Витсена

2 сентября 1812 года.

Пар от двух чашек чая поднимается фигурами, вырисовываясь, играясь и наконец исчезая из-за порыва ветра, гуляющего в императорском саду, в глубине которого, в невысокой, с округлым куполом беседке, располагается Андрей с документами и докладами и Велесский, до этой минуты молча наблюдающий за ним и изредка всматривающийся в то, чем тот занят. Работа над империей переходит из кабинета в сад, и ничего больше. Только Велесский особенно ничем не занят — посматривает периодически в читаемые Андреем бумаги, но чаще, конечно, оглядывает его самого или лежит головой у него на плече, безразличный к делам. Его мучают мысли, и работа с документами с ними не вяжется, а уж тем более в саду, где атмосфера отдыха и покоя. — Отвлечешься ради меня? — все же не выдерживает Велесский, накрывая его свободную ладонь своею. — Я хочу поговорить о Владимире Павловиче. — А что с ним не так? Андрей знает названного едва ли не с юности, потому что тот, будучи старше, работал вместе с его отцом и, соответственно, знал тогда только цесаревича. Вера во Владимира Павловича имеется крепкая, несмотря на то, насколько он консервативен. Быть может, Андрею необходимо радикально сдвигать всех консерваторов и приближать реформаторов, но ему с каждым годом все труднее начать это и лишиться большой части окружения. Эти люди не мешают ему, исполняют его волю — их консерватизм не сбивает пути России. — Мне кажется, он темнит. Тебе нет? — Я давно знаю Владимира Павловича, ты преувеличиваешь. Он просто... Он просто болезненно воспринимает все новшества и боится двигаться вперед без достаточной опоры. Если вы с ними спорите чаще обычного, это еще ничего не значит. Просто зацепились на собрании, разве не понимаешь? — Да ведь он истинно подозрителен. — Велесский убирает ладонь к себе на колено, хмурясь, и отпивает горячего чая из чашки, которую с легкостью удерживает в ладони, не обращая никакого внимания на ее температуру. — Мне кажется, тебе стоит обратить на него внимание. — Велесский, — это знак, что Андрей достаточно недоволен, но не отвлекается на эмоции так, как мог бы, из-за занятости, — Владимир Павлович — мой давний приятель, я доверяю ему. Да, у него другое мнение, но оно не мешает нам вести здравый курс политики. Или тебе просто не нравится мысль, что он однажды может тебя переспорить? Не уничтожай противника, чтобы быть всегда готовым к встрече с более сильным врагом. Это тренировки перед сражениями. Велесский хмыкает, осматривая Андрея непонятливо, с какой-то мелькнувшей во взгляде обидой, затем морщит лоб, отставляет чашку на стол и откидывается на широкие диванные подушки. Это совершенно неуместное замечание выбивает его из колеи разговора, ему это неприятно, но он не может возразить и никак словесно не реагирует, оттого весь превращается в холодного наблюдателя со своими мыслями. — Завтра он скажет, что я турецкий тайный агент, тебя склоняю к выгодным для них положениям, а они возьмут и отобьются на юге, мы только людей положим. Выйдет, что я намеренно склонил тебя к этому. Приподняв бровь удивленно, Андрей осматривает его лоб с проступившими морщинами, отражающими весь его возраст, откладывает читаемый им документ в сторону, убирает перо в перьевой серебряный стакан с гербом страны на боку и садится удобнее, подкладывая себе под поясницу маленькую подушку. — Что ты смотришь так? И аргумент он найдет, я тебя уверяю. Скажет, что в сабле, которой меня с лошади сбили тогда, яд был, вот я и занимаю с тех пор позиции по Турции такие, чтобы им выгодно было. Разработки турецкие по склонению на свою сторону российской власти, — Велесский выдыхает, отводя взгляд в окна беседки. — Темнит он, понимаешь меня? Читаю его доклады, вроде все сходится, но что-то не так, где-то он нас водит за носы. Если бы он лгал нам, то ты бы, конечно, заметил... Но все-таки что-то не так. Предчувствие у меня плохое есть. — И чего ты хочешь? Возвратив взгляд к Андрею, Велесский пожимает плечами, берет со стола обе их чашки, отдает одну ему, а свою задумчиво крутит в ладонях. — Петр Степанович мог бы понаблюдать за ним. — Исключено. Владимир Павлович является мне другом, и я не хочу подрывать его доверие. Если тебе нечем боле заняться, лучше обратись ко мне — мы точно найдем — или приведи мне здравые доводы с аргументами и фактами. Ну что ты теории всякие строишь, как девчонка малая? Алеш, хватит занимать голову этой дурью несусветной. Качнув головой, Велесский пододвигается ближе, укладывает голову ему на плечо в доверительно-уставшем движении и закрывает глаза, обхватывая двумя ладонями поставленную на колени чашку. Ему тревожно, Владимир Павлович волнует больше, чем раньше, и пропустить заговор не хочется. Однажды ведь Анна Федоровна справилась с тем, чтобы договориться с членом Кабинета реформаторов, место которого он впоследствии и занял, по манифесту от четырнадцатого августа тысяча восемьсот седьмого года. — Победим турок, вернем земли, займемся повышением образования в империи... Ты не беспокойся попусту, Алеш. Ты ведь помнишь: я всегда с тобой, я всегда твой щит. Ничего не произойдет, я все держу под контролем. — И я твой. — Верно. — Андрей ласково целует его в макушку, на мгновение прикрывая глаза. — Не принимай близко к сердцу. Помни, что ты, — он убирает свою чашку на стол, ставит ее прямо поверх какого-то из документов, но внимания не заостряет на этом совсем и прикладывает ладонь к своей груди, — всегда здесь у меня. Я доверяю тебе больше всех членов Совета, больше Владимира Павловича. Но твоя мысль звучит... звучит не так, как должна. Алеша, не рви себе сердце. Я подумаю над твоими словами, мы найдем решение. Помедлив, Андрей все-таки забирает из его ладоней чашку, возвращает ее на стол, сплетает их пальцы и кладет свою голову сверху на его. Внутри уже привычное чувство — чувство семейности, любви и желания не сдвигаться с места ни на сантиметр. Долгий путь, которым они идут, Андрею нравится, и с каждым новым совместным шагом он все больше удостоверяется в том, что Велесский — человек, с которым он хочет прожить оставшуюся жизнь и, как в тех романчиках, которые он, конечно же, не читает, умереть в один день. Как бы слащаво это ни звучало, именно так оно имеется в разуме, а иначе и сказать нельзя оттого, потому что тогда это будет ложь. Вся жесткость, серьезность и грубость растворяется в любви, которую он привык ощущать ежесекундно, ежеминутно, ежечасно, ежедневно. Эта любовь не делает его слабым, нет, ни в коем случае, она делает его только сильнее — поднимает его моральный дух, поддерживает, держится особняком в тылу, создает тепло в семье и приносит исключительно (кроме каких-то сверх-ужасных моментов) положительные чувства. Впрочем, любовь и должна это делать. Андрей уверен — он не ошибся ни в тысяча семьсот девяносто девятом, ни в тысяча восемьсот седьмом, ни в тысяча восемьсот восьмом. И, что следствие, не ошибется в этот раз, когда наконец-то решится на важные слова, на здравые и разумные поступки мужчины, который почти двенадцать лет любит одного человека и делит с этим одним человеком жизнь. Императором ему быть положено, но разве это не подразумевает быть правильным альфой, который обязан сохранять спокойствие и мир в душе своего беты? Разве не должно ему по всем канонам взять его в супруги? Открыто — нельзя, но тайно Андрей может позволить себе все, а не делает ничего из-за своих опасений и дурных мыслей, от которых человек любой силы и любого положения избавиться не может. И хорошо ведь, что свои стройные тяжелые размышления у него идут лишь в теме любовной, а в государственной он способен принимать решения быстро и четко, как полагает. С Россией такое обращение привычно, ему понятно, и Андрей-то сам не знает, когда бы он мог долго собираться перед реформой (кроме той, по которой Велесский назначен главным государственным советником, и то затягивал сам Велесский, еще воевавший, а потом восстанавливающийся от травм). Государству подходит такой высший супруг, а человеку?

***

Роскошный каретный состав цесаревича в своей привычной медлительности при окончании поездки въезжает в ворота поместья Волковых-Разумовских, встречаемый несколькими швейцарами. Лошади поднимают пыль, конная охрана отстает от основной кареты и направляется сразу же к конюшням. Кареты со слугами тормозят чуть в отдалении, основная часть свиты выходит, чтобы сопровождать Антона и Арсения, а дополнительная остается внутри до поры до времени — позже, когда никого из господ не будет у входа, они все уйдут в сад дышать свежим летним воздухом. Двери дома распахиваются, на достаточно большое крыльцо с двумя высокими, белыми колоннами выходит Олег Павлович, чтобы встретить приехавших, а немногочисленная прислуга выносит на веранду сервиз и накрывает стол на четверых с щепетильностью — не каждый день принимают таких особ, как цесаревич и его супруг. Штабные швейцары открывают двери главной кареты, склонив головы в знак уважения, и первым на дорожку, ведущую к лестнице, ступает Антон. Затем он подает ладонь Арсению, помогая выйти, и галантно берет его под руку. При этом взгляд у него истинно любящий, теплый, спокойный, каким и должен быть взгляд на супруга. У лестницы они встречаются с Олегом, и тот сначала приветливо кланяется Антону, улыбаясь от его попыток прекратить это, а затем целует руку Арсения — все-таки Арсений — теперь член императорской семьи, и этот жест никоим образом не может его дискредитировать, даже наоборот — украшает. — Ваши Высочества теперь стоит говорить? — Олег! Мы с дружеским визитом, а ты встречаешь нас так, будто приехали решать какие-то государственные дела с тобой. Перестань, — отмахивается Антон. — Ладно еще на балу любезничать, ведь народу вокруг тьма-тьмущая, а здесь-то! Мы дружим, может, сплетничать приехали, а ты: «Ваши Высочества»! — Будет то, чем можно будет гордиться детям, — с пока что цесаревичем на «ты», — смеется Олег, поднимаясь по лестнице первым и тем самым направляя их. — Уже думал, какие реформы первым делом проведешь? — Мой отец в полном здравии, престол не так уж и скоро станет моим, да я и не стремлюсь, говоря откровенно. Мне нравится политика Papa, я люблю его и как отца, и как императора, ведь престол словно и создан для него одного. — Упаси Господь намекать на смерть Его Величества, я ведь о другом! — Олег всплескивает руками и смеется, вводя их на веранду и кивком приглашая садиться за уже накрытый стол. — Не можешь же ты обходиться без размышлений о своем будущем. Быть может, тебе многое предстоит сделать. Перед тобой пример прекрасной реакции — Его Величество провел реформацию государственных органов, как только взошел на престол. И, заметь, особенных волнений не произошло. — Моя покойная матушка это исправила. Антон все чаще подшучивает будто бы сам над собой, хотя, конечно же, смерть матери лежит тяжелым грузом на его сердце. Он понимает — по-другому отец поступить не мог, ведь тогда, во-первых, увеличилось бы количество недовольных за неимением наказания у императрицы-бунтовщицы, во-вторых, опасно оставлять такого человека подле себя. В тот момент Антон был мал, чтобы взять империю в свои руки в случае смерти отца, и власть с легкостью могла бы перейти в руки Анны Федоровны, которая бы стала при нем регентшей. А ее курс политики был бы непредсказуем и опасен, ведь к тому моменту в ней было достаточно злобы, чтобы провести контрреформы только из-за ненависти к Андрею, а не к проведенным реформам. А это повлекло бы за собой, скорее всего, и поражение в войне, и крах авторитета империи на международной арене, и уничтожение монархии. Но Антону все же, невзирая на рациональную сторону, часто становится печально. Он помнит ее саму, ее голос, ее чудесный французский, который ей родной, ее ласковые просьбы фехтовать с Матисом Мишелем аккуратнее и ее мягкие поцелуи в лоб перед сном. Но при этом в памяти еще слишком живо лицо отца после получения информации о попытке бунта против его власти, и Антон выбирает его — тогда, сейчас и всегда. Наверное, потому что он жив, а мать мертва, и ей уж точно не важны его мысли. В конце концов, за пять лет воспоминания о матери стираются или, по крайней мере, достаточно затираются, и Антон все больше прикипает к отцу, который его растит, учит своевременным мудростям и просто находится рядом, любя и сохраняя. Пока Антон машинально целует ладонь вышедшему к ним на веранду Сергею, вокруг уже снова зарождается обсуждение, как следует к ним обращаться. Он разве что кивает, пока Арсений тепло приветствует Сергея, смеется с «Ваше Высочество» в его сторону и соглашается показать несколько трюков в управлении лошадью, знаемых им с детства из-за воспитания в таборе, — хорошо хоть на нем брючный костюм, а не длинное пышное платье, которое, в целом, лишь мешает ему в повседневной жизни (накидка, несколько юбок, несколько слоев платья, чулки, белье — это много для человека, привыкшего к тонкой рубашечке и легкой длинной юбке из шелка). Особенно в такую чересчур летнюю погоду. У Волковых-Разумовских история, конечно, достойна длинного романа с внезапными сюжетными поворотами, со слезами на страницах, ведь ни читающий, ни пишущий не могут сдержаться от них, и с удивительным концом, где добро и любовь побеждает зло и расчет. Но они просто живут свою жизнь, и им не до написания романа уж точно. Их близкие отношения зародились совершенно случайно, на каком-то балу, где Олег присутствовал как военный из выделяемого уже тогда Воронежского двадцать шестого драгунского полка (можно благоразумно считать, что на их встречу влияет Велесский, всегда числившийся именно в этом полку и создавший для него впоследствии такие условия, что военным служить там легче и ярче), а Сергей — как сын Александра Петровича Разумовского, который в свое время был губернатором Петербурга, а затем был снят, но ни в какую опалу не попал и остался хорошим приятелем Андрея и членом Регионального комитета по Петербургу. Никто особенно не придает значения, когда военнослужащий приглашает кого-то на танец, ведь, вероятно, служба просто-напросто разделит их спустя некоторое время. В это верил и Александр Петрович, однажды решивший выдать Сергея за польского герцога, но ошибшийся в стойкости и смелости и своего сына, и его, как он считал, близкого товарища, которому служба не позволит обесчестить омегу. Еще большую, чем для полка, роль в их истории сыграл Велесский, до тысяча восемьсот седьмого года являвшийся полковником Воронежского двадцать шестого драгунского полка. Не забывший тех, кем он командовал по правде и чести, он смог построить разговор о происходящем в семье Разумовских так, что Андрей решил не вмешиваться, хотя его об этом просили пламенно, с заламыванием рук и слезами. Именно поэтому в тысяча восемьсот десятом году Олегу удается, возвратившись в феврале из Сибири, где подавлял вместе с товарищами восстание монахини, представлявшейся или, скорее, являвшейся Анной Федоровной, узнать обо всем и в июне суметь тайно, среди ночи вывезти Сергея из имения Разумовских. А спустя несколько дней они обвенчались в какой-то подмосковной церкви, где солгали о неимении родителей, хотя Павел Алексеевич и Ольга Андреевна, родители Олега, не были против этого брака и обещали при просьбе дать свое согласие и благословление. Граф Разумовский тогда долго требовал лишить сына своей фамилии, множество раз пытался склонить к этому Андрея, но только вызывал к себе неприязнь из-за настойчивости. Если тебе трижды отказали, зачем снова посылать свои прошения и уж тем более без приглашения являться в Андреевский дворец? Да и здесь, очевидно, Велесский помог Волковым-Разумовским и вновь имел с Андреем разговор, где убедил того не принимать боле по личным вопросам Александра Петровича. Антон их смелым поступком, откровенно говоря, восхищается. Славно, что ему не придется его повторять ни сейчас, ни в будущем. У него нет страсти к романам, где главные герои или счастливы вместе, или оба мертвы, но он их изредка почитывает и поэтому располагает некоторой романтикой из них. Арсений прекрасен, и Антону кажется, что их полюбовное решение проблемы лучше любых затяжных конфликтов, из которых можно будет вынести эмоциональное понимание преданности и верности. Да и пример отца перед глазами больше не волнует — у Антона есть надежный и любимый супруг, и он сам в душе надеется, что и Андрей сумеет перешагнуть свои опасения и обретет то, чего по праву заслуживает, пройдя трудный жизненный путь, наполненный и предательствами, и опасностями, и невозможностями действовать так, как говорит сердце. Даже сам Антон, по его собственному мнению, менее заслуживает венчание с любимым человеком, чем Андрей: у последнего пройдено столько нелегких испытаний, и теперь он обязан наконец обрести спокойное счастье и не волноваться зазря хотя бы об этом. — Антон, доброго утра! Ты молчишь уже полчаса, — замечает Олег, легонько касаясь его запястья. — Задумался о славных подвигах империи в годы твоего правления? Антон качает головой, смеясь, и принимается за остывший — летом только такой у него получается пить, ведь это катастрофа будет, если хвататься за горячие чашки в такую погоду, до удара недалеко или Антон просто фарфоровый — чай с улыбкой, говорящей лишь о том, что ему среди этих людей чрезвычайно комфортно. Комфортно и беседовать, и молчать, думая о себе, об отце и о жизни, которая вдруг начинает открываться ему со все более и более несправедливой стороны. — Даст Бог, будут и без меня подвиги. — Но уж совсем иное — с тобой! Единственный прямой наследник должен располагать такими светлыми мыслями, чтобы знать, к чему стремится, — улыбается Сергей, смотря своими красивыми глубокими глазами на немного сбитого с толку, выпавшего из мыслей Антона. — У великого отца должен быть великий сын, и ты, хоть и единственный, действительно единственная ровня Его Величеству. — Я свято верю в то, что до своих тридцати, скорее всего, тридцати пяти, точно не стану императором, Сереж, — Антон пожимает плечами и старательно отгоняет от себя все размышления, чтобы донести мысль вслух, а не располагать ей лишь в разуме. — Из отца можно делать негнущийся металл, за последние года три он совершенно не изменился, хотя мой дед в его возрасте уже седел, как говорят при дворе, и часто пользовался тростью. Вероятно, гены моей любезной grandmother сделали свое дело. Я вижу Papa ежедневно всю свою жизнь, оттого могу отвечать за свои слова. — Часто цесаревичи в твоем возрасте уже претендуют на престол и ищут возможности. — Олег слегка приподнимается, чтобы подлить чаю Арсению и Сергею ради единения и отдыха слуг. — А ты по-человечески Его Величество любишь и уважаешь. Это большая редкость. Тем более в императорской семье. Чаще встречается грызня в банке, чем любовь и покой. — Людям свойственно учиться на ошибках других, хотя многие просто не замечают чужих неудач и идут тем же гиблым путем, искренно надеясь на победу. Хватит уже обсуждать то, чего не будет в ближайшие лет десять-пятнадцать, давайте поговорим про вас? Сереж, Олег, вы обещали мне в письме какую-то интереснейшую историю из Петербурга! Вы же ездили туда совсем недавно? Расскажите мне все самые свежие вести оттуда. — С какой начать? — переглянувшись с Сергеем, Олег чуть смеется, от чего у его губ собираются морщинки. — Мы были у тамошних цыган! Арсению будет это любопытно, начнем с этого тогда. Возвратившись в былую позу, Олег кладет одну ладонь Сергею на колено в привычном жесте и обращает все внимание к гостям, хотя, конечно же, не избегает возможности посмотреть на своего супруга среди рассказа про цыган или петербургский театр, где их встретили, или кивнуть ему, словно подтверждая сказанное ранее.

***

4 сентября 1812 года.

— Итак, господа, Господь благосклонен к нам. — Андрей стоит во главе стола, обводя взглядом всех поднявшихся в момент его появления членов Государственного совета, и опирается ладонями на стол, на только что предоставленные ему документы. — Турецкий Verstorbene официально, указом, объявил войну Княжеству Румынскому. Его войска ночью вошли полным составом в приграничные разграбленные заранее поселения и направились на Бухарест. Турецкие корабли вошли в румынские порты и подняли над захваченными городами-портами чужеродный флаг. Как только свергнут короля, как только турецкие войска начнут праздновать свою победу, так сразу я отдам приказ к наступлению и объявлю Турции войну. Недолго им остается плясать от радости, я уничтожу как этого ничтожного старца, так и всю его ничтожную, захватническую армию. — Ваше Величество, — склоняя голову к плечу, тем самым обозначая себя, Петр Иванович, член Армейского комитета, привлекает к себе внимание. — Отдадите приказ готовиться к наступлению? — Война Турции и Княжества Румынского может затянуться, но до зимы не продлится. Пока приказываю ждать и не волновать, — окинув спешащим взглядом Петра Ивановича, Андрей скорее формально кивает ему. — Как только получите любые известия, явитесь ко мне в Андреевский и доложите. Разрешение будет выдано Вам. Стоящий подле Петра Ивановича Владимир Павлович Веренцов переводит на него удивленный взгляд, непонимающе хмурится, распахивает губы, желая возразить, но тушуется, поймав на себе спокойный и удовлетворенный происходящим взор Велесского. Обычно главенством в Армейском комитете пользуется именно Владимир Павлович, и ему доверяются донесения о важном в военное время, а теперь все изменяется, и он чувствует себя под железным колпаком, на который вот-вот упадет наковальня правосудия. А Велесский, слыша слова Андрея, очень доволен происходящим — он его слышит и слушает, оттого не дает управления в руки Владимира Павловича, решив перестраховаться. И это удовольствие он не скрывает, решая, что именно это необходимо для напряжения Владимира Павловича, и не прогадывает, впрочем, как и всегда. — Вы чем-то недовольны, Владимир Павлович? — с некоторой свойственной издевкой интересуется Андрей, заметив его тут же осунувшееся лицо и забегавший по стенам взгляд. — Быть может, Вы со мною не согласны? Дадим туркам оставить себе земли? Подарок такой сделаем, и от Вашего светлого имени пошлем, есть желание? — Нет, Ваше Величество, — Владимир Павлович сдает, понимая, что противостояние — битва, но не война, битва, но не... — проиграно, и качает головой. — Я поддерживаю Ваше решение и готов взять на себя любую роль. Усмехнувшись чему-то про себя, Андрей опускается в кресло — все следом садятся в свои, обращая к нему взоры, — и постукивает пальцами по бумагам, не отрывая взгляда от молчащего и утыкающегося в стол Владимира Павловича. Ему нравится чувствовать свое место, свою силу над этими людьми, с которыми при этом сохраняет доверительную дружбу на почве дел государственных. Погодя, Андрей открывает первый сверху в стопке доклад, вчитывается — Велесскому обычно передают копии, и он точно также занят прочтением — и, уточнив что-то у Павла Ярославовича, председателя Финансового комитета, переходит к следующему и следующему докладу. Ему не нравятся формулировки в сообщении Сергея Степановича, председателя Комитета дел дворянских, и он с полчаса что-то правит, обмакивая кончик пера в золотую чернильницу, а затем передает исправленный вариант Сергею Степановичу с короткой просьбой: — Это меня устроит. Подумайте. Велесский не понимает его вдруг появившегося азарта и молча наблюдает, не вступая в разговоры и не предлагая Андрею никаких иных правок в других докладах. Но все становится очевидным, когда — какая удача! А удача ли? — последний доклад, принадлежащий руке Владимира Павловича, оказывается у Андрея в руках. У него тут же загораются глаза, но он скорее делает вид, что внимательно вчитывается в написанное, и поглядывает на всякие реакции Владимира Павловича, как будто бы выискивает что-то, дающее вероятность поспорить или углубиться. На глубине, как известно, самое любопытное. — Владимир Павлович? Тот, слыша обращение, поднимает взгляд на Андрея, расслабленно откинувшегося на спинку кресла и наблюдающего за ним по-хищнически. — Мне кажется, у Вас здесь, — он углубляется в чтение, видимо, выискивая что-то, и Велесский в этот момент не отводит взора от взволнованного Владимира Павловича, который вдруг теряет всю свою спесь и забывает про выстроенную для всех личность, — некоторые неточности. Слышится чересчур громкий выдох, и Андрей, не отрывая лица от бумаги перед собой, поднимает на него заинтригованный взгляд. Но молчит. Молчит и глядит исподлобья, готовясь поймать на слове или еще одной нервозности. — Владимир Павлович, Вы нездоровы? — ловко определивший желание Андрея (это у него либо из простого желания ощутить свою высоту вновь, либо от подозрений) Велесский подключается к беседе под задумчивыми взглядами остальных членов Совета, которые, кажется, догадываются о том, что происходит попытка расколоть или добиться самораскола. Не успевает продолжить говорить Велесский, как Андрей резко взмахивает ближайшей к нему рукой, останавливая его попытки подключиться, раскрывает ладонь и поворачивает голову к нему, с вызовом приподнимая бровь и едва заметно качая головой, мол, «не вмешивайся». Затем он поднимается из кресла, останавливая остальных от этого действия, вопреки этикету, двумя поднятыми в перпендикулярное телу положение руками — доклад Владимира Павловича остается в одной из них — и направляется вдоль стола, наслаждаясь медленным стуком своих каблуков в тишине. Достигнув кресла, в котором сидит Владимир Павлович, Андрей склоняется к столу, плавным жестом опускает на него доклад, похлопывает по его обложке ладонью и, опираясь на спинку кресла, остается на месте. В зале полная тишина, и никто не понимает, к чему можно относить происходящее: последует отставка впервые с создания Государственного Совета или это просто жирный намек на недобросовестность? — Ваше Величество? — Поправьте его, и тогда я приму. Хороший доклад. — Видно по лицу Андрея, что он играет в какую-то свою игру, поступая именно так, но Владимир Павлович, выдыхающий из легких едва ли не весь воздух, на мгновение успокоенно прикрывает глаза и продолжает выдавать себя не только внимательному до всего Велесскому, но и членам Совета. — Отправите посыльным. Я буду ждать. — Будет сделано, Ваше Величество. По-товарищески похлопав его по плечу, Андрей выпрямляется и так же медленно, со вкусом уверенности и любви к себе возвращается к своему креслу, спиной чувствуя удаляющееся напряжение в лице Владимира Павловича. Даже идиоту будет заметно, как его потряхивает до сих пор, как на лбу поблескивает не стертая им испарина. Андрей делает свои выводы, и один из них — Велесский прав, за Владимиром Павловичем необходимо понаблюдать, потому что таковой реакции у верного и честного человека быть не может, ведь ему нечего скрывать и таить. А бледное, словно снег, лицо Владимира Павловича говорит о том, что он опасается раскрытия чего-то и тем самым сам себя выдает. Когда Андрей садится в кресло, то тут же кладет ладонь Велесскому на колено, сжимает несколько раз — никакой пошлости, честное слово, — и, поймав его непонимающий взгляд, одобрительно кивает. Все видят и молчат, понимая, что между ними двумя настолько тесные отношения, что многого им никогда не узнать. И аргумент о том, что члены Совета при Андрее уже больше шестнадцати лет, не сработает — почему-то, невзирая на это, Андрей доверяет Велесскому больше всех. Играет роль жизненной близости и семейности. С членами Совета Андрей в товарищеских и приятельских отношениях, а с Велесским — в любовных, и это самое правильное объяснение происходящего. Никто не смеет поднять вопроса любовного на Совете, потому что, очевидно, будет во вред говорящему, да и большинство уверены, что, как бы ни относились они к Велесскому, он делает и говорит правильно и умно. — Господа хорошие, так что же, никто не собирается мне возразить? Я с удовольствием послушаю каждого. — Ваше Величество, пред тем я хочу донести до Вас важные сведения, — Петр Степанович, председатель Комитета жандармов, привлекает к себе внимание, подаваясь вперед и тем самым позволяя себя уж наверняка заметить. — Вы отдали приказ разобраться в смерти бунтовщицы и предательницы Анны Федоровны. Также Вы испытывали неуверенность в ее смерти. Я смело заявляю, что она была убита два года назад, я ездил осматривать кладбище, место ее захоронения и удостоверился в ее смерти лично. Вместе с останками в могиле найдена брошь, которая была ей подарена матерью и числилась в описях ее приданного при приезде в Москву. Вы можете не сомневаться в том, что она мертва. — Похвально, — Андрей кивает, обращая к нему более заинтересованный взгляд. — Брошь где? — Прошу. Петр Степанович передает небольшую темно-синюю бархатную коробочку на бронзовой, потемневшей защелке через сидящих ближе к Андрею членов Совета, склоняет голову в ответ на благодарность и в ожидании замирает, пока украшение приближается к главе стола. Когда коробочка оказывается в руках Андрея, он медленно, словно боится увидеть в блеске серебра ненавидящий его женский взгляд, открывает ее с тихим щелчком замка и касается указательным пальцем броши, внимательно рассматривая ее и не понимая, почему взгляд вдруг не отрывается. — Обмана быть не может? — Нет, Ваше Величество. — Останки не трогайте, лишний раз не тревожьте душу, — вдруг предательски просевшим голосом требует Андрей. — Будет сделано, Ваше Величество, — кивает Петр Степанович. — И да, у захоронения нет ни цветов, ни писем. Она давно забыта людьми, до нее дела более нет. Вы любим были, есть и будете. Пока Андрей, проигнорировав слова, но мысленно порадовавшись, под шорох документов у кого-то из членов Совета в руках рассматривает брошь, то наклоняя, то направляя к свету, Велесский оглядывает его непонимающе, прикусывает губу, сдерживаясь от вопроса или комментария, и выдает свою чистую ревность перед членами Совета. Глупость, думает он, ревновать к покойнице. Но все равно не отводит от Андрея, вперившего взгляд в брошь, взора и вздрагивает, когда тот, повертев в руках украшение и вернув его на место, вдруг захлопывает коробочку и убирает себе во внутренний карман мундира. — Так что с войной, Совет? Мнения? Хватит кивать мне, а за моей спиной шептаться. Говорите в лицо. — Очень метко выходит, потому что Андрей, говоря, смотрит прямо на Владимира Павловича Веренцова.

***

По расслабленному взмаху руки камердинеры откланиваются и уносят всю снятую одежду в гардеробную комнату, откуда выйдут через другой ход, не тревожа говорящих. Опустившись в кресло, стоящее ближе ко входу, Андрей откидывается обнаженной спиной на подложенные подушки, запрокидывает голову к остановившемуся позади Велесскому, улыбается ему вымученно и складывает ладони на мягкие подлокотники. Ему в ответ дарят улыбку, а затем по его горячей, ровно вздымающейся груди скользят ладони, щекоча кружевами кожу. Велесский, отстранившись, расстегивает свою выбеленную рубашку до середины, засучивает отпаренные рукава и сбрасывает темно-желтую жилетку на рядом стоящий диван, ведя от удовольствия снять одежды плечами. Конечно же, его ждут, и он возвращается — прижимается ладонями к чужим обнаженным плечам, соединяет большим пальцем несколько родинок на коже и обеими пятернями принимается массировать расслабляющиеся постепенно мышцы. — Прав ты был, Алеш, Владимир Павлович что-то скрывает от нас, — Андрей склоняет голову к одному плечу, и обе ладони переходят на более открытое место, пальцы надавливают на особенно чувствительные точки, и он хмурится от короткой, но перетекающей в приятность боли. — От нас ли только? Всех членов Совета нужно наблюдать, чтобы заговора не было. Хотя никто не был столь бледен, как Владимир Павлович, а повязанные боятся друг за друга больше, чем просто за себя, — сам-то уверен, что не расколешься, а другого могут купить. — Велишь наблюдать? — Займись этим, если хочешь, я выпишу тебе разрешение утром, — Андрей кивает так, как может в этом положении, и вдыхает полные легкие летнего ночного воздуха, влетающего через распахнутое окно из сада. — Если узнаешь что-то, говори тотчас. Заговоры плетет против меня или ворует, не важно, сообщай все. Потребуется допуск к обыску или аресту, все разрешу, если доказательства будут. Велесский кивает, прикрывая на мгновение глаза, и вплетается пальцами обеих рук в его разглаженные временем, но еще кудрявые пряди. Стоя вот так, он вспоминает его мягкие, воздушные, большие кудри из молодости и улыбается от такой памяти. — Врет мне, змея подколодная. И как же ты ловко это заметил, Алеша? Я поражаюсь. Тебе бы всем этим, — Андрей неоднозначно качает ладонью, объединяя что-то, что понятно только ему, — заниматься. Толку было бы. Господь милостив, послал мне твое крепкое плечо и твои зоркие глаза на помощь. И Бог все прощает любящим душам, руки у тебя прелестны, продолжай. — Я привык подле тебя наблюдать и анализировать. А Владимир Павлович изначально не был мне симпатичен как личность, и я наблюдал усиленнее. — Он выпутывает пальцы из волос, оглаживает шею, плечи сжимает покрепче, а после складывает ладони на его крепкой груди и так застывает, облокотившись на спинку кресла. — Чем хочешь заняться? Отдохнем? — Спать пойдем. Устал я. Андрей перехватывает его ладони, целует одну и вторую, коротко улыбается какой-то своей далекой мысли, носом скользит по ближнему запястью и оставляет на грубеющей коже ласковый след губ, чувствуя себя правильно, потому что даже императору положено целовать руки любимого человека. Так и должна выглядеть семья. По крайней мере, ему так кажется. Все друг друга любят или хотя бы чтят, и никаких склок, только доверие. Среди людей, любящих приятно и спокойно жить, и ему очень хочется, чтобы это спокойствие продолжалось вечно: больше времени удается уделять вне государственных дел Велесскому, потому что Антон все меньше его тревожит и все реже приходит, занятый Арсением и их любовью. — Хорошо, я тоже рад этому, — соглашается Велесский, вслепую гладит его лицо и, пересилив себя, отстраняется, чтобы раздеться до белья. — Тебе стоит отдохнуть. И, желательно, не только просто одной ночью выспаться. — И чего ты предлагаешь? Голос звучит одновременно устало и интригующе, и Велесский обращает к Андрею более внимательный взгляд, словно стараясь прочесть желаемое, и сбрасывает рубашку на подлокотник дивана. Как только они уснут, войдут камердинеры и все уберут, развесят и выгладят при нужде. Возиться с одеждой не нужно, и за пять лет постоянной жизни во дворце он привык к этому правилу. — Уезжать из Андреевского нельзя. Его Королевское Величество Тамаша могут свергнуть в любой момент, и тебе нужно быть здесь, чтобы отдать приказ и выступить перед людьми в кратчайшие сроки. Но разве не твоими же стараниями здесь все для отдыха? Купели, стрельбища, ипподром... Ich möchte mit dir reiten. — Zweideutig, — бросает с шуточной усмешкой Андрей, прикрывая глаза. Продолжающий раздеваться, Велесский на мгновение задумывается о своих словах, цокает языком намеренно громко и решает никоим образом не комментировать сказанное Андреем. — Да, в купелях мы давно не были, а недавно как раз кончили реставрацию. Прав ты, как всегда прав. — Не получив той реакции, которая бы увела их в шутливый тон, Андрей продолжает серьезно. Когда Велесский расстегивает все пуговицы на кюлотах, Андрей поднимается, расправляет в медлительном, полным усталой мощи жесте плечи и тоже принимается раздеваться, сбрасывая на диван все до белья. Раньше вызвало бы желание. Сейчас усталость накатывает, и первые плоды есть — он сам бы не заметил подозрительности и скрытности Веренцова. Если Андрей, раздевшись, сразу уходит в постель и тушит прикроватный канделябр, то Велесский для начала исчезает за стоящей ширмой, надевает ночной мягчайший халат и у зеркала встряхивает волосы, ладонью укладывая их по своему обычаю. За ним молча наблюдают, а затем, когда он все же ложится возле, обнимают рукой за плечи и тесно жмут к себе, принося при этом только удовольствие. — О чем ты думаешь? Приоткрыв глаза, Велесский удобнее устраивается на его груди головой и пожимает плечами: — О наследниках. Ты ведь не давал тех же отваров, что пил сам, Антону? — Против особенной чувствительности в гоны? Кивнув, Велесский переплетает с ним пальцы и целует их, оставляя ладони вблизи своего лица. — Нет. Разве я похож на идиота? — Вот и славно, — снова закрывая глаза, Велесский понижает голос до едва слышного шепота. — У Антона и Арсения, должно быть, родятся прекрасные дети, будущие наследники российского престола, твои внуки... Знаю, ты думаешь про неродовитость Арсения, но теперь он носит фамилию вашего рода, ваших великих предков. — Многие заслуживают этой фамилии больше, чем он. Срывается, открывая тайное, но Велесский ни о чем не догадывается, от неудобства перекладывает ногу на его бедра под легким летним одеялом, выдыхает спокойно и отстраненно прижимается губами к его груди. Да и если бы он знал, то не хотел бы догадываться так скоро. Эффект неожиданности намного приятнее тягот ожидания, когда ты уже смирился и, пробыв с самим собой в долгом диалоге, внутренне все принял и понял. Говорить на этом заканчивают, и уже через десять минут теряется какая-либо связь с реальностью — или мысли, или сон, как выходит в моменте, но ни один не оказывается в невзгодах, которые каким-то магическим способом испаряются, стоит им запереться в опочивальне и отстраниться от иных дел, кроме бесед и близости. Еще бы — у Андрея совсем не выходит думать про козни турков, когда Велесский обнимает его пояс рукой, утыкаясь губами в грудь и проваливаясь глубоко в сон. В такие моменты хочется быть именно любящим мужчиной, рисовать уходящие картины в воображении и навсегда их там оставлять. Но и эта мысль теряется, а назавтра и вовсе забудется, ведь мысли перед сном не запоминаются, растворяются где-то среди других, видно, и прощаются до следующих ночных метаний перед тем, как полностью погрузиться в темноту.

***

5 сентября 1812 года.

Члены Государственного совета получают, вступив на службу, поместья и, пока не покидают постов, живут на их территории. Но никто не отказывается от расширения владений, постройки на государственной земле развлечений для себя, покупки крестьян и дорогих удовольствий жизни. В конце концов, они являются главными людьми империи и считают, что на этом основании имеют право жить в роскошных дворцах и использовать все привилегии, им доступные. У Веренцова, несмотря на консерватизм в суждениях, за шестнадцать лет службы поместье одно из самых роскошных в империи. Жилой дом в два этажа, который скорее походит на дворец, несколько служебных помещений, построенных в отдалении, фонтаны, часовня, конюшня с дорогими иностранными лошадьми, кареты в золоте и серебре, и это, конечно, в сравнении с Андреевским или Алексеевским дворцом — ничто. Но для члена Совета это значительное богатство. — Идите отсюда. — Владимир Павлович отмахивается от служанок, накрывших стол, и обращает взгляд к своей жене, подвязывающей ленту в волосы дочери. — Пусть этим займется фрейлина. Говорить нужно наедине. — Тотчас попрошу. — Мария Федоровна поднимается из своего кресла, выводит дочь Александру за плечи из уличной столовой, велит фрейлине заняться ее прической и, попросив старшую дочь Елену пройти с ними, возвращается к Владимиру Павловичу в столовую, садится на прежнее место и внимающе склоняет голову. — Его Величество начинает о чем-то догадываться. Вчера на Совете устроил мне проверку. Я же помню его еще зеленым, а теперь он меня отчитывает, будто мальчика. Да я трон ему держал первые несколько лет, пока он не мог нагуляться после смерти отца! Пока он не мог нагуляться, я, можно считать, Россию укачивал на руках! — Не говори так, услышат, и тем более в опалу попадешь! Даст Бог, не раскроется ничего, сохранит тебя. У тебя всегда все аккуратно. Ты перестань, перестань на какое-то время, а затем снова продолжишь, дай Бог, уляжется все. Да и с чего бы Его Величеству тебя подозревать? — Да ему на ушко кто-то шепчет, стучит на меня, — Владимир Павлович хмурится, с грохотом чайной тарелки ставит чашку и качает головой. — Я даже знаю, кто это делает. Трудно не понять. Его Сиятельству Велесскому я очень не нравлюсь, а ты его власть сама знаешь — попросит он Его Величество о чем-нибудь, так тут же все случится, все сбудется, во все его слова вера непоколебимая есть! Гадкий выскочка, я свое место трудами еще при отце Его Величества выбивал, карабкался по совести, а этому нахалу удалось взять и оказаться настолько высоко так просто! Верно говорят, легче с императором спать, чем ему прислуживать по совести. — Будь тише, услышат, так все расскажут кому-нибудь из императорского штаба, что тогда? Тогда точно поверят в твою вину, а сейчас нужно залечь, побыть потише, внимания не привлекать! — Да если под меня носом роет Его Сиятельство, то до будущего года меня снимут, как же ты не поймешь! Тем более не могу ж я все редактированные доклады изъять из архивов, исправить ничего не могу, понимаешь? На меня и рыть глубоко не придется, само к солнцу выберется. Нужен же я был Его Сиятельству, ничего ж такого не делал! Да и что его могло побудить? У него на руках верные документы, все по правильной статистике. Но тут Владимир Павлович белеет, и Мария Федоровна вскакивает, чтобы подать воды с другого края стола или начать его обмахивать, но от хлопка ладони по столу садится в кресло и застывает, смотря за тем, как во взгляде ее мужа злость меняется на какое-то сдержанное понимание близкой опасности. — А вдруг Его Сиятельство стал сравнивать доклады после заседаний? — озвучив свою мысль, Владимир Павлович становится еще белее. — Или Его Величество стал с ним обсуждать их, и Его Сиятельство заметил различия? И так заметил? Знал я, знал, что нужно было правду писать, что вычислят легко! Конечно же, Его Сиятельство может иметь доступ к докладам, которые мы передаем Его Величеству, конечно же... Или он сверяет архивы... Почему, почему одному глаза застилает от войны и любви, а другому — нет? Почему?! Помолчав и не встретив ответной реплики от краснеющей щеками и лбом от страха Марии Федоровны, он продолжает, с каждым мгновением белея еще сильнее: — Или, Маша... Или Его Сиятельство получает статистику из моих докладов из других источников и видит лживость? А если Андрей Владимирович или Петр Иванович пишут ему правильную статистику, а Его Сиятельство хочет, чтобы Его Величество сам пришел к этому умозаключению и разоблачил меня? Ведь он бы приказал меня арестовать в зале, если бы знал, в чем дело! Значит, нужно затаиться, притвориться больным или поехать к полкам на юге, пока не поздно! Не станет же он арестовывать меня во время войны... А он ее обязательно начнет, когда турки... Нет, нельзя тебе говорить, но знай, что я выйду сухим. У меня уже имеется план, я все придумал! Только бы Господь был милостив ко мне...