Витсена

29 сентября 1812 года.

За две недели российская армия существенно продвигается и разбивает оборону турецкой, достигая города-крепости Нальчик и освобождая его скудные, потерянные развалины от желающих держаться турков. Такие успехи поражают многих европейских лидеров, например, королева Англии в тайных письменных переговорах обещает признательность и верность в борьбе против Турции, посылает тяжелое оружие отложенной оплатой и вступает в тесные сообщения с королем Княжества Польского. Они готовятся к затяжной войне как на юге оккупированных российских территорий, так и внутри Княжества Румынского, которое, откровенно говоря, хотят спонсировать деньгами и оружием для отпора турецкой армии, иначе, поглотив одного, та позарится на остальных, а смерти пора уходить с земли на некоторое время — безумцы периодически возвращаются во главы государств и начинают войны, и какие-то страны способны уничтожать самостоятельно задатки кошмара, а какие-то — нет. Отправлять армии в чужую страну, которая практически захвачена Турцией, не хочет никакая европейская страна, а в России эту идею даже не обсуждают — дай Бог, отстоять свои южные земли. Если румын убьет турецкого солдата, то это убийство во имя свободы своей и собственной страны, а если русский, англичанин или поляк убьет турецкого солдата, то это уже развязывание противостояния нескольких европейских государств, что добром кончится не может, — не желающие участвовать в создании союза могут переметнуться на сторону Турции, получив денег или обещаний выгодной торговли ресурсами от султана, и тогда будет развязана война, в которой нельзя не участвовать, потому что она торопится на твои земли, назревает и угрожает каждому, разрастаясь. Собрания Совета теперь начинаются одинаково — Андрей Владимирович Статский озвучивает освобожденные от турок города и поселения, подает доклад с потерями, которые переходят в его ведомство после попадания в опалу Владимира Павловича Веренцова, и высказывает предположения по продолжительности войны; Константин Данилович из Группы послов отчитывается по сообщениям с государствами, которые не высказывают своей позиции открыто, и предоставляет письма для убеждения в своих словах; Петр Степанович Туманов из Комитета жандармов преподносит настроения в империи и частенько намекает на возрастание недовольства в Сибири. Но сегодня собрание имеет иное начало. После привычного приветствия Андрей не дает никому начать и вступает сам, опустив ладони на собранные доклады, теперь покорно лежащие перед ним на столе. — Господа, сегодня я написал dem türkischen Freiheitsmörder с таким предложением — он передает престол или отрекается от него, отдавая Турцию анархии, и я гарантирую ему жизнь и единичное жалование в России при преследовании в Европе и, соответственно, Турции, получая взамен пленных, еще не освобожденные земли и подписывая договор о ненападении с тем, кто займет его место впоследствии. Да, народ в Турции возмущается по окраинам, но столица молчит под гнетом городской армии для надзора. Я не пошлю своих солдат убивать мирное население ради ликвидации султана — он один голова курицы, отрежем, она помечется и издохнет. А если султан откажется от предложения, попробуем найти предателей среди его окружения и пообещать им милование в обмен на удар султану в спину. Не захотят, тогда возьмемся за план Его Высочества и вместе с Англией и Княжеством Польским станем помогать Княжеству Румынскому, чтобы султан обломал о нас свои гнилые зубы. — Ваше Величество, но Вы предлагаете покрывать убийцу десятков тысяч людей, в том числе и русских людей, — Роман Алексеевич, председатель Политического комитета, чувствующий расположение Андрея к себе, осмеливается говорить об этом вслух, озвучивая мысли большинства членов Совета. — Народу нельзя об этом знать ни в коем случае. Но если турецкий султан распространится об этом намеренно? — Я не собираюсь этого скрывать, но и открыто не заявлю. — Уже опустив глаза на первый сверху доклад, Андрей помимо беседы вчитывается в текст, написанный ровным почерком. — Турецкий султан пусть заявит, сколько российская армия положила его солдат за последние две недели и сколько взяла в плен. Да и людского суда он не избежит, я уверен, если, понятное дело, доживет. — Велите искать желающих продать султана за мешки золота? — Пока не торопитесь, султан может заподозрить неладное и найти следы нашего вмешательства, Константин Данилович. Подожду ответа von diesem Verbrecher, а затем отдам приказ в зависимости от его решения. В любом случае, Россия победит и станет сильнее, а про Турцию подобное сказать уж нельзя.

***

2 октября 1812 года.

Раздаются выверенные два стука в дверь, и Андрей окончательно выпадает из дремы, бросает уже хмурый взгляд на темную макушку Велесского, спящего на его груди, и тянется к тесьме сбоку кровати, дернув которую, он разрешает войти в опочивальню камердинеру — только ему, к слову. Сначала объяснение от камердинера, просьба разрешения от кого-либо, а затем при положительном ответе допущение. Звенит колокольчик, позволяющий камердинеру войти в спальню, и Велесский приподнимается с чужой груди, осматривает Андрея сонно-непонимающим взглядом и под касаниями на спине укладывается обратно, но уже не засыпает. Ему, откровенно говоря, непонятно, почему ночью — хотя бы ночью! — их не могут оставить в покое. Обязательно кто-то норовит приехать именно после их отхода ко сну, чтобы прервать сон или помешать тем разговорам, которые ведутся только в темноте и за запертыми дверьми. — Ваше Величество, Ваше Сиятельство, прошу простить за ранний визит, но посыльный прибыл с важными вестями, требует срочного допуска и обещает напиться от счастья прямо в коридоре, ежели Вы его не допустите прямо сейчас. — Видно, что камердинеру странно говорить все эти детские угрозы, но он не может как-либо изменить посыл и говорит то, что есть. — Клянется, что важную весть принес, но никому не дает своего футляра с документами, мол, только вам, Ваше Величество, покажет. — Который сейчас час? — Почти пять, Ваше Величество. — Запусти через несколько минут и передай заранее, что я сниму с него голову вон той, — Андрей шутливо кивает на саблю, висящую в раме на стене, — саблей, если весть может ожидать. — Будет сделано, Ваше Величество, — откланивается камердинер, прослеживая взгляд Андрея и ежась от мысли, что такая шутка кажется ему смешной. — Ваше Сиятельство, позвать Вашего камердинера? Слыша обращение к себе, Велесский поворачивается к дверям, отрицательно качает головой, роняя на лоб темные пряди и тут же отмахиваясь от них, и садится в постели — все-таки негоже принимать посла вот так вот, особенно, если новость грандиозная и важная. Особенно, если они стараются не давать больше поводов для слухов. И славно, что все камердинеры и посыльные не могут распространяться о чем-либо внутренне-дворцовом, и сейчас не необходимо вскакивать, одеваться, садиться в кресла для имитации занятости, как было еще лет семь назад. Им достаточно просто сесть в постели, и посыльный без тени смущения или сомнения зачитает свою весть и покинет опочивальню, тут же забыв все увиденное от понимания того, какую тайну ему доверяет сам государь. Да и для приближенных к императорской семье не ново, что Андрей проводит с Велесским ночи и делит опочивальню всегда. Без исключений. Спальная комната Велесского пустует всегда, он практически не посещает ее. Андрей следует примеру Велесского — занимает вертикальное положение, подтягивает легкое летнее покрывало ближе, разминает шею несколькими движениями и притягивает его к себе за плечи, чтобы поцеловать в макушку и встрепать пятерней наскоро приглаженные волосы. Они переглядываются, вздыхают почти идентично, и Андрей пожимает плечами, мол, «я ничего не могу сделать, посыльного нужно принять, а с растрепанными волосами тебе больше идет». Первое, конечно, понятно, и Велесский даже не думает возражать, но все-таки такой ранний подъем потребует такого же раннего отхода ко сну, а не продолжительной работы, что печально. Второе Велесскому не любо, но он лишь качает головой и надеется на свое умение собраться в необходимый момент. Через несколько минут в дверь вновь стучатся, но для предупреждения, а не уточнения разрешения войти, и маршевым шагом в центр комнаты входит посыльный, кланяясь глубоко и сжимая в одной руке шляпу с потрепанным, но широким и длинным пером, а в другой — вытянутый футляр для документов. — Ваше Величество, — и, помедлив, — Ваше Сиятельство! Утро доброе, действительно доброе, здесь сообщение целиком, но я беру на себя радость озвучить это — султан убит и распят на главной площади Ангоры! Дворец разнесен, городская армия уничтожена, казна разворована голодными бунтовщиками! Война на юге практически закончена, наша армия отбивает последние километры и гонит турок домой! Ваше Величество, Россия спасена Вашим умом! Султан мертв, Вы победили! Непонимающий, еще сонный, удивленный, шокированный, Андрей протягивает руку, когда ему подносят бумагу, вытащенную из футляра и развернутую, и читает донесение. Через его плечо заглядывает в сообщение Велесский, неверяще качает головой, оглядывает счастливого посыльного, проверяя обозначения на форме четким серьезным взором, прикрывает ладонью губы в шокированном жесте и молча следит за Андреем, читающим написанное в который раз, видимо, из-за такого же неверия в удачу. Не приходится предпринимать особенных усилий, Турция слабнет сама, а султан покидает этот мир, оставаясь в истории безумным диктатором и убийцей. И Андрею, который ранее на это и надеяться не мог, сейчас трудно все уяснить. — Господь милостив к России... — только и говорит Андрей, опуская документ сверху на покрывало и принимая расчерченную и размеченную карту. — Это освобожденные земли? — Да, Ваше Величество, турки пока отбиваются, не хотят уходить, но весть про смерть султана их уничтожит! — Скажи, что я приказал наградить тебя. За такую счастливую весть ты должен быть награжден. Как тебя зовут? Из неверящего оцепенения Андрей вырывает сам себя, начиная одаривать всех вокруг от вдруг нахлынувшего счастья, если таковым можно назвать человеческую смерть. Ему нравится чувствовать себя могущественным, побеждающим, поднимающимся на Олимп мировой славы, великим императором России, которая при нем процветает и развивается, несмотря на случающиеся войны. Теперь-то точно найдется время на строительство городов, образование и реформы для послабления крепостного права, которое отменить по щелку пальца невозможно, если хочется еще пожить. Андрею нравится понимание того, что он управляет не только страной, но и миром, и он не собирается злоупотреблять этим, чтобы не стать таким же, как распятый на главной площади столицы Турции бывший султан. — Михаил Сенечкин. Звать меня Михаил Иванович Сенечкин, Ваше Величество. — Благодарность тебе императора, Михаил Иванович. Посыльный кланяется, клянется в вечной верности, обещает пить этим вечером пуще всех от этой вести, порывается поцеловать руку, но тушуется от присутствия Велесского (точнее от его нахождения в одной кровати с Андреем, к ладони которой так хочется покорно прикоснуться губами), снова складывается пополам от расплескавшейся внутри сыновьей любви к Андрею и, продолжая благодарить, выходит из опочивальни с горящими от эмоций глазами и бешеным дыханием, захватывающим его снова и снова, — не каждый день такое происходит с посыльным, все-таки чаще всего они переносят личные письма или доклады. Как только швейцары закрывают дверь за Сенечкиным, Андрей выпускает карту из рук, разворачивается на постели, поджимает под себя ноги совсем по-юношески и, обхватив щеки Велесского ладонями, целует его в губы. Затем в кончик носа, между бровей, в лоб и виски, пока Велесский, опешив, хватается за его плечи и едва не заваливается назад на постель от порыва счастья, безграничной радости и уверенности в силе. — Что ты?.. Ну чего ты? Прекрати, ну что за приступ любви? — Алеш, Алеша, победа, понимаешь? Три войны, три войны при мне, и чертов бес наконец повержен, распят, Россия честным боем победила! Осталось погнать их с наших земель, и я объявлю, что мы победили. — Андрей рывком притягивает его к себе, врезаясь в грудь, и Велесский обхватывает его пояс руками, прижимаясь губами к обнаженной коже между шеей и плечом. — Твой вклад немыслим, он просто необозрим! В девяносто девятом ты предложил технику штурма Гюмри, отстоял под Эриванем, потом чуть не погиб под Андреевкой, Господи, ужас до сих пор, а всю третью войну был со мной, советовал и давал России шанс победить! Да без тебя столько бы не получилось, веришь мне? Веришь? Ну конечно веришь! И теперь султан мертв, а Россия победила, отстояла свои земли кровью и будет с каждым днем расти, развивая ценности свободы и дипломатии назло таким вот старым идиотам, как покойный султан! — Победили... Мы победили, — отодвинувшись, чтобы суметь заглянуть в глаза, Велесский не сдерживается от улыбки, кивает несколько раз, уверяя самого себя в сказанном, и целует первым, — mon empereur, султан умер ужасной смертью, и я грешу, раз так счастлив вместе с тобой сейчас, но я действительно давно не был так счастлив. — Безразлично, Алеша, он мертв, он распят, он заслужил этой смерти за всех солдат с обеих сторон, за мирных жителей, за наше спокойствие. Мы не грешники — я послан Богом на землю, чтобы править верою и правдою, а ты — мой, весь мой, нет в тебе греха, я с тебя его весь уже забрал, ежели такой был, а с меня все снимается, мне все прощается как посланнику на земле. Переместив руки на шею, Велесский с звонким смехом заваливается назад в постель, уходя чуть влево, чтобы рухнуть прямо в подушки, а не на пол, и тянет Андрея за собой. Такие ребячества им несвойственны, в конце концов юность и молодость давно уходят, но как же приятно сейчас. Андрей опирается на постель одной рукой, зарывается пальцами ему в волосы, тоже начинает смеяться, что, в целом, редкость, и целует отрывисто губы, потому что выбор между поцелуями в губы и смотрением в глаза сделать невозможно, да ему и не хочется делать его: хочется любить, и уже безразлично, глазами ли или касаниями. — Бал рано, рано, пока часть наших земель несвободна, но я потребую собрать Антона и Арсения, поедем в Подмосковье, как только я отдам все приказы Совету. Там твое любимое стрельбище, школа для юных альф и бет, которые прошли конкурс из своей гимназии, смышленые ребята поголовно, мне постоянно отчитываются об успехах, а еще школа и Подольский институт для обучения во фрейлины. Мы туда ни разу не ездили, обязательно поедем сегодня. Как раз стоит заняться комплектацией штаба для Арсения, чтобы уж не позорил нашу, — оговаривается, но не замечает, а Велесский только улыбается, рассматривая его загоревшийся по-юношески взгляд и кивая так часто, как обыкновенно кивают болванчики, — фамилию. Как же славно, какой же светлый день, Алеша. — Действительно светлый. Спорить про смерть султана не хочется, да и вряд ли кого-то удручает она. Даже самые приближенные будут рады бежать из Турции в Индию, чтобы начать все заново, не попадая под людской суд. Всем женам и любовницам с детьми придется туго, но у них есть шанс взять престол и все изменить. Шанс есть всегда, было бы желание. А тем, кто в черни не замазан и в борьбе против нее до сих пор, можно учиться быть счастливыми — не наполовину, не отчасти, а полностью, как положено людям со светлыми душами и честными помыслами.

***

— И каковы девушки, Антон? Андрей интересуется так, для проформы, от своего поднятого настроения и желания заигрывать шутками со всеми людьми вокруг, и дальше идет по роскошному — с императорским в одном ряду не стоит, но все-таки красота неописуемая — саду от главного здания Подольского института. Вокруг неописуемая красота, которую, конечно же, очень часто изображают на картинах — одну из них Андрей велит взять в Андреевский и повесить ему в кабинет. — Я больше не холост, я мужний, я не заглядываюсь, — отшучивается Антон, подмигивая Арсению, идущему по левую руку, и тут же возвращая взор к отцу, блистая хитростью и аккуратной, понимаемой издевкой. — А вам как? Прекрасны? — А я тоже не заглядываюсь, будь так внимателен. — Ответ выходит таким же шуточным, и Антон не удерживается, смеется, кивает несколько раз и ловит действительно серьезный взгляд отца. — Тебе ли не знать. И не смотри своим этим взглядом на меня, я все знаю, что ты хочешь сказать мне. Ich weiß alles, Antonie. — И не мыслил, Papa. Антон делает вид, будто бы от домыслов открещивается, и ускоряет шаг, уводя Арсения вперед и что-то активно (скорее показушно) шепча ему на ухо. Вероятно, делится несправедливостью таких слов и напоминает Арсению какой-то их разговор, потому что восклицает: «Ты что, не помнишь?» — и, обернувшись на Андрея и Велесского, подмигивает им по очереди, при этом разными глазами. Это то единственное, чему он научен Арсением в последние пару недель. — Уж не знал, что вырастил сплетника и шута, пригрел на груди, — подкалывает Андрей теперь по-доброму, потому что к Арсению постепенно привыкает, да и в такой благой день не хочет язвить. — Боже упаси. — Антону стоит выпустить руку Арсения, чтобы развернуться и пойти вперед спиной, изредка бросая взгляд за плечо для сохранения вертикального положения и своей чести. — Никаких сплетен, да и в вашем присутствии! Только правда, только правда, Papa! И он ведь прав — никаких сплетен нет, одна лишь правда. — Пойдемте лучше к... — Антон, ты все-таки... Случайно Андрей и Велесский начинают говорить в одно мгновение, переглядываются между собой, не замедляя шага, и тут же расплываются в удовлетворенных улыбках. Можно посмеяться, забыть и перейти к другой теме беседы, но Андрей, не дождавшись продолжения от Велесского, сам переспрашивает — какая здесь напущенная гордость или попытка сохранить этикет, хоть в семейном кругу можно придерживаться простых правил приличия? — Куда ты хотел позвать нас, Alexis? И, задавая вопрос, Андрей собирает брови на переносице, с лаской и аккуратностью оглаживает его сгиб руки, вложенной в него ладонью, и не отводит взора, как будто больше некуда смотреть, как будто бы прикипает к его лицу глазами. Даже Антон смущается и, развернувшись, подхватывает Арсения под руку, чтобы вернуться в одну линию и не напрягать ни отца, ни Велесского своим взглядом. Ему неловко от таких проявлений (Андрею это кажется чем-то ожидаемым и приличным, но Антон каждый раз видит в этом взоре безграничную любовь и боится не любить точно также), и он всегда старается отворачиваться от них и позволять им эту едва заметную остальным интимность. Как и Антон на Арсения, Андрей очень любит глядеть на Велесского своими глубокими зелеными глазами, показывающими лучше всего другого, как он его любит и ценит. — Здесь несколько лет назад строили конную площадку с препятствиями. Пойдемте туда? Вопрос задается, очевидно, всем, но Андрей отвечает за всех — сразу же кивает, оборачивается к камердинерам и камеристке Арсения, идущим позади, взмахом свободной руки указывает (намекая на то, чтобы они не торопились за ними и держали достаточную дистанцию, зная, куда они направляются) в правую сторону, куда направляет деревянный знак с рисунком лошади, и сворачивает на ближнюю нужную тропу. Антон и Арсений идут за ними, потому что кустарники по бокам определяют ширину тропы в пару метров, и перешептываются с тихим смехом и редкими переглядками, в которых читается только одно чувство — любовь. В сравнении с любовью Андрея и Велесского, это, конечно, влюбленность. Но для Антона и Арсения это, безусловно, любовь. Особенно ярко и счастливо Антон улыбается тогда, когда замечает, что Андрей отпускает Велесского, гладит его локоть на прощание и кладет руку ему на пояс в желании о чем-то заговорить шепотом. Понимающе Антон замедляется, придерживает Арсения, но взгляда не может отвести от правильно лежащей на пояснице руки отца. Это именно то, что в его размышлениях будет ассоциироваться в дальнейшем со словом «семья». Эта светлая, большая ладонь в кольцах на красивой пояснице, складывающей ровную осанку, впечатывается в память и появляется в темноте закрытых глаз, за веками, несмотря на все попытки отогнать ее. Антон уверен — только такую семью он хочет для себя и только такую позволит с собой строить Арсению.

***

4 октября 1812 года.

Война окончена, территории возвращены, по восстановленной границе стоят солдаты, предупреждая любое посягательство от недобитых турецких скоплений — трудно назвать полками те группы по пятьсот человек, желающие идти в наступление и противостоящие сдающимся в плен ради жизни. Народы всего мира этого еще не знают, официального заявления нет, но вот правители, в основном, в Европе, уже отправляют в Россию переговорщиков для внедрения своих поставок внутрь растущей умом, а не размером империи, для заключения торговых договоров, для создания союзов, основанных на мирной основе. Иностранные специалисты совершенно разных областей посылают прошения в Совет, чтобы найти место службы в империи и заняться развитием своей отрасли в новой стране. Английская королева отсылает экипажи с мастерами-строителями железных дорог, приказывая поделиться этим искусством. Украинский государь вместе с парламентом налаживают сообщения с Советом для заключения выгодных торговых договоров, которые позволят обменочную торговлю между двумя государствами на удобных для обеих сторон условиях. Вдруг Княжество Польское посылает в Россию оружейников, способных создавать мощное тяжелое оружие для охраны южной границы, чтобы избежать еще одного конфликта. Франция и Швеция, проведя переговоры, предлагают всем европейским странам создать объединение для борьбы со странами, подобными Турции, которые, уже проверено не раз, угрожают безопасности ближайших соседей, и первым делом приглашают в него Россию, которая руками своих солдат разбивает турецкую армию и не дает ей, вернувшись в Ангору, возвести очередного султана-милитариста на трон. В Турции из-за убийства султана начинается смутное время — Восточная Грузия, захваченная четырнадцать лет назад, заявляет о своей независимости и выходит из состава умирающей Турции; свергнутый при захвате страны государь Сирии возвращается в свет как новый управленец и, указав на насильственность вхождения Сирии в состав Турции, поднимает свою личную армию, которая в считанные дни гонит турецких управителей из городов; покинув состав Турции, Иран и Ирак договариваются о соединении сил в борьбе против турок и заключают союзный договор о единстве армий при внешней агрессии на двадцать лет; в повторившей судьбу всех товарищей по несчастью Иордании начинается гражданская война, потому что часть хотят оставаться с Турцией, а часть — срочно рвать все связи и объявлять независимость. Этого никому не нужно, но это ожидаемый исход правления безумного султана, соединившего под своей властью несоединияемое. — Султан мертв, — с показной яркостью Андрей указкой опрокидывает деревянную фигурку в белоснежной чалме на карте с выделенными границами и обозначенными государями (это ему сделано как игрушка для взрослого, желающего наглядно все показать и рассказать), усмехается, окидывая взглядом членов Совета, стоящих вокруг стола, — а Россия победила. Пока Турция будет разваливаться и терять территории из-за нежелания захваченных народов быть под гнетом умирающей страны, мы будем крепнуть. Короли Франции и Швеции послали мне письма с приглашением России вступить в союз для борьбы против государств, которые захотят повторить судьбу Турции и захватить соседей. Восьмого в Москву прибудет новый султан, который уже сделал несколько подобающих заявлений и просил меня не уничтожать Турцию окончательно. А я бы мог это сделать, но я fair und klug. Я заключу с ним мирный договор, но на условии, что при новом возможном нападении Турции Россия разобьет армию и пойдет в наступление, чтобы перевести Турцию под свой протекторат. Новый турецкий султан не будет моей пешкой, я сделаю его своим другом и буду поддерживать свободолюбивые реформы в Турции, но уничтожу его, если он посмеет пойти против России или любой иной здоровой страны. Вне зависимости от ее отношений с Россией. — Ваше Величество, будьте благосклонны к моему замечанию, — выступает Сергей Степанович, председатель Комитета дел дворянских, и Андрей тут же обращает к нему взгляд, оглаживая кончик указки двумя пальцами с видом знатока своего дела. — Россия станет великим государством, это бесспорно, но не выгоднее ли Европе уничтожить ее величие и лишить внутренних устоев? Европе не выгоден такой сильный сосед. — Сергей Степанович, если к власти придут такие, как Вы, ищущие врагов, а не союзников, то Европа с удовольствием лишит Россию власти. Пока я император Всероссийский, Европа будет для России верным другом и союзником с теми же принципами. Когда на престол взойдет Его Высочество Антон Андреевич, Европа будет для России не менее верным и нужным товарищем. Ищите союзников, а не того, с кем можно вступить в военный конфликт на ровном месте. Que diable! Почему это сейчас приходит Вам в голову?! Россию больше не интересуют чужие земли. Россию интересуют реформы, повышение образования среди всех слоев населения и уровня жизни, отстройка разрушенных городов и постройка новых. Мы страну развиваем, а не топим, и умереть мне на этом месте, если хоть одно мое решение приводило к негативным последствиям для империи. — Ваше Величество, везде сменяются правители, и мы не можем знать наверняка, что против нас не захотят выстроить военный союз. — Одного безумца распяли свои же прямо в столице, а другого уничтожат еще быстрее, стоит появиться тем же желаниям. Нужно иметь добрососедские отношения, а не приходить и стучаться своими сапогами в чужие ворота, потому что Вам показалось, что против Вас что-то замышляют. Кто действительно с мечом к нам придёт, тот от меча и погибнет!

***

8 октября 1812 года.

Москва принимает нового султана с почестями, несколько членов Совета, а именно Константин Данилович из Группы послов, взявший с собой нескольких переводчиков на случай плохой образованности нового султана и его общества, и Иван Иванович из Комитета связи, за пару часов показывают ему и его свите центр города и провожают до зала встречи в Совете, всячески доказывая мирность своих помыслов в отношении распадающейся Турции, которую придется долгое время восстанавливать. Андрей приезжает в Совет вовремя, подает ладонь спускающемуся из кареты Велесскому в парадном мундире, приветствует взмахом руки гулкую толпу на улицах вокруг, принимает троекратное приветствие от приведенных на площадь элитных полков, улыбается широко летящим в его карету и в него самого цветам (один букет генерал-адъютант случайно ловит, по брошенному Андреем взгляду понимает его желание и преподносит этот букет Велесскому, улыбаясь и кланяясь довольно) и исчезает за широкими дверьми, держащий под руку Велесского и едва различимый в кругу своих приближенных и свиты. Текст договора уже согласован, остается только подписать, пожать друг другу руки и побеседовать о будущем, чтобы знать ожидания и планы. Первым подпись ставит новый турецкий султан — Мурад-Ахма Первый, не принадлежащий к прошлой династии и считающийся единственным человеком из власти, который не делал официальных милитаристских заявлений и не участвовал в захвате ближайших стран, не желая становиться наместником. Он, несмотря на очевидный занавес, знает несколько языков, в том числе и немецкий, в отличие от своего окружения, привержен свободолюбивым ценностям, как сообщает сам по приезде, и обещает постараться создать государственный орган, похожий на российский Совет, которым, с его же слов, восхищен с первой секунды и навсегда. Выслушав непродолжительную речь, Андрей с удовлетворением кивает и в окружении свиты с обеих сторон, придворных и своих приближенных заговаривает о том, что верит в возможность восстановления Турции как невраждебного государства, которое считает высшей ценностью человека и его свободы, что видит в Мураде-Ахма потенциал и согласен оставить свою подпись рядом с его. После подписания договора им все присутствующие аплодируют, сотрясая зал. Обождав меньшего запала, Андрей поднимается из своего кресла, проходит вдоль не так уж и сильно вытянутого стола с белой скатертью и тонкими высокими вазами и приближается ко вставшему следом Мураду-Ахма, которому на вид лет тридцать, хотя указывается, что рожден он в тысяча семьсот семьдесят седьмом году. — Ich werde Sie und die Türkei zerstören, wenn Sie den Weg des letzten Sultans gehen, mein neuer Freund, — протягивая ладонь для рукопожатия, Андрей понижает голос, чтобы предупреждение слышал только Мурад-Ахма. Кивающий в знак понимания и уважения Мурад-Ахма стискивает его пальцы в своих, благодарно приподнимает уголок губ, затем хмурится на мгновение, будто опасается, и отвечает сиплым, но приятным голосом: — Eure Majestät, die Türkei wird für Russland ein Freund sein. Ich habe Sie zugehört. Es wird keine Übergriffe auf Russland geben. — Ich danke Sie für die Klugheit. Андрей осматривает его взглядом человека, который встречает новичка в том деле, в котором он сам непревзойденный мастер, по-французски желает ему мудрости, которой не имел прошлый султан, подписывает вместе с ним копию договора, которую нужно увезти в Турцию, и благодарит за визит, приглашая посетить при следующей поездке в Россию Петербург. Затем все присутствующие при подписании выпивают шампанского, пока с Мурадом-Ахма говорит Антон, представленный Андреем как «der einzige Erbe des russischen Throns und der zukünftige Kaiser». В единственном просторном зале Совета начинает греметь музыка, собирается небольшой победный бал, на который приглашен Мурад-Ахма для ознакомления с культурой и сближения с Россией. Только вот ни Андрей, ни Велесский на этот бал не остаются, только выпивают несколько бокалов шампанского, втроем с Мурадом-Ахма дегустируют доставленный из лучших усадеб коньяк и расстаются полюбовно, как полагает новым друзьям. К слову, Мурад-Ахма искренне признается Антону в том, что всегда поддерживал Велесского, несмотря на ложные жуткие россказни про него, и старался помешать любой подготовке покушений на него — а такие были, просто султан не был способен организовать ни войну, ни убийство. У здания в Совет Андрей с десяток минут принимает (он берет только несколько, остальные собираются слугами и приближенными, вышедшими на радостные возгласы) бросаемые ему букеты, громким поставленным голосом благодарит за народную любовь, придерживает у себя самый, по его мнению, лучший букет — из белоснежных пионов, обернутых белой лентой по стебелям, — и уже в карете передает его Велесскому с улыбкой, не отпускаемой с лица. — Für dich, mein Ein und Alles. Das sind die schönsten Blumen.

***

— Никогда не думал, что встречусь с турецким султаном. Пусть и с новым. Антон оправляет белоснежный платок под горлом, посильнее запахивает шторки кареты, сует руки под теплую накидку и улыбается Арсению, лежащему у него на плече головой, скрытой под капюшоном точно такой же, отличающейся одним только цветом накидки. Они возвращаются из Совета в Андреевский уже ближе к вечеру, потому что проводят там весь бал и вечерние гуляния, а затем встречаются с людьми, остающимися у Совета, и забирают вторую партию букетов — работники лавочек с цветами сегодня зарабатывают столько, сколько никогда прежде, кроме дня венчания на престол Андрея. — И что ты думаешь? — Отец предупредил его, поэтому мы можем быть спокойны за юг России. Вряд ли этот неокрепший Мурад-Ахма без многочисленной армии и поддержки среди народа решится напасть на Россию, которая первая его признала и приняла. Тем более, в договоре указано, что в случае вооруженной агрессии Турции против России Россия имеет право не только разгромить турецкую армию на нашей земле, но и пойти в наступление и уничтожить Мурада-Ахма. Каким нужно быть идиотом, чтобы нарушить этот договор? Арсений не отвечает ничего, просовывает ближайшую руку Антону под накидку, сжимает его пальцы и, приподняв голову, целует его в уголок губ. Обсуждать Турцию после продолжительного нахождения в высоком обществе, где только о таком и беседуют, не хочется. Арсению интересно, но не всегда же общаться на одну тему — в конце концов, он к такому не привык и согласен сделать все, что угодно, лишь бы не слушать по десятому кругу один и тот же разговор другими словами. А Антону, видимо, это не надоедает, но он послушно замолкает и позволяет перевести тему. — Съездишь со мной снова в Подольский институт? Его Величество потребовал, чтобы я разобрался быстрее с комплектацией моего штаба и сам выбрал себе больше фрейлин. Там как раз будет съезд бывших учениц. — Съезжу, — кивает Антон, целуя его в лоб и смахивая высвобожденной из-под накидки ладонью с его лба выпавшую из прически темную прядку. — А из тех, что заканчивают обучение, есть твои фаворитки? Не думаю, что тебе стоит брать кого-то из прошлых выпусков, они тебе не подойдут возрастом. Необходимы молоденькие, они станут тебя понимать в моде и порыве. — Тогда мы видели лишь часть учениц, но мне понравилась по натуре та, которая, помнишь, дочка какого-то то ли графа, то ли князя, черт его знает? Кажется, Дарья ее звали, — Арсений пожимает плечами. — Она мне сразу понравилась. Только жаль, что лишь девушек обучают во фрейлин. Это неправильно и несправедливо. — Честно скажу, я не помню ни одного лица из всех тех дам, не то что имен. — Не так важно, — улыбается Арсений, отодвигает шторку одним пальцем с серебряным кольцом, осматривается — вряд ли он узнает местность — и, вздохнув, располагается подбородком у Антона на плече. — Его Величество же назначит тебя в эту Всероссийскую Университетскую Комиссию? — Обещал. Papa держит обещания, ты знаешь. У Антона так гудит голова, что он согласен или отвечать кратко, или просто молчаливо слушать. А Арсению не выходит не отвечать, поэтому он, прикрыв глаза, продолжает беседу. — Может, тогда займешься тем, чтобы в Подольский институт принимали и юношей-омег? В армию берут, а фрейлиной не стать, как это так? Тем более, может, омегам будет приятнее, если с их жизнью им будет помогать омега, а не девушка. Мне, например, было бы удобнее с юношей-омегой, чем с дамой. — Еще бы дождаться, пока отец утвердит эту Всероссийскую Университетскую Комиссию. У него на уме одно... — устало-искренне делится Антон, жмурясь до блестящих точек за закрытыми веками. — Да, предложение у тебя стоящее, но нужно изучить документацию института, чтобы быть уверенным в правомерности этого предложения, да и с руководителем поговорить... Вот назначит меня отец во Всероссийскую Университетскую Комиссию, тогда и съезжу — чего словами сейчас бросаться, если нет пока ни Комиссии, ни возможности внести такое изменение? Все зависит от Papa.

***

Замирая на чужой груди совсем правильно и понятно, Арсений целует Антона в линию подбородка и поправляет съехавшую с плеча ночную рубашку, словно бы ему есть, что скрывать. Они переглядываются, улыбаются друг другу и, не отрывая взглядов, заговорщически посмеиваются без причины — им просто рядом хорошо, только и всего. С пару минут Арсений так и лежит на его руке, но затем приподнимается, садится на постели и пропускает волосы сквозь пальцы, взбрасывая их и разметая по своим то и дело обнажающимся, усыпанным родинками плечам. Легкое покрывало собирается у него в ногах, а теплое осеннее одеяло он прижимает к себе, прямо к груди. Лопатками Арсений, конечно же, чувствует взгляд Антона и улыбается сам себе, настолько ему приятно и важно внимание своего мужчины, — если Арсений и ждал этого от своего будущего, то Антон опасался того, что его супруг или супруга будет нелюбимым и, родив наследника, переберется в свою спальню. Антону важно чувство, которое между ними, и он за месяц не может ему нарадоваться, в отличие от Арсения, который не может привыкнуть ни к чему. Все в новинку, и Антон, его супруг, не может вызывать никаких чувств, кроме всепоглощающего доверия и желания быть рядом с ним. В конце концов, именно на Антона Арсений может сейчас положиться. И Арсений все больше уверяется в том, что любит этого честного прекрасного человека. — Ты очень красивый, — шепчет Антон, пока Арсений приглаживает свои волосы по неровному пробору. — В любом виде. — Это ты к чему? — Просто так. Хочу, чтобы ты знал, как прекрасен. Настоящий супруг наследника российского престола. Ты восхитительный, Арсений, и я не могу наглядеться. В свете канделябров особенно ничего не видно, но при этом Антон умудряется разглядывать его совершенно нежнейшим взором и даже замечает, как краснеет от свалившихся прямо на голову — не в первый и не в десятый раз — комплиментов шея за взлетающими под касаниями прядями волос. Истинно скромный, но при этом невероятно гордый собой Арсений вызывает столько неописуемых чувств в душе Антона, что он не способен их различить и назвать. — У нас будут чудесной красоты дети. Опустив на свои ноги под одеялом взгляд, Арсений смущенно кивает и ложится обратно на свою половину постели, обхватывая руку Антона и пододвигаясь ближе прежнего. Почему-то разговор про детей им подсознательно избегается, но Антон так воодушевленно говорит об этом, что Арсений не позволит себе проигнорировать и разбить его прекрасные мечты. — Ты, наверно, мальчика хочешь. — С чего ты так решил? — откровенно говоря, Антон удивляется и глядит с той же нежностью, но уже поделенной на вопрос. — Ну как же? — Арсений нащупывает его ладонь и переплетает пальцы, улыбаясь каким-то своим мыслям и надеясь, что он всегда будет чувствовать ее тепло в своей и доверять Антону так сильно, как сейчас. — Я слышал, что все цесаревичи хотят первенца-сына, чтобы детям не приходилось разрешать тяжелый вопрос престолонаследия. — Цесаревичей особенно не спрашивают, чего они хотят, — Антон шутит и смеется, когда Арсений лишь фыркает от недовольства такой маленькой ложью, — все-таки Андрей дает ему свободу. — Я девчонку больше хочу. Знаешь, Papa наверняка прикажет нашить сотни платьев для нее, и она будет самая очаровательная детка. Наследница — это прекрасно. Она у нас с тобой будет самая лучшая девочка империи, самая лучшая детка. И я буду дарить ей все те букеты, которые нам будут бросать толпы счастливого народа. А Papa будет лучшим из лучших Großvater. В груди у Арсения одновременно растекается и тепло от понимания, что Антон станет отцом его детей, и тихий, какой-то детский ужас. Если первым родится именно мальчик, то Андрей, вероятно, тут же его у них заберет на воспитание должным образом — куда им, юному цесаревичу и цыганскому мальчишке, воспитывать будущего императора в свои семнадцать и восемнадцать? Демонизировать Андрея он не пытается, в какой-то мере страшится это делать — он все-таки отец Антона, к которому, несмотря на многое, испытывает спектр положительных чувств и благодарен ему за все. Но сына у них точно заберут, и Арсений хочет верить, что первенцем у них будет девочка, — он успеет насладиться хотя бы первым отцовством, а до следующего рождения ребенка успеет пройти достаточно времени, чтобы Андрей мог переменить свое желание, чтобы Велесский мог его переубедить. А еще Арсений, раз уж мысль идет о Велесском, оценивая все вокруг происходящее, опасается, что Андрей может забрать первенца-мальчика на полное воспитание, отправив их с Антоном, например, в Алексеевский, и займется взращиванием великого князя вместе с Велесским — в мыслях Арсения это все основывается на том факте, что у Андрея и Велесского нет ребенка и возможности отдавать кому-то свою особенную — а она у них именно особенная, не похожая ни на какую другую, эталонная — любовь, поэтому вполне возможен такой исход. И Арсений надеется разве что на благоразумие и понимание от Велесского. Чтобы значить что-то, Арсению необходимо окрепнуть, найти поддержку в ком-либо, кроме Антона, и стать действительно членом императорской семьи. Пока Арсений не любим людьми и не знаком для них, его всегда могут лишить всего и тайно куда-то услать, ограждая Антона. Арсений должен встать лицом с улыбкой к народу, но пока не понимает, как это сделать, какие средства использовать и как не остаться из-за этого с ущербом. Арсений — супруг цесаревича, великий князь, тот, кто родит наследников для российского престола, но при этом каждый день он чувствует образ пистолета, направленного ему между лопаток, — Андрей тщательно наблюдает за ним, отслеживает каждый шаг и каждое слово, пытается задеть и одновременно защищает, если приходится, в чем и проявляется его строгость альфы — за Арсения он будет готов рвать глотки чужим людям, но сам с удовольствием станет его критиковать при возможности. Для чужих он принимает Арсения достаточно тепло, а на самом деле — не совсем, все напускное. Такая у него политика — при ком-то не ругать, не портить священный образ императорской семьи, а наедине уметь ставить на место, не бояться тонко оскорблять и обозначать место, отведенное ныне Арсению. Арсений уверен — Андрей сделан из стали, которую ему будет трудно пробить, но он обязательно попытается. В конце концов, не один Андрей во дворце теперь такой упертый, умеющий быть решительным в семейных делах и не стесняющийся скрытой брани, только вот Арсению бы тонко показать клыки и дать понять — у него есть понимание свободы, он выращен в таборе, а не внутри дворца, и эту свободу никто у него отобрать не сможет. И как бы подвернулся хороший случай, чтобы Андрей увидел его стержень и поддержал один раз и навсегда, поверив в него как в сильного и достойного человека...