Витсена

10 сентября 1812 года.

С позднего утра возле Андреевского дворца, прямиком у лестницы к парадным дверям, стоят кареты из разных составов и с различными вензелями, только и отличающие их друг от друга. После войны Андрей всегда требует обнаружить среди военных самых смелых, самых отважных, собрать их на встречу с ним и после его решений повысить всех до тех рангов, которые он доверит им собственными словами. И законченная война с Турцией и Княжеством Румынским предполагает эту же процедуру, пусть и планируется продолжение боев за оккупированные территории. Традициям не хочется изменять, да и новые лица среди командования не помешают уж наверняка. Андрей встречается с сотней прибывших военных в Тронном зале, собрав вокруг себя ближайших людей и велев накрывать столы для масштабного обеда в столовых комнатах. Каждого он приветствует ласковым кивком государя-отца, позволяет преподносить себе подарки — к примеру, турецкие сабли, знамена или ордена убитых турецких военных, особенно высокого положения, — и выслушивает историю каждого вне зависимости от ее длительности и скучности. Кто-то ведует ему про переброшенную обратно врагам самодельную взрывчатку, кому-то хочется поделиться своим боем с тремя турками разом, некоторые рассказывают предложенные ими в боях тактики, которые оказались впоследствии верными, и сетуют на силы вражеских войск, притом восхваляя российскую армию, ведущую войну за настоящую свободу и справедливость. Возле трона, на котором Андрей встречает военнослужащих, стоят в парадных одеждах Велесский, с которым он изредка советуется и которого допускает до того, чтобы он опустился на подлокотник трона, Антон, держащий под руку внимательного ко всему Арсения в красивых, светлых одеждах и улыбающийся происходящему процессу, прибывший из своего поместья Вернандский и Андрей Иванович Статский, председатель Армейского комитета, получивший задание среди всех подыскивать кандидатуры с нераскрытым потенциалом. За несколько часов рассказано столько историй, что, честно говоря, все они уже путаются в головах и сливаются воедино с другими, но майор Евгений Владимирович Прокофьев быстро завладевает вниманием не только своих товарищей по службе, но и Андрея, не выдающего повышений в должности уже на протяжении получаса — ему, очевидно, становится уже скучно. С очевидной заинтересованностью Евгений Владимирович рассказывает про турецкого полководца, которому лично снял голову с плеч в честном бою, про вывоз мирных жителей из деревенек, которые те не хотели покидать, несмотря на подходящих турок, про храбрость своего друга, погибшего под копытами лошади, про тяжесть боев, которые становились легче, если в них думать про славу империи и императора. И все это под восхваления Андрея и его ума, конечно же. — Приятно это слышать, Ваше Превосходительство, — с полуулыбкой кивает Андрей, но Евгений Владимирович, вероятно, хочет его оправить в обращении, но не успевает. — Моим приказом будете повышены до генерал-майора. Его Сиятельство Андрей Иванович после приема и обеда обсудит с Вами Вашу дальнейшую службу на благо империи. А пока, — он неторопливо поднимается с трона, оправляет праздничную мантию и спускается вниз, с возвышающейся над полом надстройки, — мне было бы любопытно послушать Ваши военные истории. Наверняка всем, здесь присутствующим, хочется того же. Пройдемте же все в зал для собраний. Очень, очень приятно будет продолжить эту беседу. — Ваше Величество, благодарю Вас за Вашу милость! Испугавшись своей смелости на мгновение, но не отступив, Евгений Владимирович просит его руку, преклоняется пред ним и целует несколько раз его пальцы, укрытые перчаткой и кольцами, в благодарном жесте, закрывая глаза. Не каждый ведь день случается встреча с императором и не каждый день его личным приказом можно получить повышение, тем более такое серьезное. А военному, считающему делом своей жизни спасение империи и императора, сейчас должно быть именно прелестно — такие люди глазами обожают, сердцем любят императоров и готовы им вечно служить, соглашаясь на все без разбору. — Ваше Превосходительство, я рад, что мои милости взывают в Вас лишь светлые чувства. — Ваши милости — единственное счастье для меня! — Я восхищен тем, как преданны Вы империи, и сгораю от нетерпения послушать Ваши истории. Идемте же все.

***

Во время перехода всех в зал для собраний, где, в отличие от Тронного, есть диванчики поменьше, диваны побольше, кресла и высокие столы для бокалов шампанского, которое батлеры тут же начинают разносить, Андрей удаляется на десяток минут, чтобы для удобства и здоровья плеч с него сняли тяжелую мантию, и, стоя перед зеркалом, ловит на себе почему-то нечитаемый взгляд Велесского, вошедшего за ним в комнату. Он молчит, глядит стеклянно, держит руки собранными на груди и о чем-то думает, пропадая из реальности. Вероятно, от невнимательности к нему и внимательности к историям военных Андрей этого не замечает в Тронном зале, а Велесский там пропускает большинство рассказов и восхвалений. — Что с тобой? Произошло что-то? Или о Владимире Павловиче появились вести? — Мне нездоровится, — не думая, произносит Велесский и отводит взгляд. — Отпустишь к отдыху? Боюсь, не вынесу всех этих историй и уж тем более праздничного обеда. Лучше не буду срывать праздное настроение и останусь. Камердинер никоим образом не реагирует на их разговор (даже бровь у него не дергается, так уж он натренирован к этому), отстегивает мантию от парадного мундира Андрея, поправляет ему воротник, затем волосы и почти бесшумно удаляется с двумя гардеробщиками, чтобы отнести мантию на ее постоянное место в комнатах для одежд. — Вызови лейб-медика. — Оборачиваясь и подходя ближе, Андрей кладет ладонь ему на щеку, оглаживает большим пальцем его нижнюю губу и улыбается тревожно-удовлетворенно — с одной стороны ему нравится происходящее, а с другой он не может не волноваться за его здоровье. — Обязательно вызови, быть может, дождь скоро начнется. Я приду к тебе позже, когда все закончится. Только не нужно геройствовать, Alexis, ты слышишь? Пойди и ляг, если дурно. Нет срочных дел. Будь добр отдохнуть. — Благодарю, — тяжело-отстраненно выдыхает Велесский, кивает ему и, совершенно никак не отреагировав на привычную и приятную ласку, уходит из комнаты быстрыми, отрывистыми шагами человека, от чего-то убегающего. Дверь за ним закрывают швейцары необычно тихо, словно укрывают от чего-то, и Андрей хмурится непонимающе, приближается к незашторенному окну, распахивает ставни легким движением после того, как снимает защелки, и осматривает совершенно ясное, чистое небо, на котором он, честно говоря, не видит ни одного облачка. Возможно, туча только идет на Москву и небо затянется совсем скоро. Или, что тоже вероятно, Велесскому нехорошо от стольких историй про войну, ведь он также проходил ее и ударился в воспоминания там, в Тронном зале. Впрочем, нельзя заставлять ждать людей, да и к историям хочется возвратиться — Андрей выходит, попадает в окружение прислуги и идет в зал для собраний.

***

Перед тем как удалиться в опочивальню и исчезнуть за чтением какой-нибудь научной иностранной книги, Велесский встречается со своим адъютантом Феликсом Королевым у себя в кабинете. Да, его тревожит то, что происходит сейчас внутри него, но он в первую очередь является главным государственным советником и обязан выполнять свой долг, невзирая ни на что. И он это сделает, что бы ни происходило вокруг и внутри. — Ваше Сиятельство, доброго дня. Вы отпустили меня на сегодня, разве не проходит смотр военных? — Проходит, но я отказался от продолжения, — Велесский хмыкает, испытывая недовольство от одного упоминания этого торжества, и кивает на кресло по другую сторону стола, за которым сам располагается в напряженной позе. — Садись. У меня есть к тебе серьезное поручение. — Я слушаю Вас, конечно, я готов на все, Ваше Сиятельство. — Разберись, с чем связан Его Сиятельство Владимир Павлович Веренцов. Не торопись, учти все, будь уверен в своей версии на сотню процентов и пошли ко мне результат тайной почтой, без объявлений, без особенных печатей. Учти, это дело государственной важности, и у тебя нет права на ошибку. Никакого права на ошибку, Феликс. — А будет допуск от Его Величества? — заметно взволнованно уточняет Феликс Дмитриевич, севший напротив Велесского и собравший ладони на своих острых, обтянутых формой красного цвета коленях. — Допуск будет, но не от Его Величества. Я выпишу тебе его. Окинув взглядом нерешительного, но готового на все в дальнейшем после объяснений Феликса, Велесский раскатывает перед собой чистый лист бумаги, обмакивает кончик пера в чернильницу с драгоценными камнями на внешней стороне и начинает писать своим аккуратно-размашистым почерком допуск. На него смотрят внимательные темные глаза, но это безразлично — Велесский привык, что Феликс им истинно восхищается и согласен на любое дело под его руководством и ради его похвалы. Все хотят быть таким, как он, не зная, как это ужасно. Велесский не хочет быть собой. — С ним меня допустят ко всем действиям? — Мое имя — первое, что проверяющие увидят на этом допуске. Конечно же, ты не будешь ограничен. — Закончив основной текст, Велесский расписывается внизу ровными буквами, затем ставит государственную печать и еще раз для проверки пробегается по строкам своим усталым взором. — Проблем не будет. Как разберешься, так сразу попросишь аудиенции, я приму тебя. Auch nachts. На расходы я также выпишу и отправлю тебе чеки, их трать в любых количествах. Ничего не жалей, Феликс, ты уяснил? Когда допуск проверен, Феликс Дмитриевич несколько раз ошарашенно, с удовольствием кивает, сует его во внутренний карман мундира после опущения в кожаный чехол, поднимается под пронзительным взглядом и, откланявшись и пожелав для чего-то доброго вечера, покидает кабинет юношескими прыгучими шагами. Он чувствует, что ему, в целом, не сильно рады сегодня из-за общего настроя, и не намерен оставаться здесь ни на одну лишнюю минуту, чтобы не приносить большего недовольства, а допуск так сильно греет грудь, что ему хочется не выйти из кабинета и коридора, а вылететь на крыльях государственного дела и поделиться со своей родительницей тем, что ему наконец-то доверяют подобную важную работу. И пускай это работа против члена Совета. Если Велесский дает такое задание, значит у Феликса есть карт-бланш.

***

Уже ближе к шести часам вечера Андрей прощается со всеми приглашенными, заканчивает с утверждением приказов по повышению рангов, все подписывает, с полчаса говорит с Антоном на открытом балконе, обсуждая еще не созданную, но готовящуюся Всероссийскую Университетскую Комиссию, и смеется вместе с ним от того, как Евгений Владимирович, козыряя, намеренно показываясь, привлекая все внимание, седлая черную лошадь с новым седлом и заплетенной лентой гривой, поднимает ее в свечку перед становлением в очередь на выезд с территории Андреевского дворца. Только затем, закончив с Антоном и проводив глазами лошадей с военными гостями, Андрей направляется в спальню под разговор с генерал-адъютантом. Тот, естественно, даже не намерен идти с ним до дверей опочивальни и прощается поклоном еще на лестнице, уходя во двор. Голова приятно побаливает от нескончаемого потока историй военной жизни и выпитого за те часы вина, и, в общем, ощущения ото дня остаются истинно приятные, хоть и не такие необычные, как раньше. Быть может, он и выделит этот день своей жизни в будущем, но сейчас не находит в нем ничего поразительного и, поднимаясь по лестнице в окружении своих камердинера и камер-казаков, думает только о том, что стоит окончательно разобраться с этой Всероссийской Университетской Комиссией, которой загорается Антон пуще него. Швейцары молча кланяются ему, открывая пред ним двери, и Андрей, вошедший в опочивальню только с камердинером, осматривает сидящего в кресле с книгой Велесского и проходит к зеркалу, где с него быстрыми выученными движениями снимают парадный мундир и подмундирный жилет. В полной тишине. Затем камердинер удаляется в гардеробную, чтобы возвратиться по требованию и выполнить его, а при желании уйдет через другую дверь, не тревожа. — Как твое здоровье, Alexis? — Даст Бог, жить буду. — Лейб-медик так и сказал? — Настроение у Андрея приподнятое, и он вворачивает шутку, оставаясь у зеркала и распуская завязки на рубашке. — Я не вызывал. Мне без надобности. — Что, стало легче? Обернувшись, Андрей закатывает рукава рубашки, закрепляет их в этом положении скрытыми пуговицами и окидывает Велесского уже настороженным взглядом, соображая, что такого могло произойти, чтобы отбить у Велесского настроение на беседы с ним и создать у него на лице такую тоску, словно он берет ее у всего мира и соединяет в одном себе. На вопрос тот только кивает, не отрываясь от книги, и Андрей в недовольном жесте собирает брови на переносице, склоняя голову к плечу. Такое отношение ему не по нраву, он складывает руки на груди и сжимает губы от недовольства тем, что такой хороший день не закончится еще более прекрасным вечером. — Что с тобой? Стоит Андрею приблизиться и в заботливом жесте положить ладонь ему на лоб, Велесский — наконец-то! — поднимает на него вопрошающий взгляд и, опустив раскрытую книгу страницами на свои колени, перехватывает его запястье в предупреждающем жесте. Они молча смотрят друг на друга: Андрей — непонимающе, заинтересованно, требовательно, недовольно, а Велесский — прохладно, обеспокоенно, устало и тоскливо. — Я не болен, перестань, — почти со смехом (нервным) произносит Велесский, отодвигая его руку от себя, поднимая с колен книгу и начиная делать вид, будто он очень занят чтением. — Как твой обед, перетекающий в ужин? Haben dir die Geschichten gefallen? Hat dieser Beta besonders gute Geschichten? — Ты?.. В который раз можно убедиться, что в семейных моментах у Андрея иногда не находится слов, чтобы передать свои ощущения в полной мере и чтобы не приукрасить настоящую ситуацию. И сейчас он обрывает свою реплику на половине слова, смотря Велесскому в глаза. Но в ответ не смотрят, руки его убирают и делают вид занятого человека. — Господь Бог, да ты о чем думаешь? Was willst du damit sagen? Взгляд Андрея меняется, становится горящим от трепета и незнания, куда направить свою мысль. Взять и откинуть нельзя: близкого человека это тревожит. Но и сопоставить день и эту зародившуюся мысль получается с едва заметным успехом, если говорить честно и откровенно. Андрею хочется вырвать — как позвоночник вырывают у врагов — эту мысль и это чувство из чужой головы, закрыть, объясниться, проговориться, открыться, но не получается ничего из желаемого, и он осматривает лицо Велесского, проникая через глаза в разум, все-таки не зря зеркало души. Помедлив, он кладет одну ладонь Велесскому на щеку, оглаживает едва ощутимую щетину на подбородке и щурит один глаз, будто смотрит не на своего любовника, а на преступника, пойманного с поличным. Десяток секунд Велесский не реагирует, но потом захлопывает громко книгу, сталкивает ее с колен и поднимается, не убирая от себя наконец чужих рук. Андрей не пятится, не пытается устоять, а продолжает стоять, смотря сверху вниз на него. — Я знаю, я обещал тебе, мы говорили об этом, — хмыкает Велесский, но руку его не убирает от себя и взора не прячет, весь открытый и спокойный внешне, как полагает ему. — Никаких этих женских-омежьих штучек, а-ля «мне не нравится, как твой взгляд задерживается на других дамах, поэтому ты будешь вымаливать прощения передо мной на коленях», я помню свои обещания, я их держу. Но извини, что я все-таки человек и что я все-таки, к твоему счастью или сожалению, испытываю самые разные чувства. Мне бывает больно, просто по-человечески неприятно или наоборот, до этих безумных слез хорошо, и тяжело делать вид, словно ничего не происходит. Тебе и с этими попытками все равно быстро станет понятно все. И лгать тебе я тоже не имею возможностей. Ни человеческих, ни государственных. Никаких. Оттого что все для тебя: и я, и моя жизнь, и мое счастье. Все. Замерев, Андрей слушает, внимает и дает выговориться, не вставляя своих комментариев, хотя их достаточно в размышлениях. И Велесский использует эту возможность и говорит дальше, не уводя стесненного взора в сторону, говорит-говорит-говорит... Выдает так, что потом, вероятнее всего, будет жалеть. — Я не могу тебя попрекать, не имею никакого на то права. Тебе нужна поддержка, я знаю, ведь ты император, на тебе держится целая Россия, и дело это сложное, неблагодарное, требующее жертв. Я не посмею никогда просить тебя о милостивом снисхождении, я беру на себя все риски и требования, которых требует твое положение. Я смирился со многим, я согласен жертвовать и отказываться, но у всего когда-то наступает конец. И у моего этого жертвенного смирения тоже. Сил нет никаких, понимаешь? У меня не осталось никаких сил, никаких совсем, Андрей. Семь лет метался между тобой и службой, стоило тебе позвать меня, вернее пса сторожевого, тебе так тоже видится? Терпел твои вальсы и выезды с Анной Федоровной, потому что знал — это то, что необходимо для твоего авторитета, для твоего статуса. Мне гадко от того, что тебе приходится слушать все это, но ты сам спросил меня. И мне также гадко и от себя, но... Если не хочешь слышать эти нелестные речи, так возьми и прогони меня. Ты можешь возразить мне, вспомнить про все твое материальное внимание, про мои редкие просьбы, и я тебе отвечу, как в тех французских романчиках, которые тебе так не нравятся, — да я бы променял все: и Алексеевский, и всех лошадей, и всех этих вычурных псов, и кареты из золота, и украшения с камнями, которые стоят как десяток домов в столице — на что-то далекое, глубокое... Мне этого не хватает, и я знаю, что меня на эти слова провоцирует. Но я при этом же знаю, что это лишь общая усталость так меня доводит, что дело только во мне. Велесский замолкает, обжигая взглядом, и Андрей скорее автоматически гладит его щеку, отвлекает себя и его заодно, не спешит говорить что-то в ответ и просто наблюдает, копаясь в собственных мыслях. Все это неожиданно, потому что он привык к рациональному и спокойному Велесскому, который не высказывает особенных претензий, спорит по действительно важным поводам и остается тихой гаванью, в которую можно вернуться, если корабль вдруг бьется о волны чересчур сильно. Вдруг оказывается, что гавань не такая уж и спокойная, и это падает обухом на голову, хотя нет в природе ни одной полностью спокойной гавани. И, кажется, Андрей знает, почему этот так называемый эмоциональный всплеск случается именно сегодня, именно сейчас. Простая внезапная необоснованная ревность вызывает воспоминания, а от них пляшут мысли. Этот самый спокойный, наиумнейший человек, которому нет равных, ревнует его к какому-то едва знакомому военному, прибывшему в Андреевский в первый и последний раз. Как это может быть? А сверху осознание, что Велесского можно потерять, если он не сможет всего этого больше выносить, режет без ножа, проникает куда-то глубже, чем под кожу, тревожит сердце, дергает душу и вырывает ее, отбрасывая и вызывая какое-то бешеное желание защитить. Только вот вопрос, от кого? От себя? От того, что они оба строят и не смогут потерять? От чего защищать-то? Тут без ножниц, видимо, не разобраться... Только резать по живому. В нем пробуждается стремление перекрыть отрицательные эмоции, чем-то сломить их, поставить щит и принять любой силы удар на себя, но с мыслями так не получается. Разрешенный внешний спор не обещает разрешение внутреннего, и Андрей, закрыв глаза на десяток секунд, собирает разбросанные слова по голове, словно после взрывчатки. — Willst du mich verlassen? Велесский качает головой — и уводит взгляд в пол, вероятно, скрывая излишнюю эмоциональность от обстановки, от сказанных и услышанных слов. — Нет, Андрей, не хочу. Я знаю, тебе тяжело, особенно сейчас, и я не в праве взваливать на тебя свои желания, ведь они только мои, ведь за них только я один ответственен. Я чувствую себя нужным, счастливым, самым любимым и любящим мужчиной, но все равно ноет с каждым днем все больше, и я не понимаю, как это прекратить и что с этим делать. Мне тридцать четыре года, тридцать четыре года, Andreas, а я не могу разрешить такой глупости, как свои чувства, и продолжаю ждать того, чего никогда не дождусь. Жертвы истории? Как влюбленные французские революционеры, которые любили друг друга до безумия, но не меньше любили свободу и поэтому шли на казнь вместе? — Ты верил мне тринадцать лет, поверь и сейчас — все обязательно изменится. Я возьму все то, что нес и несешь на своих плечах ты эти почти тринадцать лет, и тебе больше не придется задыхаться от тяжести. Но что-то разрешит только Господь, и над его решением я не властен, это ты обязан понимать. — Что ты хочешь сделать? Андрей отрицательно качает головой, мол, «я ничего тебе сейчас не скажу», и спускает ладонь со щеки ему на плечо, хотя видит, что за ее движением тянутся. Неуместно, лучше не стоит, не время — уже раздражают эти мысли, и он нагибается, чтобы видеть укрываемое наклоном головы лицо. Плачет. Плачет так, как не должен плакать истинно счастливый человек. Конечно же, и до того Андрей видел его в слезах, но теперь это иначе — Велесский плачет, потому что устал держать в себе все эти мучительные мысли и корит себя за ответственность, переложенную с этого момента на Андрея. Этот самый рациональный, самый спокойный, самый умный и самый решительный человек плачет, стоя перед ним, и скрывает эти слезы наклоном головы. И, наверное, плакал до прихода Андрея один в спальне. В спальнях не принято плакать, если есть любимый человек, — можно только от счастья. Но это, конечно, не их нынешний вариант. Как же все это неправильно, стыдно, некрасиво и удивительно знаменательно. Только факелов и сабель не хватает для большей трагичности, чтобы оформлять в длительный роман, чтобы потом преподаватели стали оценивать этот момент как самый важный в укреплении мысли Андрея о венчании и чтобы актеры ставили раз за разом спектакли по этому роману под музыку оркестра. — Перестань, пожалуйста, — начинает шепотом, как будто бы боится напрячь или напугать, и тут же поправляется. — Я не могу смотреть, сердце рвется, Алеша, Алешенька. — Так уже лучше, думает Андрей, опуская на его щеки, ставшие едва-едва алыми, ладони, и начинает стирать редкие, но такие эмоционально наполненные слезы. — Я люблю тебя и одновременно с этим уничтожаю, это неверно, так не делается, так нельзя. Как я должен тебе помочь сейчас? Чего ты ждешь от меня? Велесский молчит, поведя плечами в непонимающем жесте, и обхватывает рукой его пояс, чтобы не отшагнуть назад и не потерять равновесия от той нервозности, которая сейчас, откровенно говоря, пропитывает его насквозь. Ему самому непонятно, чего он хочет, но для принятия решения хватает и десятка секунд, и он говорит: — Обними меня, прошу. Возражать даже нечему, говорить не о чем, и Андрей стирает с его щек влажные полосы, в совсем интимном жесте целует его висок и обнимает, подтягивая к себе так, будто ему хочется навсегда остаться вот в таком положении. Тепло кожи под одеждой греет, и он бесшумно запрокидывает голову, чтобы не выдать своих чувственных скупых слез, пока Велесский упирается лбом в его плечо и стискивает пятерней кружева, закрывающие пуговицы на его рубашке. Стоя так и не думая о том, что Андрей точно так же плачет, Велесский перебирает пальцами кружева в желании себя отвлечь и старается ничем не напоминать о своих слезах: ему они кажутся стыдными. Им предстоят очередные трудности, которые сплотят только сильнее, ведь тыл должен быть крепок и проверен. Но пока они в опочивальне, никакие внешние трудности не имеют значения. Хочется остановить жизненный бег и посвятить всю ночь беспорядочным успокаивающим поцелуям по лицу и плечам, которые совершенно легко не перейдут ни во что большее. Всю ночь, безразлично отказавшись ото сна, хочется разубеждать и объяснять не только словами, но и касаниями все свои чувства. Чтобы верил, чтобы знал, чтобы понимал: никого лучше нет и никто, кроме него, Андрею не нужен. Боль поутихнет, эмоции поулягутся, а Андрей останется со спешащими в будущее мыслями и будет себя торопить. Он будет так себя торопить, как никогда прежде: страшно не успеть.

***

13 сентября 1812 года.

Наутро после этого разговора они уезжают в Алексеевский дворец и проводят там дни, свободные от заседаний и основной массы работы. Андрей ото всех собраний отказывается, ничего никому не объясняя, а Велесский просто не отвечает на письма членов Совета или Кабинета реформаторов. Все письма для Андрея, особенно срочные, направляются в Алексеевский дворец. Антону и Арсению запрещают, несмотря на все протесты, покидать Андреевский, а попытки поговорить и выяснить причины Андрей отсекает — разворачивает, даже не показавшись Антону, их каретный состав от Алексеевского. Из-за этого Антон считает, что очень виноват в чем-то, крутит их последний разговор на балконе в голове и ничего не понимает. Из придворных и слуг никто ничего не знает. Весть о свержении короля Княжества Румынского застает Андрея и Велесского во время фехтования, которым они часто балуются здесь, отдыхая. Приходится тут же выезжать к Государственному совету, чтобы отдать долгожданный приказ и распорядиться о дальнейших действиях. Тотчас из Андреевского выезжает Антон, получивший то же известие, и их каретные составы пересекаются на подъезде к зданию Государственного совета. Всадники состава цесаревича останавливаются, кланяются вместе со всем обслуживающим персоналом императорскому составу и, дождавшись, пока тот проедет в ворота первым, продолжают движение. У лестницы и входа Андрей не ждет его, с блеском глаз и улыбкой подает руку Велесскому, выпрыгивающему из кареты, и очень скоро скрывается за величественными дубовыми дверьми, распахнутыми швейцарами, которые от распространяющейся новости улыбаются пуще обычного. — Мы объявляем Турции войну, — только войдя в зал, где заседают члены Совета, произносит Андрей и окидывает внимательным взором всех тотчас поднявшихся со своих мест. — Возражения? Он опускается в свое кресло, отмахивается от протянутой ему стопки докладов — ее забирает Велесский и складывает на край стола, равняя по бокам, — и потирает руки в нетерпении. Ему ужасно хочется отомстить турецкому султану за потери, за стертые города и деревни, поэтому война в наступлении вызывает в нем только величественную страсть к победе. Смерти солдат волнуют, но куда уж там, когда столько мирных жителей, не покинувших свои города, угнаны в плен и, вероятно, убиты, а при лучшем раскладе замучены? Солдаты служат и знают, что могут погибнуть или остаться калеками, мирные жители же строят свои дома, растят детей и ни на кого не нападают. Воевать с ними — показывать ничтожность армии. Именно поэтому Андрей, возвратив земли, не пойдет на ослабшие от увода войск в Княжество Румынское города и поселения Турции. — Что с Его Королевским Величеством? Убит? — Неизвестно, Ваше Величество, — искренне сокрушается канцлер Комитета Связи Иван Иванович Светлов. — Говорят, обезглавлен в своем же дворце, но все подобные сведения можно воспринимать лишь как слухи. Но факт есть — Княжество Румынское остается без короля. Его семья вывезена на север княжества, туда турецкие войска еще не дошли, но, я уверен, они хотят лишить жизни и всех его родственников. Турецкий султан не захочет ставить туда наместника и станет управлять сам. — Есть вариант спасительной операции семьи? Вывезем их, затем разрушим господство Турции, и пускай возвращаются править. Это будет очень выгодный для нас союз, Россию будут считать благородной и могущественной, раз мы смогли простить врага и дать ему жизнь. А султан — главная угроза, ради уничтожения которой мы можем объединиться. Не думаю, что ориентированные на Европу румыны захотят жить по турецкому образцу, а мы поддержим это желание. — Ваше Величество, я попробую узнать об этом и пошлю Вам письмо с результатом сразу же. — Сделайте это быстро, чтобы мы не опоздали. — Андрей окидывает взглядом молчаливого и безэмоционального сегодня Владимира Павловича Веренцова, хмыкает понимающе-неприязненно, берется за перо и чистую бумагу и начинает писать об объявлении войны против Турции, чтобы писари могли скопировать его заявление и распространить по империи через газеты, журналы и новостные доски. — Петр Иванович, пойдите и направьте срочного посла на юг, чтобы войска начинали движение на захваченные территории. Пленных брать, будем их обменивать, когда султан издохнет, как жалкий пес, и передаст власть. В освобожденные города возвращать Региональные комитеты, чтобы они тут же писали прошения ко мне для отстройки. Все это моим приказом. Разом одним. — Будет сделано, Ваше Величество, честь для меня. Ларенцов, оставляя на столе все свои бумаги, спешно покидает зал, важно нахлобучивая треуголку с белоснежным пером на голову. Главенство Армейского комитета фактически за Веренцовым, но Андрей более не выделяет его и дает важные поручения Петру Ивановичу, к которому в свете последних событий больше доверия. С Ларенцовым в дверях сталкивается Антон, который сразу же извиняется, склоняет голову в приветствии и, выпустив Петра Ивановича из зала, оказывается внутри. Глаза у него светлые, немного испуганные возможной реакцией Андрея на себя, но загорающиеся от ощущения чего-то знаменательного, долгожданного и славного. — Ваше Величество, Его Сиятельство отправлен поднимать войска? — Именно так. — Андрей указывает ему на кресло, стоящее чуть позади того, на котором сидит он сам. — Его Высочество Арсений Сергеевич? — Видно, как непривычно это словосочетание на языке и как Андрей это в себе тушит. — В Андреевском. — Пускай так. Невзирая на привычку, Антон подходит к креслу, хлопает в ладони несколько раз и указывает вошедшим швейцарам на него. — Перенесите к столу. — За этим молча наблюдает Андрей, переводя взгляд с нерешительных швейцаров на возмужавшего Антона и обратно. — Приказ цесаревича. Извинительно откланявшись в пол, швейцары легко переносят кресло и ставят его по правую сторону от главы стола, где расположены кресла Андрея и Велесского. — Благодарю, идите. — Антон опирается на спинку кресла локтями, осматривает удивленных членов Совета, провожает спины уходящих швейцаров и, почувствовав взгляд Велесского на себе, обращается к нему: — Алексей Александрович, Вы уже предлагали свой вариант дипломатических переговоров? Мне кажется, нам был бы выгоден союз с Княжеством Польским и Англией ради свержения султана. Тем более, вся грязная работа ляжет на взятых под шефство трех сильных государств румынов. Нам не стоит забывать, что турецкий султан обещал гнать на убой всех ради победы, и мы сейчас крупно рискуем. Нужно поддержать борьбу с Турцией с двух положений. Военного и политического. — Опасаетесь, что эти побитые турки смогут отстоять города? На какой же силе? — Ваше Сиятельство, им порубят головы на Родине, если они возвратятся к султану с проигрышем. Нам нужно поддержать династию свергнутого короля Румынии, иначе Турция под угрозой поведет румынов воевать против России, как только завоюет их. Султан будет вести войны, пока не лишится своей головы. Ваше Величество, Вы поддержите? Андрей оборачивается к все еще стоящему Антону, с иронией приподнимает бровь, мол, «благодарю, что считаешься, а не просто перехватываешь заседание под свое руководство, мой маленький наследник», и ухмыляется так, будто этот вопрос вызывает в нем с десяток чувств, но ни одно не может полностью раскрыться от их переизбытка. — К завтрашнему дню изложите свой план на бумаге, соберете подписи согласия от членов Совета, и я вынесу вердикт. Так просто бросаться нельзя, Вы, Ваше Высочество, Антон Андреевич, должны меня убедить в том, что этот план выгоден России и не понесет за собой смертельных последствий. — Отвернувшись, Андрей ставит печать на документе, объявляющем войну, и отодвигает его в сторону Велесского, как бы намекая пробежаться и поддержать своей подписью. — Для этого посетите собрание Финансового комитета, поговорите с Иваном Ивановичем и свяжитесь с Комитетом связи. Константин Данилович может проконсультировать Вас по поводу дипломатических отношений и ранних договоров, чтобы не случилось нарушений. У вас есть день — его будет вполне достаточно. Понятно? Слишком строго и требовательно, на самом деле. За сутки невозможно продумать такой грандиозный дипломатический ход, узнав десятки мнений на этот счет, особенно учитывая то, что Андрею нельзя принести краткое содержание плана. Все должно быть расписано и объяснено, если уж Антон берется за это дело. В конце концов, не зря Антон с семи лет обучается всевозможным дисциплинам — пора сдать главный экзамен. Если времени недостаточно, можно привлечь людей из огромного штаба, который, в общем, и собран для помощи. Да и его адъютант наверняка с удовольствием отвезет с утра документ для подписей членов Совета, ведь не ездить же за этим самому Антону. — Будет сделано, Ваше Величество, если Вы хотите испытать меня. — Посмотрю, как ты справишься. Антон выглядит решительно, звучит вполне осознанно, предлагает возможный план, который, если честно, раскручивается из одного его продолжительного разговора с Велесским, и Андрею нравится его огорошить, чтобы услышать мелькнувшее в голосе сомнение и получить долгожданный ответ. Для Антона трудностей быть не должно, раз он считает себя в первую очередь полноправным цесаревичем и государственным деятелем, а во вторую — мужчиной, альфой. Сказал — значит пускай делает. Это хорошая черта, и Андрей привьет ему ее даже при сопротивлении.

***

— Поезжай в Андреевский с Антоном. — После нескольких часов заседания спустившись вниз, к каретным составам, Андрей ласково осматривает Велесского, улыбается ему устало-любяще (после нескольких дней наедине его возвращает в то состояние эйфории, какое случалось у него прежде из-за приездов Велесского со службы в Андреевский), сжимает его ладонь в своей и направляет к основной карете состава цесаревича. — У меня есть одно дело. Не хочу утруждать тебя лишними поездками. Поезжай, я буду позже. — Точно не нуждаешься в моей помощи? — Не беспокойся, я не сахарный, Alexis, — с шуткой в голосе произносит Андрей. — Это дело скучное, поезжай. И с Антоном в дороге про план поговорите как раз. Пока Антон дает своему адъютанту приказания на счет докладов Финансового комитета, Группы послов и Комитета связи, которые нужно доставить во дворец сразу, как только их закончат, Андрей провожает Велесского до главной кареты состава цесаревича с точно такими же, как и у него самого, вензелями и подает руку, помогая взойти по ступеням. Они еще перекидываются парой слов, а затем Андрей покидает его и направляется к Антону, мысленно шутя над собой же из-за такой излишней таинственности. Почему-то таковым ему сегодня хочется быть, а он себе в подобном никогда не отказывает. Заметив его, Антон бегло заканчивает разговор с адъютантом, обещает ему встречу в любой час дня и ночи и, указав тому на здание Совета ладонью, оборачивается к Андрею для разговора — просто так он вряд ли бы подошел, а все требования к горячо обсуждаемому докладу вынесены. Значит, дело не в нем — за свои восемнадцать лет Антон научился быстро анализировать отцовское поведение и предполагать, чего от него потребуют в следующее мгновение. — Поедешь с Алексеем Александровичем. Смотри, не опоздай ко мне с докладом завтра. Я буду пристрастен. — А вы? — Мне необходимо съездить в главную архивную библиотеку. Удивительно, что ни в Андреевском, ни в Алексеевском нет той даты, которая мне так нужна. Просто поразительно, заставлю их там переписывать книги с событиями, ведь ничего не найти незначительного, но важного, а основные события и дурак знает! — А что вы ищете? Я могу знать? — Ты точно не знаешь, уж поверь. — Андрей похлопывает его по плечу уж очень по-отечески, и Антон не сдерживается от счастливой улыбки. — Тебе пять лет тогда было. Езжай и смотри, чтоб в целости-сохранности все. Последняя фраза произносится с шутливой улыбкой, и Антон приподнимает бровь, мол, «к чему это?», но никакого ответа не получает и молча провожает Андрея взглядом до главной кареты императорского состава. И на фоне предстоящей трудной работы, которую, кстати, очень удачно можно обсудить с Велесским во время поездки в Андреевский, Антон совершенно не задумывается об этом высказывании — мало ли какие шутки шутит, ему сейчас не до них.

***

Главная Московская библиотека — роскошное двухэтажное здание с упором на древнюю архитектуру, против перестройки и реставрации которого выступает большинство в Совете. Центр Москвы выглядит величественно именно по той причине, что большинство зданий не попадают под программу перестройки и смены стиля, в отличие от регионов или второй столицы, Петербурга, который принимает на себя весь удар новшеств и оказывается не менее красивым городом. Библиотека редко наполнена людьми, хотя доступ к ней имеют все, даже крестьяне, существование которых предполагает малое образование, если не его полное отсутствие. И Андрей, имеющий свою библиотеку в Андреевском, редко выезжает сюда. Ему без надобности, ведь большинство книг можно найти только в библиотеке Андреевского дворца. А тут оказывается, что точную дату не найти в ней, и приходится ехать в Главную Московскую. Его встречают поклонами, радостными возгласами, прославляющими его, и главный библиотекарь, низкорослый и уже седовласый мужчина, выходит на громкие звуки и, помедлив, сначала даже не приветствует Андрея, стоящего пред ним, из-за чего ближайший к нему швейцар наклоняет его вперед за спину. — Ваше Императорское Величество, Вы к нам пожаловали, какое удивление! Чего изволите? — Распрямившись и проследовав за вошедшим в здание первым Андреем, тот оборачивается опасливо на следующую за ними свиту. — Игнатий Константинович, будьте так добры, проведите меня к событийным книгам. Вы же сами их ведете? — До некоторого времени сам вел, а сейчас уж помощники трудятся. Стар я стал, не все замечаю, не все могу знать... Понимающе кивнув, Андрей входит в широкие двери, ведущие из коридора в хранилище книг, осматривает трехэтажные полки, несколько деревянных передвижных и устойчивых лестниц, усмехается такому масштабу — он даже и не вспомнит, когда был здесь в последний раз, откровенно говоря, — и останавливается. Сзади застывает свита, а Игнатий Константинович прослеживает его взгляд и учтиво интересуется: — Вам за который год книги достать, государь-батюшка? Быть может, я и сам смогу дату назвать, не зря ж работаю здесь двадцать пять лет? — Останьтесь здесь, — обращается Андрей к свите и, взмахом ладони позвав следовать, но держаться в отдалении, за ними камердинера, оглаживает корешки книг на ближайшей полке. — Где за тысяча семьсот девяносто девятый книги, Игнатий Константинович? — Батюшка, идемте, все покажу Вам, коли интерес есть. Все покажу, да, конечно, славные те годы... И Вы, Ваше Величество, тогда еще молоды были, три года как императором стали. Время было чудесно как для людей, так и для России, а у меня вот... Под рассказ Игнатия Константиновича про его жизнь того года они поднимаются по боковой, врезанной в стену лестнице, медленно шествуют по балконам и приближаются к двери на массивном железном замке. Оперев свою трость на стену рядом, Игнатий Константинович трясущейся рукой достает связку ключей из внутреннего кармана кафтана, перебирает их с пару минут, ища нужный, и отпирает дверь с тихим треском замка. Андрей первым входит внутрь, вынужденный пригнуть голову, чтобы не зацепить ею верх дверного проема, и вдыхает запах используемой для обложек кожи и бумаги. Темнота разрывается, когда подошедший камердинер передает Андрею небольшой канделябр с зажженными свечами. — Сейчас найду Вам, только скажите, который месяц? — Октябрь, кажется... — задумчиво произносит Андрей, осматриваясь и только от своей внимательности несколько сбиваясь с точности мысли. — Да, октябрь. — Октябрь, октябрь, жовтень, — себе под нос бормочет Игнатий Константинович, проходя вдоль полок и выискивая какое-то понятное только ему обозначение на корешке. — Плохо помню я тот октябрь, батюшка, не подсказал бы Вам сам. Андрей не реагирует на его слова, только идет вперед, чтобы давать свет для поисков, и весь сам светлеет, стоит Игнатию Константиновичу потянуть книгу за корешок из ряда точно таких же и раскрыть ее, сверяя даты и оглаживая переплет сухими пальцами. — Прошу, батюшка. Вовремя подходит камердинер, который перехватывает канделябр и держит его над раскрываемой Андреем книгой. Он медленно листает приятно шуршащие, ставшие темно-желтыми страницы, пробегается взором по некоторым событиям, будто восстанавливая их в памяти и собирая единую картину, и застывает, находя нужную дату. Все внутри теплеет, словно разгорается, и он так и стоит, улыбаясь своим мыслям и своим воспоминаниям. Молодость всегда вспоминается ему живо и прекрасно, а сейчас у него в разуме всплывают особенно приятные моменты. — Девятое... Я так и думал, — скорее для одного себя сообщает Андрей, оглаживая большим пальцем строку «Встреча Его Императорского Величества Андрея Пятого Андреевича с отличившимися в русско-турецкой войне, длившейся с апреля по сентябрь тысяча семьсот девяносто девятого года, воинами — девятое октября тысяча семьсот девяносто девятого года, Государственный совет». — Еще чего требуется, батюшка? Отрывая от книги взволнованно-радостный взгляд и переводя его на Игнатия Константиновича, Андрей отрицательно качает головой, с превеликой осторожностью закрывает событийную книгу и возвращает ее в протянутые руки. — Благодарю вас. Вы очень мне помогли. — Андрей оборачивается к камердинеру, верно стоящему в метре и крепко держащему канделябр. — Выделишь ему золотых и чеков для покупок в библиотеку. Это нужное дело, да, нужное. — Счастье — помочь Вам в таком пустяковом деле. Из уважения к Игнатию Константиновичу Андрей еще с полчаса слушает его рассказы про изменение положения книг в библиотеке, следует за ним по второму этажу, изредка бросая взгляд за деревянные поручни вниз, и только затем, снова его поблагодарив, уезжает в Андреевский. По дороге он углубляется в собственные воспоминания, старательно восстанавливает в голове картину того дня, улыбается своим тогда еще юношеским поступкам и не замечает, как каретный состав достигает ворот в Андреевский дворец. Размышления забирают его всего частенько, но потеряться так сильно нужно постараться в его случае — точно что-то приятное, приносящее массу удовольствия и тепла в сердце. Думать о девятом октября тысяча семьсот девяносто девятого — это очень волнительно. И Андрею хочется с кем-то обсудить свой прекрасный, истинно гениальный план, но он не берется за это — никогда не стоит раскрывать намерения, если не уверен и если опасаешься чего-то.