Витсена

14 сентября 1812 года.

— Ваше Высочество, по Вашему требованию во дворец прибыли Его Сиятельство Павел Ярославович, Его Сиятельство Матвей Федорович и Его Сиятельство Константин Данилович. Все с докладами. Велите принять? Отрываясь от архивной книги с дорогим кожаным переплетом, Антон поднимает замыленный взгляд на стоящего на пороге камердинера, неоднозначно качает головой, затем, видно, приходит в себя и кивает, опуская глаза на несколько исписанных листов на краю стола. Уставать он не привыкший, оттого выглядит достаточно сбито с толку этими тяжелыми ощущениями в голове и теле. — Стойте, — одергивает Георгия Власьевича Антон, кладя книгу поверх другой раскрытой. — Пусть соберутся в Заседательном зале через полчаса. Я буду. — Будет сделано, Ваше Высочество. Бесшумно закрывается дверь. Из окна доносится крик чьего-то кучера, велящего лошадям «стоять смирно». Тонко потрескивают свечи в канделябрах, которых по кабинету Антона расставлено с десяток для рабочей атмосферы и лжи собственному мозгу — светло, значит день, значит не требуется сон. Антон зарывается пальцами в волосы на затылке, прочесывает нередкие, широкие кудри, перешедшие ему, как рассказывают портреты пятнадцатилетней давности, от Андрея, и осматривает свой стол, заваленный книгами, копиями событийных документов из императорской библиотеки, докладами, доставленными еще поздно вечером из Государственного совета адъютантом, и бумагами, на которых он делает наброски и записывает приходящие в голову идеи. И все-таки Андрей над ним, верно, издевается. Невозможно создать план за сутки, когда готовы лишь словесные наброски. Вероятно, какому-нибудь давнишнему дипломату это под силу, но не Антону, который впервые так тесно связывается с внешней политикой. Во внутреннюю Андрей его допускает уже года полтора, давая право голоса на заседаниях Совета и изредка принимая предложенные им решения после обсуждения с Велесским и членами Совета. А во внешнюю — нет. Это же не солдатиков твоих по полю переставлять, говорит Андрей, оставляя Антона слушать и учиться. А теперь его вдруг допускают до этого сладкого на вид и горького на вкус плода. Антон — единственный прямой наследник, поэтому разбирается в теоретической части, может поспорить о роли того или иного события, но он никогда не вчитывается в документы, закрепляющие межгосударственные отношения и определяющие в некотором роде внешнюю политику, и сейчас голова, откровенно говоря, пухнет от того, сколько приходится запоминать, читать и применять. Но, несмотря на это, Антону интересно. Он будет рад стать когда-то императором, но думать об этом запрещает всепоглощающая любовь к отцу — тому еще жить и жить, править и править. Антону найдется занятие, тем более готовится Всероссийская Университетская Комиссия, и он с удовольствием ею займется. В истории, и не только Российской империи, множество примеров полностью полярных цесаревичей. Кто-то и в двадцать пять был рад наслаждаться балами, не касаться никаких государственных дел и ждать, когда можно будет принять корону императора и слышать к себе «Ваше Величество», а кто-то наоборот, в юности попадает в государственные дела, тонет в них с головой и слишком скоро становится ответственным человеком, который заслуженно займет место императора и будет уважаем в народе. Есть и пример, который не относится ни к одному, ни к другому варианту взросления цесаревичей. В свое юное время Андрей, как он сам рассказывал Антону, был частично задействован в государственных делах, но при этом огромное количество времени проводил за радостями жизни. И причина не только в его желании побыть свободнее прежнего, но и в том, что Андрей Алексеевич, его отец и Антонов дед, опасался его чрезмерного влияния и ограничивал присутствие, чтобы приближенные не могли задумать переворота, цель которого — скорейшее восшествие на престол Андрея, тогда еще цесаревича. Это, правда, только на пользу пошло Андрею — он уделил внимание радостям жизни, первые пару лет царствования еще ударялся в них ежедневно, едва находя время на сон, а потом влюбился вдруг в Велесского (но понял это не сразу, конечно) и как-то незаметно потерял весь запал к постоянному празднику, начав наслаждаться государственными делами и политикой. У Антона же есть возможности пойти по самым разным путям: и развиваться как государственный деятель, помогая отцу, и уделять время юности, посещая балы, выезжая в Петербург ради театров и достопримечательностей, не забывая про друзей и любовь. Но Антон не выбирает и все совмещает. С одной стороны, у него пример отца, который, в юности испробовав все радости жизни, стал отличным императором, уверенно держащимся на троне, ведущим верную политику и уважаемым среди народа. С другой, Антону хочется уже сейчас быть во всем этом задействованным. У него будет свой путь становления, хоть он и лелеет мечту быть похожим на отца. Этого он хочет, несмотря ни на что, больше всего на свете. Только он проваливается в размышления о себе, об отце, о жизни и выборе, как дверь открывается вновь. — Ваше Высочество, снова я, прощу прощения, — уже тише произносит Георгий Власьевич, склоняя голову в извинительном жесте. — К Вам Его Высочество Арсений. Пускать? — Конечно пускайте. — Растирая лицо и выдергивая себя из образовавшейся из-за размышлений дремы, Антон осматривается вокруг. — Еще что-то? — Да, Ваш наставник Его Сиятельство Павел Петрович прибыл. Вы просили сразу Вам сообщить об этом. — Отправьте и его в Заседательный зал. Я поговорю с Арсением и спущусь. Так и передайте всем. — И, вздохнув, качает головой: — Пришлите сюда кого-нибудь, чтобы мне помогли это все перенести в Заседательный зал. — Будет выполнено, Ваше Высочество. — Георгий Власьевич делает шаг назад, откланивается в который раз за этот вечер и простирает руку в кабинет, впуская Арсения. — Ваше Высочество, входите. Антон поднимает взгляд от своего стола на дверной проход, улыбается вошедшему Арсению и встает из кресла, выпрямляя затекшие плечи и разминая шею. Несмотря на поздний час, Арсений не выглядит как только поднявшийся из постели — в свежем темно-коричневом брючном костюме, с подвязанными лентой на затылке волосами и обутый в светлые туфли с темным бантом. Пока Антон рассматривает его с нежной улыбкой, камердинер выходит с чувством радости за молодых. — Чего тебе не спится? — Чтобы уснуть, нужно устать, а я за день разве что лошадей Алексея Александровича, которых сюда переправили, опробовал и те книги, что ты мне принес, прочел. Это ни в какое сравнение не идет с тем, что мне иногда приходилось делать в таборе. Я до сих пор привыкаю к этой новой жизни. — Знаешь, ты описал мой день несколько лет назад на праздниках, — смеется Антон, выходя из-за стола и кладя приблизившемуся Арсению ладонь на плечо в ласковом, ищущем касания жесте. — Не смогу пробыть с тобой долго, мне необходимо на заседание. Хочешь пойти со мной? — Это государственные дела, разве Его Величество не запретил тебе меня туда впутывать? Антон качает головой, коротко усмехаясь, — многое ему запрещено, только вот ничего не случается, если он изредка чего-нибудь нарушает. В конце концов, в табор он вообще ездил без предупреждения, и Андрей, обещавший с ним об этом поговорить и вынести наказание за неуведомление об отъезде из Андреевского, так ничего и не сделал. Если уметь нарушать не самые лучшие и справедливые правила, то можно обрести больше, чем предписывается, а значит счастья будет в разы больше. И это, конечно же, не относится к законам, этикету и основным правилам хорошего человека — не убий, не укради и далее по списку. Вынужденное убийство есть убийство, только менее грешное, если от этого зависят миллионы жизней или оно происходит в отношении военного человека, пришедшего захватить дом, убить семью и поиметь то, за что сумасшедшие цари готовы ложить головы таких рабов бесконечно долго и бесконечно много. — Вряд ли у тебя есть связи в Турции, чтобы ты мог предупредить наш хитроумный план по лишению власти султана. — А вы об этом станете говорить? — На самом деле, — Антон обнимает Арсения за плечи, склоняясь вперед, прижимается щекой к его виску и вдыхает цветочные духи от волос, чувствуя себя без преувеличений счастливым человеком, — в Турцию вторгаться нет плана, да и не было никогда, Papa не такой. Там же не только султан и его подлые союзники, там и нищенствующие люди, которым нужно помочь избавиться от этого мерзавца. План в другом, да и его задумка принадлежит не мне, а Алексею Александровичу, сохрани его Бог, только вот он отдал ее мне и отказался от всех заседаний по этому поводу. Вероятно, отец и Алексей Александрович меня проверяют на самостоятельность и умение договариваться со всеми без их прямого влияния. Но это не важно уже. Важно то, что план в том, что Княжество Румынское, лишившееся короля, может противостоять Турции с нашей поддержкой. Только надо договориться с английской королевой и польским королем. — А турки не убьют этого султана сами, пока вы будете договариваться? — Они и от голода умирающие молчат, ты думаешь, они станут из-за потерь ранее завоеванных у нас территорий бунтовать? Больно им это нужно. Только если султан нанесет удар не по народу, а по своим же приближенным. Скажем, предположим, обещает он им там бесплатную рабочую силу, места для дворцов на завоеванных территориях, а мы возьмем и отобьем и наших солдат, и территории. Тогда возможен внутренний конфликт в Турции. Пауки в банке грызут друг друга, ежели не остается иных вариантов выжить. — И почему вы не рассматриваете этот вариант? — Арсений, там много трудностей, сложностей, я не могу объяснять тебе это все. В конце концов, вряд ли тебе это будет нужно. — Антон целует его в лоб, отодвигается и подмигивает так, будто хочет увести Арсения от этих умных государственных дел и вернуть его в положение красивого, любимого человека, которому необязательно знать все тонкости внешней политики России. — Лучше пойдем в Заседательный зал со мной, и ты сам все услышишь, если тебе интересно. Пожав плечами, Арсений коротко улыбается ему, оглаживает пуговицы рубашки Антона, проступающие через расстегнутую жилетку, и принимает короткий поцелуй в губы. Чувствуя обхват пояса чужими руками, он жмурится от накатившего счастья и все равно не может перестать думать о том, что они ошибаются, решаясь на такие серьезные действия, когда Турция находится в уязвимом положении и может сама собой захлестнуться в бунтах и недовольствах. — Познакомлю тебя ближе со своим наставником и учителем философии, хочешь? — отстранившись, шепчет Антон и совершенно семейным жестом поправляет ему кружевной воротник на белоснежной рубашке. — На балу ты видел его, он и к нам подходил, и с отцом долго говорил. Но ты должен познакомиться с этим удивительным человеком поближе. Знаешь, ему так доверяет Papa. А еще у него не менее интересные дети, я часто с ними встречался одно время. На это Арсений почему-то молчит, не переставая смотреть на Антона, и через десяток секунд все-таки пожимает плечами невпопад. Трудно быстро привыкнуть к такой жизни, и Арсений надеется, что у него получится это сделать хотя бы к двадцати годам. Все это слишком другое и вызывает отторжение. Арсению комфортно с Антоном и, быть может, с Велесским — из-за схожести их судеб, да и он мгновенно располагает к себе людей, трудно было не попасться в капкан красивых темных глаз и очаровательно-рассудительной улыбки, блистающего ума и гениального умения выходить из любых трудных ситуаций победителем. Даже камеристка иногда вызывает у Арсения смутно понимаемое им удивление, потому что нередко шуточно сетует на то, что он смог из табора попасть в главный дворец империи и стать мужем цесаревича, которому готовят престол, а она, вышедшая из довольно известного дворянского рода, знающая три языка и прошедшая долгое обучение, служит ему. Арсению все больше кажется, что Андрей относится к нему со снисхождением и в душе скрывает нелюбовь, потому что не хочет наследников от юноши из табора, несмотря на дворянское происхождение его родителей. Да, Андрей не бросает на него злых взглядов, не пытается задеть и может обратиться к нему «Ваше Высочество», но Арсений ощущает напряжение, возникающее тогда, когда они находятся в одном помещении. Внутренний омега чувствует недовольного (может быть, Андрей просто вечно чем-то недоволен, оттого это и ощущается Арсением лучше всего?) альфу и старается уйти ото всех контактов с ним. Но внешне Андрей спокоен к нему — умело делает вид? Арсений ничем не ограничен, может спокойно выезжать в табор в каретном составе, который полагается ему как супругу цесаревича, заниматься самообразованием, посещать практически любые уголки дворца и императорского сада, тренироваться в стрельбе или верховой езде. Его жизнь просто в тысячи раз краше предыдущей, но он все равно чувствует себя ужасно на новом месте в окружении новых людей. С Антоном времени он проводит не так много, как хочется, потому у Арсения есть время поскучать за ним, а у Антона — нет. Он ездит в Совет, в Кабинет реформаторов, проводит много времени за беседами с Андреем и Велесским об Всероссийской Университетской Комиссии, тренирует как свои физические умения, так и мозг, читает множество книг на иностранных языках и берет на себя все больше ответственностей. На Антоне брак не отражается никоим отрицательным образом — он больше улыбается, водит под руку красивого омегу и чувствует себя взрослым альфой со своей зоной ответственности. Арсений же боится зачахнуть в этих стенах и угореть от дыма, который до него долетает через распахнутые окна от всех высоких дворянских встреч и происшествий. Антон говорит Арсению про ознакомительную поездку в Петербург, показывает десятки картин этого, по описаниям, ветреного и прекрасного архитектурой города, зачитывает стихотворение какого-то поэта, имя которого тут же стирается из памяти, и много-много рассказывает про поездки с Андреем, еще до смерти Анны Федоровны. Арсению интересно, но особенного трепета он не находит в своей душе и просто улыбается, кивая, всем этим историям. Он с удовольствием слушает от Антона истории из юности, поджимает губы, когда тот в порыве переходит на французский или немецкий и хватается переводить почти сразу же, и кивает-кивает-кивает — просто бесконечно много кивает. Этому он славно учится — если нет понимания, что отвечать, то надо кивнуть. Нужно кивнуть, если не имеется мнения на обсуждаемый вопрос; нужно кивнуть, если не согласен, но боишься спора; нужно кивнуть, если устал; нужно кивнуть, если согласен; нужно кивнуть, если не согласен.... Общество другое, вокруг все говорят об ином, и Арсений чувствует себя не в своей тарелке, хоть к нему и относятся с уважением и, это заметно, непониманием. По империи несутся слухи, которые мешаются в единый кисель и кричат о том, что Арсений, во-первых, какой-нибудь украденный в Англии юноша, во-вторых, подозрительно хорошо делает вид, что не знает никаких языков, кроме русского, а в-третьих, выходец из масонского общества, потому что Андрей не стал бы принимать в семью простого мальчишку (масона бы принял, уверены некоторые любители теорий) и рисковать своей репутацией. Кто-то приписывает Арсению внутренний роман с кем-то из императорской семьи, аргументируя такую скорую женитьбу с Антоном случайной беременостью, а кто-то уверен, что Арсений был «пробным вариантом для зачатия наследника» (а это распространенная практика, если очень сильно волнуются о будущих детях), в которого Антон влюбился и которого не захотел лишаться по ряду причин. Мол, цесаревича необходимо проверить на отсутствие заболеваний, мешающих произвести на свет наследника престола, а неизвестный юноша из глубинки — неплохой вариант, потому что не станет шантажировать, увлекаться и останется счастлив быть при дворе в любой роли, даже если его после родов ввернут в работу кухни. Об этом Арсений предупрежден Велесским, побывавшим в похожей ситуации после сближения с Андреем, но это не помогает — несправедливость раздражает, вызывает желание укрыться, а Антон, злясь точно так же, ничего не может сделать — цензура неприемлема. Но при этом есть один нюанс — за Велесского Андрей сразу же тогда вступился, сделав заявление об его ответственности, собранности и умении тепло дружить, невзирая на разрыв положений, а за Арсения — не стал. Зачем объяснять людям что-то после венчания? Есть супруг цесаревича — вот и принимают пусть. Это не Велесский, которого Андрей хранил ото всех первые годы и пушил перья, если кто-то пытался (да и сейчас все точно так же) «наскочить» оскорблением на него. Это Арсений, а Арсению положено справляться самому, выплывать, не умея плыть, и бежать, не имея ног. И Арсений справится, выплывет и убежит назло всем — докажет, каков он внутри и каков у него имеется стержень. — Арсений, пойдем? Сморгнув застилающие глаза мысли, он тут же кивает и делает шаг назад — Антону не стоит знать о такой глубине переживаний, по крайней мере, сейчас. — Что случилось? — Ничего, Антош, идем. Арсений хочет отойти, наконец добраться до Заседательного зала, где Антон будет думать не об его состоянии, а об империи, России, реакции Андрея, одобрении Велесского или чем-нибудь важном еще, но его план заведомо провальный — Антон чуток, потому обхватывает его плечи ладонями и заглядывает в глаза. — Арсений, что происходит? Быть может, я могу тебе помочь? — Просто мне здесь тяжело. Необычно. Алексей Александрович говорил, что я привыкну, но пока трудно в это поверить. Его Величество смотрит на меня так, будто хочет меня выставить за двери, хотя я могу попробовать понять его. Наследников ему хочется явно не от меня. — Да если ты будешь всегда следить за реакцией отца, то никогда жизни не узнаешь! Упаси Боже, но ошибаются и императоры, особенно в личных делах. Разве ты не понимаешь, что ему тоже нужно пообвыкнуть? Он такой же человек, а как он устает сейчас, на нем ведь вся Россия! — Антон вспыхивает. — Будь выше его неприязни к тебе. Он всегда будет считать себя правым, всегда, понимаешь? А для того, чтобы изменить его точку зрения, нужно или быть Алексеем Александровичем, или время. Дай ему время — это единственный вариант для всех нас. Он мой отец, ты можешь не принимать его в этой роли, но помимо этого он еще и император, батюшка каждого человека, живущего на территории России, и здесь ни у меня, ни у тебя нет выбора. Через несколько месяцев все станет иначе, веришь? И ты привыкнешь ко всему вокруг, и он забудет про желание женить меня на принцессе или княжне. У нас все проще. Могло быть хуже. Тебе примером моя матушка. Арсений, я хочу помочь тебе освоиться, но сейчас нам нужно идти, если ты не передумал оказать мне безмолвную поддержку. — Ты скучаешь по матушке? Невпопад вновь выходит, и Арсений хмурится, склоняя голову к плечу и рассматривая вмиг изменившееся лицо Антона. — Отец повлиял на то, чтобы я практически не скучал. Я понимаю, она хотела его убить, чтобы стать регентшей при мне. А отца я уважаю и люблю, потому не могу ударяться в чувства к матушке. Но иногда мне действительно ее не хватает, — он хмыкает, как будто вспоминает что-то неприятное, но значимое. — Не сказать, что отец привил мне нелюбовь к ней, просто я проводил больше времени с ним и, соответственно, тянулся больше к нему. Да и портретов матушки, кажется, не осталось, и я смутно помню лицо, по которому должен скучать. Я ее все больше забываю от любви к нынешней семье. Я предаю ее своими словами, но знаешь, эта семья лучше прежней — тут любят друг друга. Papa любит и меня, и Алексея Александровича, и тебя, несмотря ни на что. Я люблю вас всех. Алексей Александрович любит нас всех. Это хорошая семья. Такую необходимо иметь каждому, иначе он круглый сирота. — Как может не остаться портретов императрицы? Разве это возможно? — Из всей речи Антона Арсения волнует только это, и он сам не осознает, почему так случается. — Отец объявил это признаком измены и велел сжечь. Думаю, остались во Франции ее девичьи портреты, и больше никоих. К сожалению, Арсений, я не мог тогда уберечь никаких призраков прошлого, и мне остаются только воспоминания. А они имеют свойство затираться. Скоро я совсем ее позабуду — и пускай. Прошлое не должно держать меня, иначе я никогда не смогу сделать будущего.

***

Заседание глав Финансового комитета, Комитета связи и Группы послов для ознакомления с полной версией доклада по уничтожению власти султана длится четыре часа, и участникам приходится не один раз прерываться. Когда все обсуждено, оговорено и записано на черновой вариант, Антон отпускает всех по гостевым спальням, прося быть готовыми собраться снова ближе к утру, провожает Арсения до его опочивальни — фактически, они спят вместе, в опочивальне Антона, но у Арсения есть собственная комната, в которой он может проводить ночи в одиночку — и возвращается в кабинет, где его уже дожидается адъютант, обязавшийся помогать ему в написании и конечном решении. Еще одного заседания не случается. К пяти утра Антон заканчивает бумаг на две кожаных папки — без адъютанта он бы вряд ли справился так быстро, писать пером долгое время трудно, хоть и привычка — и ставит печать императорского дома и свою подпись, раскинувшуюся на последней странице аккуратным каллиграфическим почерком. И в половину шестого, когда Антон, чтобы не тревожить дворец, уходит завтракать на веранду, адъютант увозит эти папки в Государственный совет для подписей — Андрей-то не примет без них. Ближе к половине седьмого спускается к нему Арсений, одетый в приталенный зеленый брючный костюм без камзола, надушенный, напудренный и причесанный, и Антону становится легче. Стол накрывают заново, но Антон только пьет бокал вина и дымит трубкой, отворачиваясь при выдохах от Арсения. Это наедине с ним он такой величественный цесаревич, великий князь — и все его титулы разом. А при Андрее никогда не станет курить трубку, по крайней мере, он так считает в свои годы. Судя по тишине и благодати, Андрей сегодня не едет в Совет, во что Антон, как и предполагается, не посвящен, и с самого утра на территории Андреевского царит спокойствие. Значит, что у Антона и Арсения есть еще час, быть может, два — в бездельные утра Андрей не торопится покидать спальню, а Велесский всегда остается с ним в таких случаях (чаще всего — досыпать). Умиротворение подкупает, хочется, чтобы так было чаще, если уж невозможно получить такое удовольствие навсегда. Но не суждено насладиться этим утром вдоволь — примчавшийся адъютант спрыгивает с лошади, взбегает по ступеням, громко стуча каблуками, и врывается на веранду, вызывая своим видом только ужас от непонимания. — Ваши Высочества, — откланивается чересчур глубоко, и Антон чувствует кожей какой-то провал. — Антон Андреевич, велите говорить при Арсении Сергеевиче? — Говори. — Его Сиятельство Владимир Павлович не подписал, направил отвод. — Нездоровый чудак, — выпаливает Антон, а затем откладывает трубку на поднос и забирает протянутые папки, чтобы посмотреть на остальные подписи. — Его Величество требует подписи всех членов Совета. Из-за этого болезного придется ехать в Совет и выяснять, что ему не по душе. Он ничего не сказал? — Отказался подписывать, пожелал Вам, Ваше Высочество, учиться боле и попросил меня покинуть кабинет. — Едем. — Антон поднимается с дивана, отводя назад плечи и растирая лицо от сна, призывающего скорее лечь в постель. — Соберите карету нам, поедем в Совет. Еще чего — мне, в котором течет кровь величайших императоров России, откажет какой-то... какой-то выживший из ума чудак! Да не мне, Бог со мной, но эта идея по нраву Его Величеству, Его Сиятельству, только вот у Владимира Павловича не хватило смелости возразить им лично, прошелся по мне! Велик кусок — зубы обломает да подавится! Поезжай вперед, — обращается Антон к адъютанту, — предупреди, что мы скоро будем, чтобы Его Сиятельство не испытывал иллюзий о моей готовности beißen.

***

Несмотря на очевидную закипающую в нем ярость, Антон подает руку Арсению на выходе из кареты, обнимает за плечи и целует в висок, прося не ввязываться в предстоящий разговор и пойти осмотреться в здании и обещая — кажется, себе самому — быть благоразумным. Антон юн, а оттого вспыльчив, особенно в деле, где его при лучшем раскладе ждет одобрение отца. Отца, который точно такой же вспыльчивый и эмоциональный, когда что-то идет не по его прекрасному плану. Арсения, несмотря на короткость поездки, встречает Роман Алексеевич, председатель Политического комитета, просит пройти в здание с улыбкой спокойного, выспавшегося человека и говорит с Антоном, пока они вдвоем поднимаются по лестнице намеренно медленными шагами. Роман Алексеевич просит сохранить тайну разговора и сетует на подозрительность действий и мыслей Владимира Павловича в последние месяца два: догадывается, какую игру уже ведут Андрей и Велесский, ничего не раскрывая. Не ожидающий никаких столкновений с Советом, Антон только хмурится и кивает, обещая принять к сведению и донести эту мысль до императорского кабинета в Андреевском, до места, где о подозрительности Владимира Павловича уже знают и готовят ответные шаги, а Роман Алексеевич отправляется догонять Арсения, ушедшего в здание со своей камеристкой и фрейлиной, более при нем нет штаба в коротких поездках. Долго искать Владимира Павловича не приходится — кабинет его открыт, а швейцары пропускают Антона внутрь безропотно, склоняя перед ним свои головы и стараясь не показать удивления такому раннему появлению цесаревича в Совете. — Доброго и светлого утра, Ваше Сиятельство, — произносит Антон, оказываясь на пороге и взмахивая папками в руках, взятыми перед входом у адъютанта. — Не хотите объясниться? — Ваше Высочество, меньше эмоций, — осекает его Владимир Павлович, отставляющий в сторону чашку, видимо, с кофе. — Чем Вы так взволнованы? Не получили и половины подписей? — Одной Вашей не хватает, Владимир Павлович, и я приехал разузнать, сколько еще Вы планируете вести свою политику таким образом, что противоречите во всем Его Величеству? — А где указано, что я обязан во всем поддерживать Его Величество? Государственный совет для того и создан, чтобы до Его Величества могли доходить самые разные позиции и мнения. А, по Вашему мнению, выходит, что все должны поддерживать во всех грехах Его Величество. Для чего тогда Совет? — Да Вы все воспринимаете в штыки, Владимир Павлович, и я это знаю, не посещая большинства заседаний, что же будет, если я наконец займусь этим? Увижу, как Вы морщитесь на каждое заявление Его Величества или пытаетесь оскорбить Его Сиятельство Алексея Александровича своими едкими недальновидными выпадами обиженного альфы? Приблизившись к столу, Антон кладет на него обе папки, раскрывает на главных страницах, опирается ладонями на поверхность, чтобы чувствовать свое хотя бы надуманное превосходство, и не отводит взгляда от чужих серых глаз, изредка уходящих от встречи и избегающих долгого контакта. — Россия воюет за свои земли, за своих солдат, угнанных в турецкий плен, и никаких гроз внутри Совета быть не должно, разве это Вам не ясно? Владимир Павлович, я верил в Ваше благоразумие, в Вашу честность, пока не узнал от своего адъютанта, что Вы не подписали доклад, — Антон хмурится, в нем проблесками жесты отца, и Владимир Павлович это отлично видит, чувствуя себя, конечно, более уверенно, чем на заседаниях Совета. — Я-то добьюсь аудиенции от Его Величества и объяснюсь с ним, а вот на Вашем месте я бы задумался о безопасности и том, какую цену придется платить за все поступки. Ein großes Stück! Zu großes Stück! Sie können ersticken! — Вы намекаете мне на последствия несогласия с Вами, Ваше Высочество? Оттолкнувшись ладонями от стола так, что дрожит чернильница на тонких ножках и канделябр с зажженными свечами, Антон выпрямляется, даже грубеет на вид и, собрав руки на груди, хмыкает. В нем разгорается конфликтность, альфа внутри беснуется от такого наглого поведения, и Антону очень хочется, чтобы по щелчку пальцев все решил Андрей или хотя бы Велесский. Но их нет, и он учится справляться один. К слову, неплохо получается, если не считать его чрезмерной эмоциональности. — Владимир Павлович, побойтесь Бога. Я говорю Вам о последствиях Ваших возможных действий против Его Величества, приносящих вред империи, а не о том, что мы с Вами не сошлись во мнениях. Ваши действия систематичны, и я имею право высказать свое подозрение Вам в лицо, ведь я не буду мелко вредить Вам в спину, ведь я не Вы. Я есть единственный прямой наследник престола, я есть цесаревич, я есть великий князь, и Вам не нужно портить себе жизнь попытками уничтожить во мне мою уверенность и Kraeft! — Ваше Высочество, Антон Андреевич, помните, что всякое может случиться, а я все еще состою в Совете. — Мне воспринимать Ваши слова как угрозу? Как угрозу единственному прямому наследнику российского престола? — Как предостережение, не боле, Ваше Высочество. Я уважаю и российский престол, и Вас, и Его Величество, и Его Сиятельство, и всех вокруг. — Вы отказываетесь по настоятельной просьбе цесаревича оставить свою подпись на документе, который во всех отношениях приятен для России? — Отказываюсь. Я считаю, Россия может не прилагать столько усилий, когда все скоро само встанет на круги своя. Без жертв и лишних politische движений. Видно, что Владимир Павлович чувствует себя слишком комфортно в разговоре с Антоном, позволяет себе лишний пафос, ударяется в хождение по тонкому лезвию и не опасается никаких последствий, потому что верит, что Андрей все еще ни во что его не ставит из-за юности, горячности и свойственной дурости. Несмотря на это, заметны в его действиях и переживания — он тщательно подбирает слова, старается не задерживать взгляд, не берет в руки предметов, чтобы не выдать тряски в пальцах, и откидывается на спинку своего кресла, делая вид расслабленного и спокойного человека, которому нечего скрывать. Но на самом деле Владимир Павлович чувствует некоторую опасность от Антона, хотя она и в десятки раз меньше той, что он испытывает перед Андреем. Это можно понять — император может снять с поста или арестовать прямо сейчас, а цесаревичу еще предстоит доказать свои сомнения перед первым и заручиться поддержкой на стороне. — Учту, — Антон только из-за своего воспитания выдавливает вежливость, кивает в знак прощания и, забрав папки с собой, отходит к двери. — Если Вы думаете, что искоренили этот вариант отсутствием подписи, то очень ошибаетесь. Его Величество, я уверен, поймет меня и примет доклад. А Вам все же советую задуматься о своей жизни. Всего доброго, Ваше Сиятельство. — И Вам благих вестей. Антону хочется ответить какой-нибудь грубостью, чтобы поставить на место Владимира Павловича, но он только повторно кивает и выходит в раскрытые швейцарами, стоящими снаружи, слышащими его шаги и не слушающими разговоров, двери. Спиной он чувствует тяжелый взгляд и мысленно замечает, что, будь у Владимира Павловича при себе пистолет, он бы выстрелил прямо между лопаток, в место, которое так гипнотизирует взором. Но все — пустое, если не попытаться разобраться с происходящим. В Андреевский Антон, не отвлекаясь на рассказы Арсения, звучащие фоном, едет с твердым намерением разрешить вопрос Владимира Павловича и его уважения в высших кругах. От отца ему передается одно плохое стремление — стремление к мести как к стадии принятия.

***

Галантно проводив Арсения до библиотеки и попросив заведующего найти ему новых книг по нраву и вкусу, Антон заходит к себе в кабинет, громко и долго говорит с адъютантом о Владимире Павловиче, каждый раз ограждая себя от нецензурных слов на русском и бросаясь немецкими ругательствами, пополам ломает перо, пока пишет объяснительную в конце доклада из-за недостатка одной подписи, и после этого отправляется просить аудиенции отца, уже предвкушая продолжительную беседу. Он уверен: отец его поймет и примет доклад. Но при этом он может отказаться от разбирательств с Владимиром Павловичем, хотя на заседаниях все больше заметно, что тот впадает в опалу и отдаляется, теряя обязанности одну за одной. — Я на аудиенцию к Его Величеству. Он допускает? — Забирая папки с подноса в руках адъютанта, Антон осматривает стоящего перед собой императорского камердинера. — Вас велел допустить. Входите, Ваше Высочество. Словно по не услышанному им приказу, швейцары раскрывают перед ним двери, кланяясь, и Антон тут же сталкивается взглядом с Андреем, поднявшим на него голову и оторвавшимся от каких-то бумаг, лежащих на столе. Отмашки хватает, чтобы адъютант не следовал за ним, и Антон чувствует, стоя внутри кабинета, как легкое дуновение ветра пробегается по его лопаткам из-за закрытия дверей. — Уже написал? Похвально. Андрей удивленно приподнимает брови, затем подхватывает со стола карманные часы в золоте, открывает крышку, украшенную драгоценными камнями, и кивает — Антон приходит даже раньше положенного и установленного. — Написал. Примите? — И что ж, все подписи? — Андрей манит его ладонью ближе к столу. — Показывай. — Не все, — тут же признается Антон, выдыхая весь воздух из легких, и кладет одну папку на стол. — Владимир Павлович отказался подписывать. Я только от него. Но вы же прочтете? Хотя бы посмотрите? — Опять он... Услышав про Владимира Павловича, Андрей тут же меняется в лице — хмурится, становится на лет пять старше, не пытается улыбаться и морщится, как будто ему приносят компромат личного характера, — и игнорирует дальнейшие вопросы. Видя перемену, Антон застывает, держа другую раскрытую папку в руках в поиске страницы с подписями, и покачивается, когда в его сторону выдыхают дым из трубки. Андрей пододвигает к себе папку со стола, распахивает со шлепком кожи обложки о стол и начинает молча перебирать листы, не отрываясь от трубки. Видно, что о чем-то думает и пытается скорее принять какое-то решение, что чем-то напряжен и все более задумывается о своей усталости. — И как он это аргументировал? — Сказал, что Россия может и без потерь возвратить земли, когда Турция сама по себе развалится. А если не развалится, Papa? Если не развалится? Если будет продолжать нападки на наши земли, когда мы их отобьем? Что тогда будет, Papa? Worauf warten? — Успокойся, — Андрей поджимает губы от недовольства такой суетой, прищуривается, во что-то вчитываясь, и слепо, по привычке ставит трубку в подставку. — Подписи мне дай. Не желая противоречить в едином деле, Антон тут же разворачивает папку в руках и подает ее листом с подписями наверху. На изучение доклада уходит больше получаса, и изредка Андрей поднимает на него удивленно-гордящийся взгляд. Такой Антон ему, безусловно, по нраву — не делающий вид взрослого, а доказывающий свою взрослость на делах. Растить такого сына — гордость для любого человека, особенно для Андрея, знающего, что именно Антону в руки передавать когда-то престол. Антон же, чтобы не мешаться, отходит к одной из стен, осматривает книги на полках, оглаживает корешки, улыбается яркой шкатулке с нарисованными лошадьми и собаками, хоть и не знает, что в ней, приближается к углу возле двери и натыкается на высокую подставку для бюста, тут же различая в нем деда, которого, конечно же, помнит лишь по портретам. Угловатый, маленький бюст с отбитым ухом. Самого бюста не видно от стола или дивана, но он есть в императорском кабинете, и Антон в удивлении оглядывается на Андрея, закусывая щеку изнутри и пытаясь разобрать, почему тот все еще здесь, несмотря на ненависть. А, судя по отбитому уху, бюст платит иногда за того, с кого слеплен. — Что ты там рассматриваешь? Мне с тобой общаться, когда ты спиной стоишь? — Прошу прощения, Papa. — Антон тут же выпрямляется, сбрасывает с лица волнение и возвращается к столу, стараясь не так громко ступать каблуками по местами голому полу. — Вы прочли? — Да, быть может, здесь есть иллюзии, но куда тебе без них? Ты юн, тебе это свойственно, — начинает с плохого, очевидно же. — Но неплохо, если судить целиком. Я доволен тобой. У меня есть желание поспорить с тобой насчет, — Андрей знающе дело (вот оно, его умение работать с документами и перехватывать любое главенство) перебирает бумаги перед собой и, выудив одну, протягивает ее Антону, — этого, но времени сейчас на это нет. Придешь ко мне после ужина или попросишь аудиенции завтра. Лучше, конечно, завтра... Заодно аргументы подготовишь, верно? Продуктивный спор — подготовленный спор. Займись, пожалуй, подготовкой, чтобы я не сбил тебя с ног парой аргументов. — Сделаю, благодарю, — Антон склоняет голову невысоко и коротко, потому что чувствует беседу с отцом, а не императором, несмотря на заявленную суть. — Вечер я обещал Арсению, а свое слово держу, потому явлюсь завтра. Больше времени на подготовку. — Мужчина, раз держишь слово перед своим супругом. Обычно супруги самые понимающие в этом деле. — Помолчав с видом понимающего человека, Андрей оценивает взрослость Антона на данный момент времени и легко, с полуулыбкой, подтверждает любые его предположения: — Я тоже, впрочем, вечер обещал Алексею Александровичу. Завтра — лучший вариант. Антон хочет ответить по теме разговора, которая не несет никакой смысловой нагрузки, но прикусывает язык — если Андрей так просто говорит про Велесского как про супруга (по крайней мере, это подразумевается), то что-то серьезное между ними происходит, а Антон боится вмешиваться и своими словами как-либо сбивать или мешать прекрасному и долгожданному. — Раз уж мы об этом заговорили. — склонившись вбок, Андрей щелкает одним из ключей, открывает средний, обыкновенно используемый для чего-то бесполезного, но забытого в карманах одежды ящик в столе и достает из него темно-синюю бархатную коробочку. — Это брошь твоей матери. Быть может, хочешь забрать ее себе? — Можно посмотреть, да? Антон реагирует как сын, не как цесаревич, и Андрей только кивает, передавая ему футляр, и никак не реагирует на вспыхнувший чувством взгляд. В образовавшейся хрустальной тишине Антон открывает футляр, весь напрягается от вида серебряной броши, что-то усиленно вспоминает, морща лоб, и достает ее, укладывая себе на ладонь. Холодная, как будто бы и не матушкина. Отложив футляр на стол, он рассматривает брошь потеплевшим, любящим взглядом, доставая откуда-то далеко из памяти воспоминания, где матушка прикалывает ее к своему парадному платью с голубой лентой императорской верности. Верности, которую не хранит уже давно, если есть что-то за гранью жизни и смерти. Антон проводит ногтем по ней, стирая тонкий слой то ли грязи, то ли пыли, и поднимает на Андрея неуверенный взгляд, сжав кулак, чтобы невозможно было отобрать при всем желании сделать это. — Бери, мне она для каких дел? — Благодарю, — кивнув, Антон выдыхает и разжимает ладонь, чтобы посмотреть на брошь еще раз. — Откуда она? Мне казалось, от матушки ничего не осталось во дворце. — Я велел разобраться, мертва ли. Нашли. Петр Степанович передал как доказательство. — Мертва? Антону, откровенно говоря, не на что надеяться, да и встречи с ней все равно бы не случилось, но какая-то его часть, еще окончательно не повзрослевшая и не простившаяся с детством, не может промолчать и тянет этот вопрос медом с губ. — А как думаешь? — Андрей приподнимает бровь и, столкнувшись с тяжелым и печальным взглядом Антона, вздыхает как-то чересчур искренне. — Только не нужно слез. Ты знаешь, что она сама выбрала себе этот путь и что хотела меня убить, лишь бы получить власть над тобой и империей. Я лишил тебя матери, но спас от ужасной жизни и вероятного заточения в крепость после совершеннолетия. Ты ведь не веришь в эти лже-сказки про то, что после твоего восемнадцатилетия она бы передала власть и ушла в тень? Das ist eine schreckliche Frau. — Не верю. А вы бы, просто для моего детского любопытства, пустили меня с ней встретиться, если бы она была жива? — Нет. Она больше не имеет к нашему роду никакого отношения, да и подвергать тебя излишней опасности не стану. Признаюсь, я бы скрыл это от тебя. Я бы поступил верно и как император, и как отец, — заметив, что Антон вдруг закрывается и весь собирается, напрягаясь и уставая, кажется, даже от взгляда, Андрей кивает на дверь. — Хочешь? — Хочу, Papa. — Иди. Оставь доклад мне, я внесу свои правки, если ты не против. — В Андрее давно не случается такой вежливости, как сейчас при виде невыспавшегося (не от удовольствия ночи с любимым человеком, а от государственных дел) и расстроенного Антона. Укладывая брошь в коробочку, Антон отрицательно мотает головой, мол, «я не против», и очень быстро покидает кабинет в смешанных чувствах — ему непривычно больно из-за отсутствия матери, но реальность бьет наотмашь и заставляет предупредить слезы, запрещая их. Если он сумеет себя удержать сейчас, то никто никогда не сможет уже сделать ему больно этой темой — он сильный, он справится со всеми испытаниями, выпадающими по очереди на его долю.

***

Стоит Антону уйти, как Андрей посылает за Владимиром Павловичем с требованием прибыть в Андреевский как можно скорее. Наказ дается строгий — привезти его, даже если сошлется на занятость в Армейском комитете. Уж явно без его противоречащего всем мнения там ничего не развалится — станет, конечно же, только лучше. Время играет на стороне Андрея — пока Владимир Павлович едет, он успевает успокоить себя, выпить для равновесия душевного бокал вина и обдумать все, что он хочет сказать. Эмоции отходят, пусть и не все, и вести разговор будет проще. Будет, если Владимир Павлович не скажет чего-нибудь провокационного или не заденет случайно или нарочно за живое. Через сорок минут, пролетевших для Андрея как пять, камердинер стучится и, откланявшись, сообщает о прибытии Владимира Павловича во дворец. Через распахнутое окно Андрей смотрит на роскошный каретный состав и разодетую прислугу, усмехается, качая головой, и приказывает тотчас привести прибывшего в кабинет. Он уже предполагает беседу, потому в ожидании не думает об ее ходе — все известно заранее. И хорошо, что Велесский сегодня занят в Кабинете реформаторов (он там задерживается оттого, что позже приезжает на этот раз, и Андрей, безусловно, скучает, что накладывается на общий эмоциональный фон), потому что он никогда не дает быть чересчур грубым и настаивает на спокойных рациональных диалогах. — Ваше Величество, к Вам Его Сиятельство Владимир Павлович, — показательно отчитывается камердинер, а затем покидает порог кабинета и пропускает внутрь приехавшего и на вид взмыленного Веренцова с его маленькими серыми глазами и подрагивающими пальцами рук. — Ваше Величество, к чему спешка? Есть какие-то срочные вести? Поприветствовав кивком, Андрей разворачивается от окна с неудовлетворенным лицом, собирает руки на груди и делает шаг, чтобы оказаться в близости к своему столу, на котором показательно лежат доклады Антона в кожаных папках. В каждом его действии и взгляде читается, что он хочет устроить словесную порку, но пока что не прилюдную. Так сказать, поставить человека на место, не используя при этом никакой физической силы. Андрей впервые сталкивается с подобным желанием в отношении члена Совета, но ведет себя решительно и уверенно, что подтверждает его главенствующую роль в империи. — Беседовать с Вами хочу, Владимир Павлович. — Андрей не опускается в кресло, чтобы выглядеть могущественнее и величественнее, а остается стоять с гордо приподнятым подбородком и ровной спиной. — Странно Вы ведете себя в последнее время, Вам не кажется? И меня волнует не Ваша консервативность, которая убивает в государствах всякую жизнь и всякий смысл, а Ваше желание противостоять мне и моей семье. Моя семья есть святыня. Ich bin ein grausamer Mensch, wenn jemand meine Familie beleidigt. Кто Вы передо мной? Я для Вас император Всероссийский, самодержец, посланник Божий, прямой родственник всех предыдущих императоров и императриц, а Вы передо мною кто? Ведете себя слишком самоуверенно и не так, как обязаны. — Ваше Величество, если Вам так вдруг показалось, то прошу простить, в моих действиях не было такого умысла, я верен Вам душою, разумом и сердцем. И служу империи так, как вижу верным, Вы же хотите придерживаться свободы личности, беседуете о плюрализме, но подозреваете меня в грехах против Вас и империи лишь из-за моих консервативных взглядов, из-за моего нежелания подписать эти бумажки. — Он аккуратно кивает на кожаные папки на столе и складывает обе руки за спину, чтобы укрыть от меткого взгляда дрожь. Склонив голову к плечу, мол, «говорите, а я подумаю, будет ли правильно рассмеяться Вам в лицо», Андрей ухмыляется хищнически и сдерживает порыв отчитать нецензурными словами на этом месте, если не метнуть в его говорящую и лгущую голову чернильницу или канделябр. Чтобы не потерять рассудительности, Андрей выдыхает, вдыхает полной грудью и продолжает выслушивать сбивающиеся оправдания, не смея прерывать это шоу, у которого, если сильно пожелать, не будет конца. Говорящая голова будет рассуждать на любые темы, если ему захочется, но Андрея подобного рода выступления не цепляют вовсе. С десяток минут оправданий Андрей все же благоразумно молчит, не отводя взгляда от Владимира Павловича, но затем все-таки распаляется, ударяет кулаком по столу, чтобы прекратить этот цирк одного уродца, и повышает голос до того, которым обычно говорит на балконе Совета для народа: — На колени! Когда от крика Владимир Павлович замолкает, вздрагивает и под пристальным взглядом опускается коленями на голый пол в метре от ковра, Андрей выходит из-за стола и становится практически вплотную, склоняясь вперед и подцепляя чужой подбородок подушечкой указательного пальца. Выглядит устрашающе, Андрей разгневан до редкой бури, в его зеленых глазах созревают молнии, чтобы вырваться наружу и начать убивать, и Владимир Павлович вжимает голову в плечи и не шевелится, разве что покорно приподнимает взор, когда палец надавливает под подбородком. — Лжешь мне? Лжешь?! — Ваше Императорское Величество, упаси меня, Господи, как я могу!.. Батюшка-император, да чего это Вы так слугу своего!.. Нету лжи ни в едином моем словце для Вас, нету, государь-батюшка! Хоть чем поклянусь, хоть крестом, хоть дочками-красавицами! Но верен Вам, никаких подлостей-гадостей не плету за Вашей спиной! Государеву милость приму как дар, если поверите в клятвы мои, ведь пред Вами клясться то же, что и пред Господом Богом! Все одно! — Лживый, трусливый и ничтожный пес, и милости моей не дождешься, хоть век умоляй вот так вот на коленях! Господу Богу молись, что не стану попервой лишать постов и нажитого. Это мое последнее предупреждение. Потом я стану действовать, и тогда придется молиться Богу ради сохранения жизни! Ich bin nicht wunderbar und ruhig Alexis! — Батюшка-император, храни Вас Господь! Милость Ваша... Дайте ручку Вашу поцелую, дайте же!.. Владимир Павлович пытается поймать его уходящую ладонь, чтобы начать лобызать в знак шакальей верности, но Андрей только отмахивается от него, как от мерзости какой, и расправляется, становясь сразу в два раза выше и крепче. Он рассматривает его со своей высоты — прилипшие к вискам волосы, красный лоб с испариной, трясущиеся пальцы у лица, бегающие мелкие серенькие глазки, дрожащая нижняя губа, на которой виднеется кровь от нервных покусываний. Ничтожен, как же ничтожен, думает Андрей, отряхивая ладони, словно с них есть то, что можно стряхнуть, и резким метким взглядом указывает на дверь. Молча. Из кабинета Владимир Павлович вылетает стрелой, кланяется на ходу и продолжает что-то просить даже в коридоре, так уж мысли не успевают за действиями от такого потрясения. — Удивительно, что в двери попал, а не о стену размазался, — ядовито замечает сам для себя вслух Андрей, когда швейцары, откланявшись, закрывают двери за выбежавшим.