и это время Павел Ярославович постарается внимания не привлекать. Андрей вспыльчивый, но отходчивый. — Допустите, Ваше Величество? — Велесский обращает взор к Андрею, а сам осторожно и незаметно касается его локтя, привлекая к себе внимание и вызывая приятные эмоции, чтобы собрание не превратилось в перебор всех грехов членов Совета и массу оскорблений в одну сторону. — Допущу. Ведите, Алексей Александрович. Андрей дает ему легкую отмашку к действиям, разрешая руководить разговором и задавать вопросы, а сам удобнее располагается в своем роскошном кресле, складывает руки на груди и молча наблюдает за происходящим, полностью уходя в анализ слов и выражений лиц. Сказать-то можно любые слова, а вот глаза или мимика легко выдадут даже самого искусного лжеца. Ложь, она-то не всегда в словах, сколько в эмоциях проявляется. А Велесскому он доверяет больше всего из присутствующих. Нет, не из-за того, что он его любовник (от слова любовь), пускай это и играет важную роль. Из-за того, что именно Велесский чувствует нутром его, задает необходимые вопросы, нащупывает болезненные точки, ярко и при этом практически безэмоционально доносит свою точку зрения и ведет тонкую игру в кошки-мышки, если где-то за что-то цепляется. — Владимир Павлович, а чего же Вы молчите? Быть может, — у Велесского на губах играет необычно удовлетворенная ухмылка, потому что Веренцов ему в последнее время нравится все меньше из-за своего настроя, а симпатий до того мало, — хотите объясниться или поспорить с людьми, имеющими иную позицию? Это хорошее дело, похвальное. От такого тона, который приобретает голос Велесского, Андрей даже поворачивает к нему голову и оценочно осматривает его, не понимая, какую цель он преследует сейчас. Хотя они, откровенно говоря, не раз беседовали о Веренцове, и Велесский в те моменты высказывался о нем оппозиционно. От Велесского в его холодном запале можно ожидать любого поступка, кроме эмоционального. И все, что он сейчас делает, наверняка обдумано и решено заранее. Ничего просто так у Велесского не случается. — Алексей Александрович, я имею возможность судить о делах в армии лично, а потому голосую против скорого наступления, ведь вижу разбитость подразделений, тягость положения и настроения в рядах. В конце концов, — Владимир Павлович открыто небрежно смотрит на Велесского, повернув к нему голову и расслабленно расположившись в кресле, как располагается обычно преступник, считающий, что его невозможно разоблачить и расколоть, подобно ореху, хотя бы потому, что он им не является, — Турция сама собой разлетится из-за войн, которые развязывает султан. Представьте радость народа, когда территории вернутся к нам без жертв. Просто по щелчку пальцев Его Величества. — Представьте гнев народа, когда султан сыграет в ящик, но оставит такого же наследника, бредящего завоеваниями. А, уж поверьте, наследников там целый дворец, если уж в гареме у султана свыше десяти кадын-эфенди? Это только официальные его супруги, а сколько тайных подруг или принужденных к близости молодых наложниц? И дальше Ваш план и план Ваших союзников рушится, а это немыслимо! По взгляду Андрея понятно: ему нравится наблюдать за спором. Во-первых, потому что Велесский тогда раскрывает свои эмоции, активнее жестикулирует, ставит своего оппонента на место и выглядит, честно говоря, очень выразительно и соблазняюще. Во-вторых, сам спор приносит ему удовольствие, ведь это возможность выслушать аргументы, понять обе стороны и принять какое-либо решение для себя. К слову, сейчас решение принято, но не озвучено, и оно неизвестно даже Велесскому, потому он беспристрастен и самостоятелен в своем выборе. Но, как видит Андрей, мысли их схожи и едины. — А почему Вы так уверены в том, что турецкий народ не захочет освободиться от наследника? — Потому что сейчас турецкий народ волнует разве что пропитание для семей и возможность сна под крышей. Если бы народ был готов к восстанию, то не допустил бы столкновения с Княжеством Румынским и заявил бы о нежелании идти против недавнего союзника! Им сообщается всякая нелепица, в которую они верят за неимением критического мышления и в которую они не могут не поверить, потому что иначе тогда они выступают на стороне зла. — Вы не любите турецкий народ, по Вам это видно, — Владимир Павлович рассматривает Велесского с непозволительным пренебрежением, с желанием доказать свой статус, чересчур показательно усмехается и вдруг собирает руки на груди, принимая закрытую позу. — Быть может, это говорит о том, что ведомая султаном политика Вам близка? Турецкий народ и сам разберется со своим правителем, а Вы, Алексей Александрович, делаете из него соломенную куклу, не способную к борьбе и движению вперед. Или в Вас есть обида за тысяча восемьсот седьмой год? — Мне не нравится, что у вас обоих, Владимир Павлович, Алексей Александрович, цель — уничтожить друг друга, а не спором прийти к наилучшему варианту. — Зная, когда стоит вступить и остудить пыл, Андрей осматривает всех остальных заседающих, будто бы требуя от них новых аргументов, тем и предложений. Членам Совета, безусловно, знаком этот ищущий разрешения взгляд, и они в один момент начинают что-то говорить, перебивая друг друга и внося новые доводы в затухающее пламя спора. Андрей кивает одобрительно, взмахом руки давая слово Роману Алексеевичу и предупреждая тем самым речь наперебой друг другу. На это никто не обращает внимания за желанием не вызывать гнева, но Велесский осматривает удовлетворенно усмехающегося Владимира Павловича, через десяток секунд ловит его горящий победой — он считает, что победа за ним, — взгляд и почти безэмоционально указывает на лежащий перед собой доклад, тем самым обозначая свою пристальность ко всему написанному. Не ожидавший такой уверенности от, кажется, поверженного противника, Владимир Павлович хмурится на мгновение, пытается вернуться в маску удовольствия, но только поджимает губы в очевидной злости и отвечает на чужой взор своим, уже менее решительным и ликующим. Этого достаточно, чтобы, по мнению Владимира Павловича, победитель и побежденный поменялись местами. Но, несмотря на это, Владимир Павлович остается чрезвычайно доволен тем, что обвинение в «потоплении вражеского корабля» приходится не одному ему. Замечания Велесскому на собраниях Совета — редкость, и Владимиру Павловичу вдруг удается стать зачинщиком этого события.

***

Вечер опускается на столицу, укрывает ее стальным покрывалом, пряча от врагов, оставляет жизнь мирно задремать и забыться, но сад в Андреевском дворце жив и не чтит правил природы. Офицеры продолжают верно стоять на карауле, в беседках разговаривают придворные, редкие гости смеются на верандах, где-то стучат сталкиваемые рапиры, а в самой его глубине, где практически не встречаются люди, Антон дожидается Андрея и отправляет свою свиту на несколько метров от себя, чтобы уединиться хотя бы искусственно. Придя и заметив осторожность Антона со слугами, Андрей требует всем держаться на почтительном расстоянии и совершенно в родственном жесте укладывает ладонь Антону на плечо, направляя вперед, мимо статуй и очередного масштабного фонтана. Осторожность и вкрадчивость Антона ему еще не ясна, но он проявляет уважение к нему как к равному. — О чем ты хотел говорить? Антон оглядывается, осматривает отстающую все больше прислугу, кивает сам себе и, отвернувшись, поднимает на Андрея благодарный, благоговеющий взгляд. Так глядят либо на людей, воодушевляющих что-то в душе, либо на любимых. У Антона собирается обе причины такого взора. — Через шесть дней я венчаюсь с Арсением, будет бал, Papa, спасибо за это все вам, — он медлит, поправляя кружева рубашки на запястьях и отвернувшись от Андрея. — Я хотел бы предложить вам... Нет, я хотел бы попросить вас о том, чтобы вы с Алексеем Александровичем взяли главный вальс во время второй партии. Не отказывайтесь, я знаю все ваши аргументы! Все-все аргументы я знаю, Papa, — чтобы предупредить любые слова, вопреки этикету, запрещающему перебивать и не давать возможности говорить старшему по званию, тем более императору, Антон взмахивает ладонью и улыбается уголками губ, на пробу. — Отец, он будет рад, он будет самым счастливым человеком в день нашего с Арсением венчания, если вы пригласите его. Это ведь так серьезно! У вас такая возможность показать, что-то доказать без слов и указов, и я не хочу, чтобы вы ее упустили. Это мое венчание, мое первое и единственное венчание, ich liebe ihn so sehr, оттого хочу, чтобы после нас с ним любовь показали вы, mon cher papa, ведь я на вас одних и равнялся, никакого иного настолько глубокого чувства не видя. — Мне кажется, ты плохо помнишь наш давний разговор о том, что тебе не стоит вмешиваться в наши с Алексеем Александровичем отношения, — напоминает Андрей, внешне холодея и закрываясь от чувственного разговора. Ему вдруг кажется, что Антон проникает в его тайные мысли или узнает о сути переписки его с Павлом Петровичем, раз такой разговор зачинает. А Андрею, чересчур щепетильному в вопросах любви к Велесскому, кажется опасным такое внимание к их отношениям в момент, когда он готовит важное событие и ждет каждое мгновение, что можно будет сказать долгожданные слова. — Я же вижу, что!.. Впрочем, это не так важно, раз уж вы воспрещаете мне говорить об этом. Я не буду. Антон знает, что подобная интрига взволнует отца, а потому поступает именно так, подбрасывая в огонь интереса дров и занимая выжидающую позицию. Он слишком хорошо знает Андрея да и сам таким является. — Говори уж. — К слову, ждать Антону не приходится, потому что Андрей крепче стискивает его плечо и замедляет шаг, намекая на имение свободного времени. — И запомни на всю жизнь, что император должен класть свою жизнь жертвой благополучия империи. Лишь иногда твое личное желание может оказаться выше интересов империи. Поступай так, как говорит в тебе рациональность, а не сердце. — А разве это не стремление моего деда, вашего отца? — Твой дед был отвратительным отцом и самым неудавшимся императором за всю историю России, а его стремление — все по традициям, все ради императора — эгоистично и мне омерзительно. Такие, как он, не могут подчинить себе народ добром и знаниями, а потому давят всех в попытке заставить подчиняться. Еще немного — и твой дед был бы убит недовольными, я в это верую. И нам с тобой нужно благодарить Господа за то, что недовольные усмирились, ожидая от меня реформ. Я дал им реформы, потому что сам верил в их силу и не видел в единовластии победы для империи. А твой дед действовал в своих интересах, сердцем чуя свою погибель за проводимые контрреформы после правления твоего великого прадеда-реформатора. Ему было страшно, он пятился, но не переставал уничтожение империи. Никогда не смей сравнивать меня хоть в чем-либо с этим трусливым и гадким человеком. Антон от этой речи опешивает — он ни в коем случае не считает отца тем, кто продолжает гнуть линию деда, и видит в нем спасение империи — и перехватывает его руку со своего плеча, чтобы сжать пальцы в совсем непривычном жесте. Рука у Андрея теплая, большая, немного грубая, и Антон собирает из этого понятие отцовская ладонь. — Mon papa chéri, в моих словах не было желания сравнить вас с моим дедом! Я уважаю вас, ваши решения, ваше управление государством и сам никогда не возвращу империю к тому пути, на который ее пытался поставить мой дед. Я с детства хочу продолжать ваше направление, хочу быть столько же уважаемым, хочу иметь вашу силу в борьбе и вашу стойкость! И ведь мы говорим не об этом, — Антон останавливается, продолжая держать отцовскую руку и чувствуя себя, откровенно говоря, чересчур непривычно. — Пожалуйста, не отказывайте мне, ведь это будет глупо! Чем может повредить один лишь танец, papounet? Также остановившись, Андрей сжимает его пальцы, рассматривает взволнованное и чуткое лицо напротив, склоняет голову к плечу, ведет бровью в напущенно безразличном жесте, но затем вымученно улыбается — ему почему-то вспоминается детство Антона, когда тот обращался к нему только так, никак иначе, и любил делиться своими достижениями, прежде позвав таким образом. А Антон продолжает дожидаться хоть какой-нибудь реакции, хватается за его отвечающую ладонь и не уводит взора в сторону, выдерживая и наращивая свою внутреннюю силу. — Для чего ты это делаешь? Этого Антон точно не ожидает. У него даже ответа заготовленного нет, а он ведь долго обдумывает все грядущие разговоры с отцом, чтобы не показаться недальновидным или глупым. Несмотря на всякие попытки уничтожить отношения отца и сына, которые были у Андрея с его отцом, Антон все равно зависит от его мнения, от его слов и хочет выглядеть в его глазах взрослым, несущим ответственность и никогда не ошибающимся. На нем сильно сказывается то, что воспитанием занимались учителя, ведь Андрею трудно было вырвать время на длительное общение с ним из-за государственных дел, не принимающих отложений, что уж говорить про обучение. — Papa, Алексей Александрович будет рад, если вы перестанете скрывать то, о чем многие знают, хотя бы внешне. — Откуда бы многим что-то может быть известно? — Да потому что люди друг на друга не смотрят так, как вы смотрите друг на друга, когда являются просто товарищами! Антон выпаливает, не подумав, и тут же напрягается, видя, как опять холодеет взгляд отца и как у него на лбу пролегает складка неудовольствия. Проходит с пару десятков секунд, они все еще молчат, и Антон едва удерживается и не вжимает голову в плечи. Он не боится, конечно же не боится его. Одно дело — проявлять при Антоне свои высокие чувства и не опасаться чрезмерной тактильности, другое — обсуждать с ним их любовь. К такому Андрей не готов и не хочет быть готовым никогда: Антону не стоит лезть в отношения взрослых, пока он свои-то не способен устроить. А, несмотря на очевидное потепление между Андреем и Арсением, этот брак он продолжает считать пустышкой и юношеским рвением к собственным решениям. Сравнить его с долгой историей любви, прошедшей расстояния, войну и едва ли не смерть одного, — обесценивать. — Положа руку на сердце, скажи мне, чего ты ждешь от меня? — Мужского поступка, Papa. Реагирует Андрей неоднозначно: сначала приподнимает бровь, как бы вопрошая, о чем он, а после качает головой и возвращает ладонь Антону на плечо, чтобы удерживать его, обозначив свое возвышение над ним. Как ни смотри, Андрей его на пять голов выше, но в любви чересчур осторожничает, чего не допускает Антон, в свои восемнадцать считающий, что уже нашел вечную любовь. Она, быть может, и есть, только вот она не закалена и не проверена ни временем, ни другими людьми, ни исторической высотой. Впоследствии это, конечно, будет влиять. — И каков он, по-твоему мнению? — помолчав, уточняет Андрей с видом человека, которому внешне безразлично, а внутренне очень важно услышать ответ. — Этот твой мужской поступок, он каков? — Побудьте внимающим отцом и ценящим жертвенности мужчиной, прошу вас. Вы не только император, Papa. Пришел час, о котором вы говорили мне сами, и личное счастье должно встать надо всеми слухами и последствиями. И — если вам поможет это принять решение, — я буду невероятно счастлив видеть вас главной парой второй партии вальса на праздновании. Это станет лучшим подарком на такой важный день, Papa. Подумайте, пожалуйста, подумайте, я никогда не откажусь от слов, сказанных вам здесь в эти минуты, и буду ждать того вечера.

***

Через полчаса Антон вторым возвращается во дворец, медленно минует первый этаж по длинной дороге, поднимается на второй практически бесшумно, скользит ладонью по гладким перилам, оборачивается несколько раз на камердинера и посыльных, но тут же отворачивается одним порывистым движением и продолжает идти. До слуг ему сейчас настолько нет дела, что их знакомые и родные ему лица расплываются и сливаются в одно светлое пятно в потемках коридоров. Дежурные швейцары покорно распахивают перед ним двери опочивальни, которая раньше принадлежала его тетушке, а теперь числится за Арсением до их венчания. После Арсений переедет в его опочивальню. Наконец-то им будет позволено не бояться встречаться в опочивальне, особенно вечерами. Пока Арсений еще ему не супруг, он обязан сохранять всю невинность и осторожность, как бы это ни звучало. Когда Антон входит в комнату, пропахшую цветочными духами и дорогими тканями, Арсений лишь оборачивается через плечо и не двигается, улыбаясь ему, — камеристка развязывает его корсет, стоя спиной ко входу. Но как только Антон переступает порог, она разворачивается к нему, приседает в почтительном реверансе и молча возвращается к работе. — Что он? — спрашивает Арсений со всей внимательностью во взоре. — Что он тебе сказал? Он согласен? Антон кривится, но сдерживается из-за присутствия камеристки и лишь медленно приближается к Арсению, мысленно считая свои шаги, чтобы предостеречь себя самого от порывистых объяснений, от эмоций и их резкости. Пока еще ничего страшного нет, возможно, Андрей и согласится... — Ничего. — Этого ответа пока что достаточно. Обождав несколько мгновений, Антон кладет ладони Арсению на плечи, оглаживает большими пальцами кружево в зоне ключиц, смахивает с чужого лба темную прядь, легко отстегивает несколько серебряных заколок, отпуская волосы, и пятерней прочесывает их, цепляя пряди кольцами. Снятию корсета поверх нижнего платья они не мешают, и Антон не убирает рук. — Софья, иди, пожалуйста, я разденусь дальше сам, отдыхай, — просит Арсений, когда корсет с него снимается легким девичьим движением, и, обхватив свои плечи руками, провожает камеристку взглядом до дверей. — Не уговорил? — Не знаю, — Антон хмурится, продолжая вынимать из уже потрепанной прически Арсения заколки и невидимки, складывая их на трюмо, расположенное рядом. — По нему не понятно, что он думает, если он сам об этом не говорит. — Если он откажется от твоей просьбы, то я уверюсь, что единственный альфа во дворце — это ты. — Он просто слишком зависит от того, что могут сказать, подумать, написать... Но он любит, знаешь, иногда мне кажется, что он один любит больше, чем мы друг друга вдвоем. Непроизвольно Антон начинает его оправдывать, но практически сразу замолкает, мотает головой, отказываясь от продолжения своих слов, и обхватывает талию Арсения руками. В ответ тот кладет голову ему на грудь, щекой жмется к верхней пуговице на жилете, в любящем жесте сжимает края его камзола и совершенно не задумывается о том, что стоит пред ним в нижнем платье, под которым остается только белье. Это неправильно, он еще не мужний, а значит должен оставаться в таком виде только с камеристкой или фрейлинами, но становится безразлично на это с появлением Антона. В таборе же еще жестче к этому отношение, и Арсений, по его собственным ощущениям, отрывается от правил в присутствии Антона. — В таборе подготовка к свадьбе происходит по-другому. — Арсений отодвигается, подходит к зеркалу, ровно стуча каблуками, и принимается расправлять волосы, убирая узлы и путаницы. — Я скучаю по семье. А ведь я им сам ничего не сообщил. Они верно расстроены, что я сам им ничего не рассказал, что скрывал... Дурно узнать из указов и чужих слов, что названный сын выходит замуж. Еще и за цесаревича. — Я съезжу с тобой к ним. Не волнуйся, я век буду держать свое обещание — ты всегда можешь их посещать. Антон снимает треуголку, располагает ее на краю настольного зеркала и обнимает Арсения со спины, целуя его в висок со всей нежностью, на которую он только способен, которой он только научен и в которую верит сам. Иметь такого жениха — счастье. Антону везет больше, чем Арсению, хотя красотой они оба отличаются и ничем друг другу не уступают. — Ты очень красивый. — Помедлив, Антон отнимает его руки от волос, целует костяшки пальцев, затем опускает их ему на грудь, смотрит через зеркало и сцепляет пальцы в замок на его животе, едва ли не втискивая в себя. — Я понимаю, тебе сейчас совершенно не нравится, что нам с тобой приходится по пять часов на дню заниматься с Матисом танцами, но на балу ты будешь блистать, когда мы станем, наконец, супругами и предо всеми пройдемся в партии вальса. У тебя чудесно получается. Ты делаешь за день то, что я учился делать месяцами. — У тебя не было сроков, к которым нужно успеть, иначе всему гореть. — Если бы я знал, что встречу тебя, что ты будешь моим мужем, то выучил бы вальс еще в пять лет, веришь? Арсений разворачивается в его руках, прикрывает глаза и первым целует его в губы, из-за каблуков чувствуя себя удобнее в моменте. Привычно Антон оглаживает его лопатки, спину, не чувствуя стягивающего корсета, и поддается, давая вести и направлять. Ему приятно попадать под маленькую власть Арсения, особенно в поцелуях. Стоит Антону сделать шаг назад, утягивая его за собой, Арсений отстраняется, подмигивает ему хитро, прикладывает к его розовеющим губам палец и качает головой с такой невероятной мимикой удовольствия на лице, что никому не подвластно ее повторение. Видно, что Арсений отстраняется не из какой-то своей великой духовности или традиционности, а из шутливой вредности и желания посмотреть на реакцию Антона. И он последнюю получает в полной мере, потому что на такое Антон никогда не скупится — приподнимает брови, удивляется, затем хмурится на мгновение, хлопает глазами, улыбается едва не до ушей и хочет кончиком языка мазнуть по его пальцу, но Арсений вовремя убирает ладонь. — Запретный плод сладок? — Уже через шесть дней ты не будешь моим запретным плодом. Ты будешь моим супругом. И, Господь видит, я безумно жду этого дня.