Витсена

26 августа 1812 года.

— Венчается раб Божий Антоний рабу Божьему Арсению. Во имя Отца, и Сына, и Святаго духа. Аминь. Архиепископ Иоанн отрывает от груди венец-корону для венчания, перекрещивает им стоящего перед ним в белоснежных одеждах Антона и протягивает его вперед, ближе к венчаемому. Прикрыв глаза, Антон медленно склоняется вперед, словно над чем-то еще раздумывает, крепко, но в то же время осторожно стискивает горящую высокую свечу в пальцах и целует венец, мысленно молясь, по поучению архиепископа. Дрожа от старости и дряхлости, Иоанн тем не менее сильнее стискивает сухими пальцами венец и передает его поручителю — стоящему за спиной Антона Павлу Петровичу Вернандскому. И над головой Антона, не касаясь ее, возносится венец верности. Он, с уложенными кудрями, со сверкающими зелеными глазами, со своим высоким ростом, похож на сошедшего с иконы святого. — Венчается раб Божий Арсений рабу Божьему Антонию. Во имя Отца, и Сына, и Святаго духа. Аминь. Арсения перекрещивают венцом и также подают его для поцелуя. Несколько мгновений он медлит, оглаживает теплеющий воск свечи в своей ладони, несмотря на то, что кожу неистово печет, бросает взгляд на огонь в десятке сантиметров от своего лица, выдыхает сипло и целует прохладное золото венца, чувствуя слишком много взглядов на своей спине. Его мелко потряхивает, скоро начнет действительно колотить то ли от страха, то ли от предвкушения, и он, ища тепла, глядит на Антона, пока его собственный венец передают ему за спину, в руки Александрины Григорьевны, двоюродной сестры Андрея. Антон на взгляд не отвечает, но ощущает его и потому улыбается коротко. Ему уже сейчас приятно чувствовать себя тем альфой, к которому омега обращается за молчаливой поддержкой и в котором видит свой единственный настолько существенный тыл. Но не глядит на Арсения он не из-за того, что не хочет тревожить процесс, а из-за принципа — сейчас Арсений должен справиться сам. После этого короткого мгновения любви стоять оказывается легче, и Арсений даже забывает про прохладу венчального белоснежного платья, не такого уж тяжелого и пышного, как можно увидеть на балах, не такого и украшенного, как обыкновенно, про тонкую, почти воздушную фату, спускающуюся с заплетенных волос на спину, и про непривычный крест на груди, которого он не носит в повседневной жизни и наличие которого наконец доносит до него одну мысль — здесь все серьезно, ему больше никуда не деться, к прошлой жизни не вернуться, он повязан навсегда с императорской семьей и Россией. Их перекрещивают разом, объединяя как супружескую пару, и все присутствующие родственники и приближенные в небольшом зале крестятся вместе с ними, тем самым желая крепкого брака и верности. В церкви, несмотря на обилие народа, стоит полная тишина, пока венчающиеся трижды крестятся и мысленно, шевеля губами в беззвучных жестах, молятся. Позади, в трех шагах от Антона и Арсения, начинаются людские линии, за которые воспрещено заходить тем, кто не имеет отношения к процессу, и тем, кто проводит венчание. Такое разграничение сфер влияния. Пред ней стоит ровно, с тяжелой улыбкой Андрей в праздничном белом мундире с орденами, медалями и знаками отличия, но без голубой ленты, и, держа под руку, сжимает ладонь Велесского в своей. Все-таки волнуется — единственный сын, наследник престола венчается, событие грандиозное. Никому до этого как будто бы и дела нет, ведь все внимание приковано к Арсению, который так просто становится частью царской семьи и принимает себе обращение в виде Его Высочество как супруга цесаревича. Это недоступно даже Велесскому, который, в отличие от Андрея, улыбается с любовью и лаской к венчающимся, точно Антон ему действительно приходится сыном. Он такой же, как и Андрей, празднично собранный, без лент на груди, но с медалями и орденами, с прекрасно уложенными набок волосами и неизменной красотой. В Венчальном церковном зале присутствуют и члены всей императорской семьи, сумевшие приехать на венчание и празднование, и приближенные, и, по личной просьбе Антона, Волковы-Разумовские, прошедшие этот волнительный момент чуть больше двух лет назад. Против их присутствия, к удивлению, Андрей не возражает — пускай дите потешится хотя бы один раз за всю жизнь, как уверяет само.

***

Между венчанием и балом есть час на возвращение во дворец и смену одежд. Арсения у Антона почти сразу же в это время забирают, чтобы переодеть его в другое платье для вальса, которое, в свою очередь, тоже придется сменить, чтобы весь день Арсений не мучился тяжестью и давлением роскошного, в драгоценностях корсета. И даже когда Арсений исчезает из поля зрения, Антон все равно слышит тонкий запах его парфюма, ощущает тепло его аккуратной ладони с парой золотых колец, чувствует его невероятную красоту и любовь к нему от тех некоторых приближенных, которые себе это позволяют. Антон весь окружен Арсением, которого рядом нет, он влечется истинно за мгновенно появившейся скукой, хочет уже вновь его увидеть и поцеловать — теперь уже можно при всех, теперь даже опочивальня у них одна, и она к ночи готовится лучшим образом. Антон, не успевший поговорить с Разумовскими-Волковыми до начала венчания и после него, уже в Андреевском дворце сменяет свой белоснежный венчальный костюм — его уносят на хранение как реликвию — на светло-светло-голубой, что там даже не ясно, когда вступает в украшение и цвет голубизна, и, не дожидаясь Арсения в новом, ему неизвестном платье, сбегает в Бальный зал, чтобы с ними там говорить. По друзьям он скучает за то время, которое тратит на поездки с Андреем и Велесским, путешествие в Англию, любовь к Арсению и те малые образовательные моменты, которые продолжает внедрять Андрей — «Век живи — век учись». — Ваши Благородия, как я рад! Невероятно рад вас видеть сейчас и иметь возможность говорить! — Ваше Высочество, наши поздравления! Несмотря на уже заметное количество гостей на всем первом этаже, Антон обнимает Олега, с нежностью обхватывая руками его пояс и что-то шепча на ухо в благодарность, вероятно, за уже переданный подарок на венчание, затем принимает руку Сергея, целует его обтянутые белой перчаткой и украшенные серебром пальцы и с улыбкой склоняет голову на его реверанс — в месте безлюдном они бы, несомненно, обнялись. — Я счастлив, что вы прибыли сюда, ведь ваша доля в моем счастие едва ли не больше моей! Сергей Александрович, знайте же Вы, что я век Вам благодарен, что на мою милость и помощь Вы со своей новой прекрасной семьей можете рассчитывать в любое время дня и ночи. Вашими словами сделано мое счастие, вашими поддержками, вашими теплыми письмами — и только. И ваш пример, мои дорогие друзья, дал мне опору в решениях и стремлениях! — Ваше Высочество, Вашей теплоты к нашему семейству достаточно, не стоит стольких благодарностей. — Правда, Ваше Высочество, Антон Андреевич, мы с Сергеем Александровичем были рады получить от Вас приглашения не только на бал, но и на венчание! Это — лучшее вознаграждение от Вас и Вашей великой семьи, в которую теперь входит Ваш супруг. Арсений на венчании был истинно цесаревич. — И все равно будьте всегда в знании, что я окажу Вам посильную помощь при первом же Вашем прошении и буду готов говорить с Его Величеством, если понадобится такова связь. Как бы ни хотелось продолжить разговор, поделиться впечатлениями и просто порадоваться за себя вслух, Антону приходится оставить их, чтобы встретить Арсения у лестницы со второго этажа и взять его под руку. Им необходимо принять поздравления и дары, которые будут после их разрешения уносить в комнаты для подарков, и это занятие, если учитывать участие в нем Андрея, надолго точно не должно затянуться. В Тронном зале среди череды родственников, бывших преподавателей, знакомых и тех, кого Антон не знает, он находит встречу с Егором Николаевичем Булаткиным и его супругом Эдуардом Александровичем. Хотя все-таки трудно сказать, что он сам находит эту встречу, скорее Андрей говорит ему про участие Егора Николаевича в работе главного университета страны, про его кандидатуру на членство в еще не созданной Всероссийской Университетской Комиссии, про его супруга, который побеждает на последних конных скачках в Петербурге. И Антону приходится познакомиться и сблизиться, все же им, вероятно, предстоит работать вместе. Пока Андрей как император и отец остается принимать оставшиеся дары, Антон вместе с Арсением под руку отходят вместе с Егором Николаевичем и Эдуардом Александровичем ближе к Бальному залу, говорят с ними про грядущее создание Всероссийской Университетской Комиссии, и Антон предлагает им сближенное общение и много чего поверхстного узнает о них. Их с Арсением приглашают в их поместье под Москвой, где выводятся удивительной породы лошади для скачек, и они легко соглашаются, чувствуя невероятную легкость от общения с этой семейной парой. На вид, им лет двадцать пять, быть может двадцать семь, не больше. Но этого разрыва совершенно не чувствуется, и даже Арсению оказывается комфортно с ними беседовать. Его лицо говорит об этом мягкой улыбкой довольного всем человека, и Антон не может быть не рад. После они возвращаются к принятию подарков, долго благодарят всех, Антон говорит небольшую речь с выражениями любви и счастья по поводу происходящего, в которой не забывает упомянуть Андрея, а затем, едва ли не сразу же за ним Велесского, которого называет «своим негласным учителем жизни». Конечно же, он хочет сказать намного больше и в великой любви к нему как к члену семьи признаться, но вряд ли за это Андрей погладит его по головке — если уж вальс во второй партии вызывает у него сомнения, то подобная откровенность тем, кому это знать не должно, точно не понравится и приведет к еще более отрицательным чувствам. По окончании Андрей дает отмашку, и слуги уносят дары в специализированные для этого комнаты, поклонившись глубоко и с выражением вечной преданности. — У нас, — когда все начинают переходить из Тронного зала в Бальный, Андрей в привычном, любящем (это он не считает чем-то опасным для их отношений, потому что сам привыкает и людей вокруг к этому приучивает) жесте берет Велесского под руку, и они идут вчетвером с Антоном и Арсением, говоря, — для вас обоих разные подарки. Арсений, для тебя у нас совершенный подарок, и даже не один. Для начала, табор, в котором ты жил до встречи с Антоном, переведен под государственную защиту и получил охраняемое место для обустройства жилищ недалеко от Москвы. — Затем я постарался разобраться в смерти твоих родителей. — Велесский свободной рукой достает из внутреннего кармана черного камзола, в который он переоделся после приезда в Андреевский, тканевый, из кожи футляр и передает его Арсению через Антона. — Мы искали в архивах, в местных газетах, наши порученные люди объехали ближайшие деревни, нашли человека, который видел их последним в лавке с книгами, куда, в целом, редко кто заходит из-за того, что в деревнях особенно не принято чтение и обучение. Именно поэтому он их и припомнил. Но здесь мои люди остановились, потому что искать было уже как будто бы нечего, никакой цепочки событий не складывалось. Правда вот оказалось, что через какое-то время после убийства твоих родителей кто-то продал в ювелирную лавку кулон с женским портретом. Пришлось искать близких товарищей твоего отца, чтобы они подтвердили наличие такового у него, и один офицер, которого я лично знаю еще со времен службы, Александр Ильич, съездил с моими людьми провожающим в эту ювелирную лавку и узнал кулон, которым твой отец очень дорожил. Его выкупили, и с него в кратчайшие сроки придворный художник нарисовал масштабный портрет твоей матери. Сейчас он перенесен в вашу спальню. В достоверности я уверен. Арсений останавливается, одной рукой прижимая нераскрытый футляр к груди, а другой держась за Антоново предплечье, и переводит ошарашенный, любящий взгляд на Велесского. Им четверым приходится остановиться, и хорошо, что их путь до Бального зала пролегает в уединении от остальных, иначе дальнейшая сцена всех поразила бы. — Ты можешь открыть сейчас, — Андрей указывает взглядом на футляр темно-зеленого цвета с золотой кисточкой, а сам принимает от подошедшего посыльного прямоугольную бархатную коробочку, щелкает на ней замком, приближается к пораженному Арсению и протягивает ее. — Это кулон, придворные ювелиры его только очистили от грязи и пыли. Кивнув с удивлением, Арсений даже забывает о благодарном реверансе, хочет забрать украшение, но Андрей предупреждает его легким взмахом руки, забирает кулон из коробочки, отдает ее Антону и останавливает непонимающего Арсения за плечо. — Я помогу. Он обходит его бесшумно, становится позади, отчего Арсения окутывает его спокойным, уверенным запахом и его парфюмом, одной рукой поднимает мешающие ему волосы, к слову, уже без фаты, убирает их на одно его плечо, одевает на его шею тонкую серебряную нить, застегивает маленький замочек и оказывается перед ним, открывая кулон и демонстрируя крошечный портрет на своей ладони. — Я безгранично вам благодарен, Ваше Величество, Ваше Сиятельство, это лучший подарок. — Наконец, Арсений опускается в реверансе, раскрывает футляр, который до того сжимает в руках, и пробегается по строкам. — Здесь?.. — Здесь все, что мои люди сумели найти про твой род, про твоих родителей, про твоих родственников. Тебе будет любопытно это прочесть. Арсений поднимает на Велесского благодарный взгляд, кивает несколько раз с совершенно смущенным видом, улыбается до боли в скулах и прижимает бумагу вместе с футляром к себе, очаровательно сложив брови домиком в попытке сдержать чувственный порыв. Ему хочется полюбить весь мир разом, если все так добры к нему теперь. Раз отныне он может позволить себе столько чувств, то нельзя этой возможностью не воспользоваться. Сейчас он даже о своем замужестве не думает, так увлечен всей атмосферой и красотой, величием и роскошью. Так прекрасно во дворце для Арсения впервые: весь мир словно празднует его внезапное венчание, хотя еще месяц назад никто и знать не знал о нем. — Я могу сходить в спальню? Я очень хочу посмотреть на портрет матушки. — Арсений хочет убрать бумагу в футляр, чтобы не помять в кармане за складками платья, но Антон молча забирает ее из его рук, ловким наученным движением закладывает ее внутрь и убирает себе во внутренний карман камзола. — Всего на несколько минут! — Идите, ежели на несколько минут. Антон, твой подарок обсудим позже. Но, я думаю, тебе нетрудно будет догадаться, — Андрей кивает им двоим, затем провожает взглядом две быстро уходящие вверх по ближайшей лестнице фигуры, преследуемые свитой при параде, усмехается по-доброму, по-отцовски ласково: — Теперь этот Арсений — мой родственник. Знаешь, я был все-таки неправ — он неплохой. Да и Антон с ним светится. Велесский сам берет его под руку, с обычным видом осматривается вокруг и, заметив идущих к ним Аврааковых с сыновьями, приходящимися Андрею двоюродными племянниками, вздыхает — целый день на людях, а это дается тяжело. Даже в уединенном месте их находят, и он хочет отпустить его руку ради избежания любых вопросов, но Андрей качает головой на эту попытку и накрывает второй ладонью его пальцы на своем сгибе локтя, так получается, что он собирает руки на груди ради этого. Если бы Велесский мог знать, на что он окончательно решается прямо сейчас, то успел бы очень удивиться такой откровенности, попытался бы его отговорить и в который раз смирился бы с тем, что слова императора имеют решающую роль во всех делах, даже далеко не государственных. Но он не знает и потому чувствует себя почти обыкновенно, разве что при членах царской семьи спокойно держит его руку.

***

Бал по обыкновению делится на три части, две последних из которых открываются вальсом. Первая же — полонезом. В нем зачинающей движение парой становятся Антон и Арсений как сегодня обвенчавшиеся. Само празднование относится к их венчанию, а значит, им стоит быть в центре внимания. К ним обязаны обратиться все взгляды этим днем. Затем назначен вальс, и они обозначены там главной парой, которой доверяется движение в самом центре зала, среди других вальсирующих. Это, на самом деле, редкая честь и важная составляющая. Через главенство пары в вальсе обычно показывается отношение хозяина бала, ведь доверить эту ответственность нельзя совершенно чужим людям. А если остальные танцующие могут допускать оплошности от страха быть на балу в Андреевском дворце, то главная пара обязуется быть эталоном красоты и умения. Антон приглашает Арсения, склонившись пред ним в высоком поклоне и целуя его ладонь вместо учтивой просьбы. Перед ними расступаются, пропуская в самый центр зала, все танцующие в первом вальсе, и они медленным счастливым шествием проходят внутрь, улыбаются друг другу и с началом игры скрипок, труб и фортепиано, сливающихся в едином звучании, начинают движение. Они смотрят друг другу в глаза весь танец, прерываются лишь тогда, когда Антон, держа его ладонь, позволяет себе обойти его несколько раз и через пару выверенных кругов обхватывает Арсения со спины, прижимая к себе и направляя его безмолвно, мягко. Среди танца, в мгновения сближений они коротко, часто целуются, подаваясь навстречу друг к другу и не прерывая движения ни на секунду, и всем присутствующим, конечно, начинает казаться, что ничего лучше этого брака быть не могло. Всем, кроме Павла Григорьевича, который до сих пор считает Арсения не парой для Антона. Остальным же выдана прекрасная легенда про знатность родителей Арсения, давно погибших, и только редкие люди знают про его принадлежность к цыганскому табору и полную отдаленность от высоких обществ. Подобное знание не красит, и никто козырять им не спешит: во-первых, Андрей будет рвать и метать, узнав об этом, и есть риск потерять место, во-вторых, пускать подобного рода слова по залу, когда Арсений истинно по-царски кружится с Антоном в вальсе, точно научен этому с ранних лет, глупо, в-третьих, все посчитают глупцом или сплетником. У Арсения восхитительно шумит скользящее за ним малиновое, в дорогих украшениях, камнях и цепочках, с оборками и кружевом платье. У Антона ровно стоит белоснежный, тонкий воротничок. Они выглядят вдвоем совершенно, идеально, подобающе, и никто в зале не осмелится поверить в то, что еще несколько месяцев назад Арсений жил в цыганском таборе и танцев подобного рода не знал и в помине, а одежд, что на нем сейчас, не видал нигде. Антону легко вести танец, ведь Арсений в полной мере доверяет ему сейчас, открывается и не опасается ни поддержек, ни слишком широких движений, от которых можно, не удержавшись, запутаться в платье. Они кружатся отточенными движениями в центре зала, пока остальные пары могут показать лишь часть тех чувств и эмоций в танце, — чересчур неповторимо и необычно получается. И, к слову, даже о чем-то перешептываются, раз улыбаются и сдерживаются от смеха, выдаваемого блеском глаз и прыгающими уголками губ. В этом танце они олицетворяют юность и любовь, в этом никто не сомневается. С окончанием вальса батлеры разносят всем шампанское и иные вина самых разных терпкостей, затем, когда каждый получает свой золотой бокал и внимает происходящему, Андрей произносит небольшую речь по поводу венчания и бала, не забывает и про вероятные заявления, которые от него ждут как от императора, — говорит про Турцию, про последствия проведенной военной реформы, про будущее России. Все пьют сначала за обвенчавшихся, даже Павел Григорьевич, не желающий получить неодобрительный взгляд от Андрея или Велесского, а затем — за стойкость империи и людей, стоящих в ее главе. Затем начинаются польки, кадрили, мазурки для тех, кто действительно здесь ради веселья и танцев. Арсений и Антон несколько раз пропадают со своих кресел, чтобы станцевать, а затем возвращаются, выпивают по бокалу и снова куда-то торопятся, переговариваясь, смеясь, — Антон знакомит его со своими товарищами, друзьями и представляет ему всех, кого знает сам. Как и всегда, Андрею приходится много говорить: он пересекается с членами Совета, разговаривает с ними, затем на десяток минут пропадает в компании родственников, принимая десятки поздравлений и комплиментов по поводу устройства, от них уходит к Павлу Петровичу Вернандскому — с ним он говорит особенно долго и тихо, изредка окидывая взглядом танцующих в центре зала, заложив руки за спину и сжав пальцы там в замок — и только после него оказывается среди тех, кого планирует назначить во Всероссийскую Университетскую Комиссию. В их обществе он пропадает достаточное количество времени, пока Велесский в продолжении зала беседует с членами Кабинета реформаторов и о чем-то горячо спорит с Кристофером Морганом на английском языке, блистая, впрочем, как каждый день. Первая часть бала заканчивается спустя полтора часа, многие уже садятся в соседнем зале, оборудованном для игры в карты (это Андрей не любит, но для гостей всегда устраивает развлечения такого азартного толка), с бокалами и своими набитыми, кожаными кошельками. Допускается перерыв на двадцать минут, чтобы встретить только приезжающих, которых ничтожно мало, ведь большинство всегда успевает к началу балов в Андреевском дворце — это же не сплетница Анна Павловна, это сам государь их сюда приглашал. И уже после перерыва Андрей снова говорит, правда уже на отстраненную тему, дает тост и пересекается взглядом с Антоном, настойчиво взирающим на него и стоящим в нескольких метрах от него. Пару секунд они безэмоционально смотрят друг на друга, затем Андрей приподнимает бровь, как будто бы спрашивая, чего Антону требуется в разгар знаменательного для него вечера, и ради видимости занятости пригубляет вина из бокала, пока в стороне разыгрываются к новой партии вальса музыканты. Алкоголь давно не влияет на него, особенно такой легкий, как вино, которое он пьет, и ему возможно не считать каждый выпитый бокал, в отличие от большинства присутствующих, считающих позором упиться на бале в честь венчания цесаревича и не суметь станцевать или сыграть. Видимо, Антону не нравится медлить по жизни, поэтому он, с улыбкой оставляя Арсения в обществе Волковых-Разумовских, ему мило кивнувших и взявших под крыло великолепного, прекрасного во всем Арсения, начинает приближаться к Андрею и приподнимает уголки губ. Но мигом заледеневший отцовский взгляд его останавливает, и он только хмурится, как-то особенно печально качает головой и кидает показательный, долгий взгляд в другую сторону зала, где говорят члены Кабинета реформаторов. Когда испепеляющий его взгляд не изменяется, Антон пожимает плечами и возвращается к Арсению и Волковым-Разумовским, но продолжает наблюдать за отцом с очевидной грустью. Он-то рассчитывает, что подарок на свадьбу — это действительно соглашение Андрея на главную партию вальса с Велесским. Его печаль интересует Олега Павловича, и он осторожно спрашивает, есть ли повод к волнению, но получает только короткий отрицательный ответ. С пару минут Андрей молча стоит в уединении, не ища себе компании и избегая иных, хотя каждый из присутствующих будет рад с ними говорить, и вдруг легким и лаконичным взмахом ладони зовет к себе батлера, который, откланявшись, принимает его бокал на золотой начищенный поднос и делает шаг назад с еще одним поклоном. Скользнув рукой по своему гладко выбритому подбородку в задумчивом жесте, Андрей расстегивает верхнюю пуговицу мундира, мысленно благодарит себя за отсутствие голубой императорской ленты и направляется в другой конец зала, не разбрасываясь взглядом и лишь кивая в знак приветствия тем, кто впервые за этот вечер видит его вблизи. Те несколько минут, которые он тратит на то, чтобы перейти зал и оказаться в другой его части, наполнены размышлениями и внутренними самокопаниями в том смысле, в котором только можно это понимать. Ему, чтобы не терять своих очков среди людей, необходимо быть уверенным, решительным и твердым, как скала, которую никак не может начать точить море, и в делах государственных это получается. В остальном — не всегда. Но сегодня обязательно получится, ведь Антон прав — сейчас ему нужно поставить личное счастье выше всего имеющегося и обозначить это не только перед самим собой. Если близкие люди в него верят, почему он сам не поверит в себя? Когда он приближается к небольшому, на тонкой высокой ножке столику, возле которого говорят все члены Кабинета реформаторов, все ему почтительно и с искренними улыбками кланяются невысоко из-за уровня близости, и Велесский, кивнув Михаилу Яковлеву в знак того, что они обязательно продолжат прерванный разговор, обращает к нему свое внимание и свой теплый, веселый взор. Очевидно, что он предполагает, что Андрей здесь для чего-то важного, ведь на балах обязательно общение на волнующие темы с большинством гостей. А еще императору обязательно уделять внимание важным для империи гостям, а члены Кабинета реформаторов — гости не просто важные, а важнейшие. К ним подойти для общения — это правильно и очень необходимо. Но Андрей молча кивает в приветствии всем, с легкостью и азартом закладывает левую руку за спину, протягивает Велесскому правую ладонь в пригласительном жесте и с улыбкой произносит: — Не откажете мне, Алексей Александрович? Пару секунд Велесский молча, исступленно глядит на эту ладонь, блестящую от перчатки и колец, затем не удерживается от взволнованно-нежной улыбки и приподнимает одну бровь. Реакции от Андрея не следует, и он принимает приглашение к вальсу кивком головы, покорно вкладывает свою ладонь в его и делает шаг вперед, к нему. Сердце у Велесского, вероятно, пропускает удар, чтобы заходиться с новой силой. На таком важном мероприятии... Да еще и без предварительных объяснений и предупреждений... — Потанцуем, meine Liebe? — уже отойдя от членов Кабинета реформаторов, произносит Андрей и с томной усмешкой глядит на Велесского, обескураженного и до глубины души удивленного. За двенадцать лет они лишь несколько раз открывают балы главной парой полонеза и танцуют порядка пяти раз мазурку и в десяток больше вальсов. Наедине, конечно, они часто могут соединиться в танце ради хоть какого-то развлечения, но главная пара вальса на таком масштабном балу, олицетворяющем любовь, — неожиданность похлеще начинающихся войн. Их-то предвидеть можно, а здесь — ведро воды на голову. — Ты что, против? — Вопрос скорее ради приличия, ведь ответ Андрею понятен, да и другой он принимать не намерен. — Нет, но это все как-то слишком стремительно. — Все в этой жизни стремительно, мой милый. Стоит им выйти в пространство между собирающимися и готовящимися к вальсу парами, все перед ними расступаются, пропуская в центр, а многие замолкают, удивленные и сбитые с толку таким поворотом — до этого момента все готовятся танцевать без главной пары. Не обращая особенного внимания на кивки приветствия и реверансы, Андрей мягко держит чужую ладонь в белоснежной перчатке и вводит его в центр, подмигивая совсем по-юношески задорно. — Mon empereur, только без поддержек. Андрей чутко кивает ему, отпускает его ладонь, позволяя расположиться напротив, и становится в двух шагах от него. Музыка зарождается совсем тихой, чтобы нарастать, крепчать и окончательно возмужать к середине произведения, и с ее началом они первые как подающие пример остальным сближаются, кивают друг другу в формальный знак приветствия и, соединившись правыми ладонями, делают небольшой круг. Боковым зрением обоим видны двигающиеся точно также пары, но, откровенно говоря, им совсем не до них — они не отрывают взоров друг от друга и, быть может, ими говорят, не используя слов. Отстранившись вновь, они отступают на несколько шагов, улыбаются друг другу и с повышением музыкального тона сходятся вновь, обхватывая друг друга за талии и проходя очередной круг, но уже более быстрый и тесный для них. Велесский чувствует у себя на поясе его горячую, мягкую ладонь, выдыхает с мыслью, что все начатое полагается делать с отличием и совершенно точно завершать, и с долей шутки, незаметно для окружающих постукивает по его пояснице пальцами. Андрей глядит на него со сдерживаемой улыбкой. Разделившись вновь, они единственные становятся спинами друг к другу, касаются лопатками, поднимая руки на уровень плеч, делают поворот на месте и оказываются в базовой бальной позиции. Игра на фортепиано ускоряется, находит свое резкое изменение, трубы подключаются к музыкальному сопровождению, а скрипачи возвращаются к широким и выверенным движениям смычков. Музыка набирает обороты, и теперь уже все танцующие становятся в традиционное положение для вальса и устремляются кружиться по залу, ласково держась ладонями за партнеров. Все двигаются четко, безошибочно, ловко и умеренно быстро, тем самым задавая единый темп и создавая полноценную картину бала как времени идеальных танцев. В центре, конечно же, пространства больше, и движения кажутся шире, решительнее и мощнее, несмотря на скользящую нежность. Несколько повторяющихся шествий по единому порядку сменяются тем, что ведущие партнеры, держа одну руку своих ведомых, переходят к движениям, где оба то отходят на несколько шагов назад, то приближаются, будто бы дразня друг друга и не расцепляя ладоней, взятых в жестах доверительных и ласковых. Затем они меняются местами, оборачивая ведомых в движении, и по еще одному повышению музыкального тона возвращаются к классическому движению вальса, на радость всех глаз ступая четко и выученно. Каблуки, не только дамские, стучат о мраморный, словно вода, сверкающий, пол, сливаясь воедино, и можно говорить, если это не мешает движению, — кому-то действительно тяжело контролировать движения и вести диалог. — Я удивлен тебе. — Велесский большим пальцем оглаживает золотые эполеты, не отводя от чужих глаз взгляда и едва заметно ведя бровью для антуража. — Но так и знай, твои любезные родственники съедят тебя вопросами о том, почему ты взял меня в вальс главной парой, так еще и после того, как на этом же месте, в этой же позиции танцевали венчающиеся. — Я ведь тебя здесь не целую, чтобы они могли о чем-то догадаться. — У Андрея на лбу пролегает складка непонимания, и он на несколько мгновений шутливо сжимает чужую ладонь. — Захочу — поцелую, еще бы мне указывать они вздумали. Я люблю тебя и буду оказывать тебе знаки внимания, несмотря ни на что. — Поцелуешь еще, не беспокойся об этом, а пока не забудь про то, что мы здесь главная пара и тебе необходимо встать на колено передо мной. — Все язвишь, — только ради шутки произносит Андрей, щуря один глаз в якобы попытке обезоружить. — И в мыслях не было, mon empereur. — Знаю я тебя, — напущенно цокает Андрей и, опустив голос до вкрадчивого, хриплого шепота, добавляет. — С удовольствием встану на колено перед тобой. Они успевают закончить говорить ровно к тому моменту, когда музыка становится вновь тихой, вкрадчивой, таинственной, словно скрывающей что-то, и Андрей — единственный из ведущих партнеров, потому что это — привилегия главной пары вальса — сгибает одно колено, опустившись достаточно низко, и располагает голень другой ноги практически перпендикулярно, подошвой туфель вверх. Придерживая чужие кончики пальцев, Велесский дважды обходит его по кругу ровным, красивым шагом и затем принимает его вторую руку, чтобы вернуться к привычным движениям вальса под нарастающую музыку и стук каблуков. У них отлично получается передать через танец именно единение. Танцуют они не так уж часто, ведь заняты государственными делами, но их умение чувствовать друг друга и видеть в движениях эмоции дает свой результат — они безошибочно проводят свой вальс, к концу даже расширяя круг движения и оказываясь практически вплотную к другим танцующим парам. Как только музыка замолкает, Андрей останавливается, держа спину ровно, а подбородок — высоко, и оставляет в своей ладони ладонь Велесского, заступившего на носок туфли за другую свою ногу в знак окончания, чтобы заменить реверанс или короткий поклон. Он чувствует себя на высоте, оттого не собирается кланяться кому-либо в этом зале. Через десяток секунд пары вокруг начинают расходиться, поблагодарив друг друга, но Андрей все не отпускает его ладони. Взгляды каждого к ним прикованы, от желания или от простого удивления, и, несмотря на это, Андрей придвигается, бросает короткий взгляд из-под ресниц, поднимает его ладонь к себе и сам немного склоняется, чтобы поцеловать его пальцы сквозь кольца и перчатку. С танцевальной части зала они выходят последними, переговариваясь шепотом и улыбаясь. Они берут у подошедшего батлера бокалы, пьют лишь вдвоем, чокнувшись, и проходят к предназначенным для них креслам, продолжая о чем-то беседовать. Слушая Андрея, Велесский обводит отстраненным, но блестящим взором присутствующих, ловит на себе счастливый взгляд Антона, возвращается из мыслей в реальность, приподнимает бровь уже в который раз за вечер, словно спрашивая, какой повод для радости, и коротко улыбается, когда тот кивает в сторону Андрея и склоняет голову к плечу с видом любящего и счастливого. Стоящий подле него Арсений выглядит также довольно, только прикрывает растянутые в улыбке губы малиновым, с кружевом по низу веером, которым обмахивается не хуже любого человека, держащего его в руках с юности. Чтобы посмотреть на Андрея, Велесский несколько поворачивается к нему и поджимает губы — сдерживает слишком очевидную улыбку счастливого и любимого мужчины. У него совсем непривычно ярко блестят глаза, и Антон понимает, что не ошибся, уговаривая на сделанное отца. Можно быть самым хладнокровным и бесчувственным, но таять при искренних поступках своего любовника или своей любовницы. Можно быть рассудительным главным государственным советником, но при этом испытывать целую палитру положительных чувств из-за таких существенных для должности моментов. Главному государственному советнику, над которым и без того множество слухов, не стоит танцевать в главной паре с императором вальс второй партии на балу в честь венчания цесаревича, чтобы не понести репутационных потерь в обе стороны, но двух любящих друг друга мужчин это не должно волновать. За последние пять лет были и карикатуры, и шутки, и выдуманные истории, и даже какие-то записки, похожие на романы, поэтому можно не пытаться затушить в народе этот слух, который и не слух-то вовсе, и при этом подбросить лишних дров в костер, окунувшись в простую жизнь на десяток минут. Но главное — Велесский сияет от любви, глядит так очарованно на Андрея и улыбается искренне тепло, заражая всех своей радостью. — Пойдете со мной к Екатерине Андреевне? Она ведь приехала в перерыве, но без супруга, тот занят. Хотя я не понимаю, что может быть важнее свадьбы единственного прямого наследника России. — Андрей Андреевич, — они идут мимо гостей, а потому возвращаются к официозу, — разве она не сменила имя, чтобы не испытывать неудобств на новой Родине? — У нее два имени: русское и французское. Но что я, ее брат, не могу называть ее истинным именем? Она была и будет для меня Катериной. — Идемте, я, буду откровенным, совсем не помню ее. Если не по портретам, конечно. Быть может, когда-то я и видел ее на смотренных парадах у Вашего отца, но Вас из того времени я запомнил намного лучше. — Велесский отставляет бокал на поднос подошедшего батлера, кивает в благодарность и позволяет Андрею взять себя под руку, когда тот касается его локтя в ласковом и требовательном жесте. — Нас из гимназии привозили однажды на один из таких парадов, мне тогда было не больше пятнадцати, и я запомнил Вашего отца, Вас, но никак не Вашу сестру. Будет интересно увидеть ее в действительности. — Тогда пойдемте. Искать Екатерину Андреевну, к счастью, не приходится — она говорит с Александриной Григорьевной в компании каких-то дам, вероятно, подруг по перепискам. Она едва ли не сразу замечает их, а потому обращает внимание остальных к ним и приветливо, с бесконечным уважением улыбается. Улыбка искренняя, и Андрей отвечает на нее с такой же чистотой. Екатерина Андреевна выглядит младше него, но из-за торжественности темно-фиолетового платья с кружевами на рукавах, с дорогими камнями, пришитыми по линии грудного выреза, украшений в волосах, множества золота на груди и руках добавляет себе несколько лет. Волосы у нее уложены в высокую прическу по французской моде, видно, что камеристка отлично старается над ее видом ежечасно. В лице у нее есть что-то родственное с Андреем, но трудно определить степень их родства вот так сходу. Некоторые дамы, что свойственно месту и торжеству, становятся грациознее в разы, но, честно говоря, только в очередной раз доказывают, что к ним былого интереса у Андрея нет. Если еще лет тринадцать назад он не отказывал себе в заигрывании с ними, танцевал с самыми, по его мнению, интересными и красивыми, приглашал на прогулки, галантно помогал спускаться с лошади, звал к себе на личные встречи во дворец, то теперь остыл и совершенно не отвечал на их таинственные взгляды. Надеющиеся списывают его поведение на разочарование в чувствах после бунта Анны Федоровны, на усталость от государственных дел, на нежелание искать «ту самую» и верят, что при встрече смогут заинтересовать его. Понимающие лишь улыбаются ему, видя слишком очевидную перемену. В конце концов, судить можно и по повышению принципиальности — раньше он не отказывал себе в любовных встречах с замужними, то теперь всегда напоминал об этом дамам, если те желали сблизиться, и с улыбкой просил возвратиться к мужу — или же не тревожить его самого, если дама была совсем настойчива. Познанная истинная любовь учит его этому. — Ваше Величество, — почти что единогласно выходит у дам, приседающих в реверансе. — Дамы, приятен вечер, — он приветствует всех кивком, отпускает руку Велесского, но берет ладонь сестры и в родственном жесте касается губами ее перчатки, улыбаясь от радости встречи. — Екатерина Андреевна, как я рад видеть Вас в здравии, а не только читать редкие, очень уж редкие письма о Ваших иностранных поездках. Вероятно, Вы можете не знать всех главных лиц империи, ведь больше двадцати лет не живете в России, к нам не ездите и не обязаны помнить этого. Но я не могу Вам не представить своего горячо любимого друга, главного государственного советника и великолепного по духу человека Его Сиятельство Алексея Александровича Велесского. Благодарно кивнув, Велесский так же очаровательно целует ее ладонь и становится плечом к плечу с Андреем, чувствуя себя, на самом деле, в очень выигрышной позиции. Он видит, что некоторые дамы смотрят с завистью из-за вальса, и не боится показать действиями свою близость к Андрею. — Всегда знал, что Вы прекрасно выглядите, Екатерина Андреевна. В роду императорском разве что прекрасные и на ум, и на лицо люди. Никаких исключений. — Благодарю, Алексей Александрович. Вы с Его Величеством отлично выглядели в вальсе, взгляда нельзя было отвести, и это никакая не лесть с моей стороны! Его Величество не потерял ни капли своего азарта в танцах, узнаю своего брата, узнаю отлично. Редко кому раньше удавалось настолько увлечь тогда еще Его Высочество — а теперь уже Его Величество — в вальсе. — Я способен быстро терять интерес, если не ощущаю искомых чувств, — с тончайшим намеком произносит Андрей, на мгновение опустив на Велесского нежно-теплеющий взгляд и решив позаигрывать с чувствами рядом стоящих ради короткого ощущения опасности под сердцем. — А искомы ли они до сих пор, Ваше Величество? — Екатерина Андреевна умеет задавать правильные вопросы, по ней это отлично видно, да и брата своего она, несмотря на долгую разлуку, знает неплохо и по юношеской жизни, и по письмам. — Уже нет. Усмешка, которую он нарочно не подавляет, играет на губах, вызывая разочарование во взглядах некоторых дам и любящий проблеск в глазах Велесского. Это сделано специально, и только идиот не сможет этого разобрать. Если уж Андрей, прослывший в своей юности и начале правления сердцеедом, прекрасным любовником и, что следствие, изменщиком венчанной жене, признался в потере интереса к поискам чувств, то это значит только одно — кто-то приковал к себе его интерес надолго, крепко-накрепко, он кого-то полюбил. Екатерина Андреевна реагирует на этот ответ непонимающей полуулыбкой, но кивает, стоит Андрею поднять брови, мол, «разве не ясны мои слова и поступки?». Ей вдруг становится все понятно, она соотносит события за доли секунд, снова кивает, но уже скорее машинально, и бегло осматривает Велесского, как бы ища подтверждений. Увидев направление ее взгляда, Андрей стирает с лица любые эмоции, несколько секунд молча гипнотизирует ее взглядом, дожидается ответного, а затем приподнимает уголок губ в подтверждение ее мыслей. Они говорят без слов с легкостью, ведь в юности при отце и не такое приходилось проворачивать, чтобы обменяться некоторыми мыслями и желаниями в его присутствии. — Я счастлива за вас. Произносит она это именно так, что сторонним наблюдателям трудно понятно, этикет обращений ли это или объединение с кем-либо Андрея. Но им между собой все ясно, словно белый день, словно легчайшее математическое уравнение. — Благодарю, — Андрей склоняет голову к плечу, соглашаясь со всем предстоящим, и отводит согнутую в локте руку в сторону, приглашая Велесского. — Оставим вас, дамы, не станем отвлекать вас боле. Алексей Александрович? — Приятного торжества. — Высоко и скорее формально откланявшись, Велесский принимает предложение руки, укладывает свою ладонь на его сгиб в локте, кивает в знак того, что они могут двигаться дальше по залу, и уводит счастливый взгляд куда-то в сторону, на танцующих мазурку Антона и Арсения. Вечер, безусловно, для каждого из них становится одним из самых запоминающихся и знаменательных. Одно ведь дело — говорить, другое — подтверждать свои громкие слова поступками. И наверняка каждый, кто имеет в этот вечер с ними двумя разговор, замечает эти короткие радостные взгляды Велесского на Андрея, которые он так тщательно старается спрятать за ресницами. И также для Антона и Арсения этот вечер — один из лучших за жизнь. Да, они еще юны — Арсению вчера исполнилось семнадцать — и многого не знают, но точно запомнят этот день на всю жизнь. У них еще, к слову, все впереди.

***

На ночь некоторых гостей размещают в гостевых спальнях, ведь бал и всеобщий ужин затягиваются из-за чрезмерного веселья. И разгоряченные шампанским и танцами гости не замечают, что Антон и Арсений исчезают из поля их зрения чуть раньше положенного. Впрочем, им дозволено все в этот день. Камердинер и камеристка с иными слугами молча следуют за ними по ярко освещенному дворцу, на лестницах отставая, чтобы не мешать им говорить. Антон держит Арсения под руку осторожно, но крепко, что-то шепчет ему на ухо, прижимаясь губами к прядям волос и оставляя редкие поцелуи на его виске. Без лишних слов Антон дает отмашку своему камердинеру, отпуская до утра, а Арсений, держа его руку в своей, кивает камеристке, тем самым отказываясь от ее помощи. Швейцары склоняются в уважительных поклонах, распахивают двери перед ними и молча остаются снаружи, не сообщая своим лицом ни одной эмоции. — Напомнишь мне свои слова? — Они больше несвоевременны. Антон ухмыляется, кивая и медленно, с расчетом стягивая со своих ладоней перчатки. Его взгляд скользит по Арсению, снова одетому в платье, сменившее брючный костюм после третьей части бала, перед ужином. Сам Арсений проходит к его зеркалу, придерживая край платья для собственного удобства, и принимается расстегивать заколки в прическе, нарочно долго избавляясь от каждой и, наконец, встряхивая освободившимися волосами. — А что своевременно? — Это ты сам решай. — Арсений вплетает пальцы в пряди на макушке, массирует голову, запрокинув ее, и прикрывает глаза. — Или не смеешь? — Я? Эти слова Антон воспринимает как вызов, не иначе, а потому выверенной поступью приближается к Арсению, обращает свой взор в зеркало, где открывается вид получше имеющегося у него, и медленно начинает расстегивать золотые пуговицы своей жилетки. Губы его сжаты в тонкую полоску от внимательного наблюдения за движениями Арсения в зеркале. Одна бровь слегка приподнята в ожидании. А глаза, словно пробуя и оценивая, медово скользят по отражению. Он не хочет упустить даже самого незначительного жеста и почти не моргает. — Ты не перед тем человеком красуешься дерзостью. — Убрав руки от собственной одежды, Антон кладет ладони Арсению на плечи, скользит вперед, подцепляет узел легкой шелковой накидки и легко развязывает его, не отвлекаясь от чужого лица в зеркале. — Ты меня плохо знаешь. — Играл передо мной роль чуткого любовника, а теперь будешь сварливым мужем? Избавь меня от этих сказок, я же чувствую. — Не открывая глаз, Арсений позволяет снять с себя накидку и укладывает свои ладони себе на грудь, не зная, куда их деть еще. — При чем здесь сварливость? Антон роняет его накидку им в ноги, пробегается пальцами по открывшимся застежкам на верхнем платье, закусывает губу только из-за разрывающих его чувств, затем улыбается себе в зеркале и касается первых завязок на лопатках, ловко распутывая их. — При том, что твое благородство и твое воспитание иного не позволят, — поведя плечами от трепетных касаний, Арсений растягивает губы в ласковой улыбке, еще раз встряхивает волосы ладонями и неторопливо освобождается от туфель, выступая из них на прохладный пол в одних белоснежных чулках. — Позвать камеристку, быть может? — Сомневаешься в моих способностях лишить тебя одежды? — Не хочу знать, где ты набирался опыта. — И правильно — лучше не стоит. Распустив все веревочки, вынув из петелек все пуговицы и отстегнув несколько особенно трудных застежек, Антон проводит ладонями по его плечам, спускает рукава верхнего пышного платья к его согнутым локтям, склоняется к открывшейся ему теплой коже, целует особенно чувственно, кончиком языка мажет по родинкам, а затем жмется носом к волосам на затылке и рывком тянет платье ниже, намереваясь перейти к корсету. Арсений медлит, и он в ответ разворачивает его на месте, преклоняет колено, чтобы сдернуть платье вниз, и, поднявшись, помогает выступить из шуршащей, массивной ткани. Не отпуская протянутых в помощь рук, Арсений впечатывается в чужую грудь своей, поднимается на носочки и целует Антона, который мгновенно перехватывает инициативу, выворачивает свои ладони из хватки и прижимает Арсения к себе за спину. Они целуются, отходя назад, ближе к постели с развязанным балдахином, и наконец Антон раздвигает обе шторы, садится на шуршащие простыни, упирается лбом в корсет, находящийся на уровне его лица, и похлопывает Арсения по бедру, сквозь вторую юбку, нижнее платье и белье. Верно понимая, Арсений разворачивается на месте и замирает, вплетая пальцы в свои волосы и разминая шею медленными наклонами. — Одевают вас так муторно, как будто кто-то обращает внимание на лишние юбки. Мне они только мешают теперь, глупости какие... — прижимаясь лбом к корсету, Антон развязывает бант на второй юбке, и она тотчас соскальзывает на пол с характерным шорохом ткани. — В таборе ты ходил в одной? — В одной. — Жалеешь, что во дворец перебрался, что со мной связался? — Из-за каких-то тряпок? — Арсений выдыхает, когда Антон начинает ослаблять корсет лаконичными движениями, и тут же набирает полную грудь воздуха. — Нет, конечно. Тем более в табор мне было бы трудно вернуться — сказали бы многое из-за моих поездок сюда. — Казни не допускаются, отец их избегает, но тогда бы я сам каждого поднял на сабле, если бы они заговорили о тебе в гадком тоне. — Приятно слышать это от супруга. Антон развязывает половину узлов, ослабляет оставшуюся часть, целует Арсения в поясницу через еще не снятую одежду и, крепко взявшись за корсет, раздвигает его в стороны, чтобы облегчить себе задачу. Оказывается проще простого избавиться от остальных креплений и снять с Арсения мешающийся и давящий корсет. Не сдержавшись, он скользит горячей ладонью под нижнее платье и белье, коротко оглаживает костлявое колено в чулке, ведет рукой выше, сжимает бедро с подвязкой и проталкивает палец под нее, а после тут же отпускает и наслаждается тихим шлепком ткани о кожу. Арсений только переступает с ноги на ногу, ставя их шире. — Ты еще одет, — через десяток секунд замечает Арсений, когда разворачивается и легким движением сбрасывает со своих плеч нижнее платье, которое Антон предусмотрительно ослабляет заранее. — А я... — А ты прекрасен, — с улыбкой льстеца заканчивает за него Антон, прибирает свои руки и с удивительной быстротой выпутывается из камзола, принимаясь выталкивать оставшиеся застегнутыми пуговицы жилетки из петель. — Будешь наблюдать? Арсений положительно качает головой, а его щеки покрываются румянцем, и его видно даже сквозь косметическую пудру. На это Антон реагирует короткой ухмылкой, но взгляд опускает, рассматривая стоящего перед ним Арсения в одном белье. В груди что-то колышется, дергается, а в низу живота необычайно приятно тянет, призывая Антона действовать скорее. Под внимательно-смущенным взглядом Арсения Антону приходится выворачиваться из жилетки, и он сразу же после принимается за рубашку с великолепной красоты кружевными манжетами и вышивкой на рукавах. Под слегка просвечивающей белоснежной тканью Арсений замечает крест, улыбается краешком губ, но тут же закусывает щеку изнутри — Антон, постепенно расстегивая золотые пуговицы, оголяет крепкую для юноши грудь с тонкой темнеющей линией волос. Остановившись под пристальным взглядом, Антон заговорщически подмигивает ему и, оставляя расстегнутую рубашку на плечах, отстегивает подтяжки для кюлот с передней стороны. Он перекидывает две идеально ровно подшитые полоски ткани с креплением за спину, расслабленно вытягивает полы рубашки из-под кюлот, отводит плечи назад, скидывая ее на постель, и закусывает губу — Арсений смотрит уж чересчур внимательно и смущенно. Антон медлит раздеваться до белья, а потому подается вперед, склоняется к чужому оголенному бедру, целует кожу у подтяжки и застывает так, вдыхая запах кожи и, очевидно, французских духов. От дыхания, пробегающегося по коже, Арсений посмеивается искреннее легко, но под поднявшимся на него взглядом Антона — он смотрит так приятно строго, дерзко и вызывает этим желание тут же подчиниться, в нем раскрывается альфа, желающий взять омегу под свою власть, но только не в повседневности, а в постели — сжимает губы в тонкую бледноватую полоску и шумно сглатывает слюну. — Поставь одну ногу на постель, — приказывает — именно так, не иначе, в Антоне начинает бесноваться дорвавшийся альфа — Антон и тут же кладет ладонь Арсению на колено поднятой ноги. — Тебе понравился бал? Издевается. Просто берет и издевается — это видно в его поблескивающих глазах, пока он с чувством стягивает чулок с ноги Арсения, оставив короткий поцелуй на его колене. Подвязка остается нетронутой даже тогда, когда Арсений меняет ноги и позволяет лишить себя и второго чулка. Антону нравится ей любоваться, и он не собирается сам лишать себя подобного удовольствия. — Конечно. Это мой первый бал. Теперь лучше не найду? — Не найдешь, если кое-кто не вздумает выйти замуж вслед за нами. — Давай не будем? — Что не будем? — Антон играючи приподнимает вверх бровь, разминая горячими ладонями его бедро с подвязкой, и переводит взгляд от одного глаза к другому. — Обсуждать твоего отца и Алексея Александровича в нашу первую брачную ночь. — Быть может, я и не про них, — цокая языком, замечает Антон, опускает его ногу на пол и вдруг рывком усаживает Арсения к себе на колени, запуская ладонь под белье и оглаживая тазовую косточку. — Это ты все не о том, не о том... Арсений едва успевает обхватить его шею руками, чтобы не упасть назад, целует его кудрявую макушку, трется щекой о горячий висок и приподнимает бедра, когда ощущает скольжение чужой руки у себя на животе. Ему приятно, но при этом все это чересчур необычно. Он надрывно вздыхает и опускает лоб Антону на обнаженное плечо, жмурясь, стоит тому огладить большим пальцем головку его члена. Не имея возможности изучить друг друга заранее, они сейчас действует по желаниям, и Антон носом проезжается по его челюсти, целует родинку на подбородке и удовлетворенно кивает — Арсений понимающе запрокидывает голову и дает ему начать выцеловывать свою шею до покраснения. Антон выдыхает, несколько раз на пробу ведет по его члену, но отнимает ладонь и, не переставая целовать кожу его шеи, торопливо расстегивает свои пуговицы на кюлотах. Их руки сталкиваются на небольших пуговицах, мешают друг другу, и они тихо смеются: Антон — в его шею, Арсений — откинув голову и зажмурившись до звезд перед глазами. Наконец, все верхние пуговицы расстегнуты. Не отпуская Арсения, Антон разворачивается, с бережностью опускает его на кровать, глубоко вдыхает, рассматривая его обнаженные бледные мягкие бедра, уходящие под белье, и встает, чтобы расстегнуть пуговицы у колен. Они поддаются скорее предыдущих, и Антон старается не показать своей детской радости этому — он бы их вырвал, если бы они не хотели расстегиваться, несмотря на цену этих праздничных кюлот. Пока Антон стягивает оставшуюся одежду, Арсений сводит ноги — белье ничего не скрывает, и ему отчасти неловко, но где-то на подкорке звучит вполне себе логичная фраза — «Он твой муж, он будет видеть тебя любым и имеет над тобой власть, которая тебе, к твоему счастью, приятна. Ты вышел за него по любви, так будь вечно подле него счастлив». Антон выступает из туфель, сбрасывает на пол кюлоты, чулки и опускается на постель, закрывая собой Арсения и целуя его губы своими. Кожа Арсения под его ладонями становится горячее, покрывается мурашками то ли от неловкости, то ли от приятности первой близости, и Арсений не сдерживается — запрокидывает голову, хочет выдохнуть, но стонет едва слышно и всем нутром вдруг ощущает тяжелый от желания взгляд Антона на себе. Никто на него подобным образом не смотрит, кроме Антона сейчас, и Арсению кажется, что он загорится прямо в постели и оставит после себя лишь темные угольки, настолько сводит с ума один только взгляд. — Арсений, мой Арсений. — Антон, видно, пробует это сочетание слов на вкус, повторяет его еще несколько раз шепотом, целуя его в плечи, и параллельно закидывает на свою поясницу его ногу с подвязкой, подхватив под коленом. — Как же прекрасно, что ты больше не мой запретный плод. Супруг... Его перебивает на нежности, он с десяток минут целует открывшуюся ему шею, плечи и грудь, оглаживает живот и бедра, избегая чувствительного места, и наслаждается тем, как Арсений что-то пытается ему сказать, но сбивается от участившихся в мгновение касаний и только полустонет-полувздыхает. — Супруг, да, я тебе супруг, — наконец шепчет Арсений, обнимая его пояс второй ногой. Надавив ступнями на обнаженную поясницу, Арсений склоняет его ближе к себе и целует, зарываясь пальцами глубоко в прическу. В поцелуй он рвано стонет, хмурясь от хлынувших чувств, потому что Антон, по-доброму усмехнувшись, скользит под белье и обхватывает его член всей пятерней. Очевидно, оба смущены моментом, а потому не открывают глаз и ведутся только за собственными ощущениями, но это не мешает ласкам. Удерживаясь на весу только благодаря имеющимся мышцам и желанию, Антон обхватывает запястье Арсения, опускает его вниз, к своему паху, направляет под белье и от первых касаний стонет сам, представляя, насколько длительна будет эта их первая ночь. Сейчас стоит всего лишь разогреться, почувствовать друг друга, постараться внять все пожелания, ведь торопиться им некуда. Почему-то Антону не хочется торопить Арсения, да и он сам плавится, растворяется, стискивает при глухих стонах зубы и выверенными движениями подается за движениями чужой ладони, не лишая при этом Арсения собственных ласк и вслушиваясь в его непроизвольные, становящиеся все протяжнее стоны. Перед тем как пропасть под первой волной, Антон крепко целует его, хотя почти сразу же отстраняется и просто прихватывает его нижнюю губу своими, тем самым не разрывая большей близости и не затыкая Арсения, — а его, к слову, Антону хочется слышать. Но, конечно же, вся ночь впереди, и они еще смогут возвратиться к этим ощущениям не один раз, а значит, Антон сможет вдоволь наслушаться его срывающегося от ласк голоса. Сейчас обоим до шума в ушах, до жара в груди хорошо, и Антон тонет, тонет навсегда в том, как любит Арсения, забывая напрочь всех прошлых возлюбленных. Ничего не имеет большего смысла, чем Арсений, обнимающий его руками и целующий уголки его губ в шуточном порыве, и весь мир сужается до этой комнаты. Антону нет дела ни до чего более, он думает лишь об Арсении и стремится коснуться, обнять, поцеловать, приласкать и довести. В нем просыпается именно любящий альфа, готовый на многое ради удовольствия своего омеги, а от требовательного и грозного не находится и следа. Антон тает от любви, а Арсений распускается, как самый красивый ранний цветок, и перестает жалеть обо всем, о чем мог раньше. Они окончательно удостоверяются в том, как сильно любят друг друга.