Витсена

9 октября 1812 года.

Оглаживая выбритый подбородок в задумчивом жесте, Андрей рассматривает себя, откинувшегося на спинку кресла, через широкое высокое зеркало. На предзеркальной тумбе стоит золотой канделябр с зажженными свечами, несколько шкатулок для украшений, бархатные прямоугольные коробочки для хранения орденов, ему уже прицепленных и прикрученных на мундир, пудра для лица с несколькими пушистыми помпонами и пудра для волос, два украшенных камнями гребня в золотом кубке с коротенькой ножкой, флаконы с духами разных стран-производителей, карманные часы в золотом убранстве на подставке. Но это так знакомо, а потому совершенно не привлекает отстраненного взгляда. Ответственные за внешний вид члены штаба, откланявшись, выходят в гардеробную комнату и через нее покидают комнату для сборов: их работа окончена. Пару минут Андрей молча смотрит на себя в зеркало и думает, прищурив один глаз. Ему кажется, что отражение его не то осуждает, не то побуждает к дальнейшим действиям, и на все желанное, но опасное приходится решаться самому. Он вспоминает фразу отца — «Ты уже не юноша, поступай как мужчина, не будь под своим же каблуком, найдутся и без того те, кто захотят тебя под этот каблук опустить» — и морщится. Об этом человеке сейчас думать не хочется совершенно, потому что большинство неразрешимых вопросов — следствие его действий. Часть государственных проблем отсылают к его правлению, почившая Анна Федоровна — тоже к нему, огромное количество внутренних стычек — неизменно к нему. Откровенно говоря, отец в жизни Андрея — фигура знаковая, но в отрицательную сторону. Об отце нет желания мыслить, об Анне Федоровне, которая так некстати приходит на ум, — тоже, а вот поразмышлять про Велесского, который сейчас так же собирается своим штабом для поездки на балет в Главный Московский Театр Имени Его Императорского Величества, — очень приятно. Вряд ли он помнит сегодняшнюю дату, потому что ведет себя как обычно — с утра просыпается позже Андрея, улыбается обыденно-влюбленно, отвечает на поцелуй и делится желанием скорее уже ехать на представление. И, судя по этому, очень маловероятно, что у него есть какие-то догадки насчет грандиозных Андреевых планов, хотя после вальса главной парой на балу в честь венчания Антона и Арсения можно и задуматься. Но Велесский часто говорит, что не любит себя обнадеживать, оно и к лучшему сейчас. С балетом получается якобы спонтанно — их приглашают посмотреть, оценить по достоинству, поговорить с актерами-танцовщиками и актрисами-танцовщицами, и это вполне обычно. На самом деле, балет был назначен на двенадцатое число, но по требованию (почти приказу) Андрея в расписание внесли еще одно представление этой же постановки. Никто не спрашивает, почему эта дата, для чего такая спешка, потому что требование императора — всегда закон. Андрей усмехается себе в зеркале, качает головой, мол, «И где ты сейчас, умник?». Причина такой мысли — первое впечатление от сближения с Велесским. Уверенность, что это такой же роман, как и все предыдущие, его губит, потому что никто из предыдущих партнеров и партнерш не задерживался более, чем на пару месяцев. Исключение разве что — Дарья Ивановна Аскольдова, дочь генерал-губернатора Новгорода и известная в свое время актриса, ездившая с гастролями по Европе. Да и то, продолжительность их встреч легко объясняется — долгая разлука, редкая встреча во время ее приездов в Россию, письма и бесконечные преданные взгляды от нее. Затем Андрей перегорел ею, но не лишил всех полученных привилегий, и она вскоре вышла замуж за австрийца, с которым познакомилась на гастролях. И роман как-то быстро забылся, хотя был обсуждаем в высоких кругах в отсутствие Андрея. За последние десять лет он о ней ничего не слышал, вероятно, сменила имя на австрийское и стала заниматься созданием семьи. Мысли сами собой возвращаются к Дарье Ивановне, и Андрей качает головой, прогоняя их прочь, и улыбается себе в зеркале. Решение принято еще пару дней назад, но теперь, когда нужно не отказаться от него, он не торопится и выжидает своей полной готовности. Уверенности и смелости не отнимать, если дело не любовное. А сейчас дело любовное, оттого волнение колет в кончиках пальцев и дергает за душевные струны. Выдохнув для собственного спокойствия, Андрей выдвигает верхний боковой ящик, достает на тумбу перед собой несколько дорого украшенных, полных до отказа шкатулок, вынимает второе дно и упирается взглядом в единственный небольшой квадратный футляр в черном бархате. Ему не приходится медлить, потому что он окончательно все утверждает и укладывает в своей голове, забирает футляр, прячет его во внутренний карман мундира, возвращает дно и шкатулки в ящик, оправляется перед зеркалом и выходит из комнаты, взмахом руки приглашая за собой ждущую прислугу. По его взгляду всем видно, что он к чему-то готовится, но никто не делает ни одного вывода.

***

— Поставлено великолепно, я благодарю всех задействованных. Поискать бы похожего, да не найти будет. Я уверен, что это балетное представление является лучшим из всех, что ставились раньше. Уровень вырос, и я счастлив, что на сцене были русские актеры танца, которые теперь могут утереть нос любым европейским. Гастроли в Европу вам, артисты, гарантированы, я лично потребую организации этого. Поднявшись из кресла по окончании представления, Андрей приближается к краю театральной ложи, предназначенной только для императорской семьи, опирается руками на перила и осматривает всех вышедших на сцену артистов и артисток балета. Все присутствующие в зрительном зале тоже поднимаются, немо благодаря за балет и высказывая уважение Андрею, на которого поднимают глаза из обычных рядов. Велесский стоит от него по левую руку и с восхищенной улыбкой осматривает счастливых во всех отношениях артистов и артисток — его всегда радуют люди, знающие свое дело и любящие его не меньше. Когда большинство покидает зал, они вдвоем спускаются вниз из ложи, дарят роскошные, подносимые адъютантами адъютантов букеты всем без исключения и вступают в непродолжительную беседу с каждым. Андрей для проформы повторяет данное на балконе обещание, высказывает восхищение таким чувственным и сюжетным балетом, благодарит музыкантов, вышедших из оркестровой ямы, нескольким предлагает перейти на службу в Андреевский для музыкального сопровождения балов, принимает прошения, дает всем поцеловать свою руку и особенно заостряет внимание на сути балета, говоря, что «самые живые постановки — постановки про любовь». Его бесконечно благодарят, приглашают и на иные представления, и он оборачивает голову к стоящему подле Велесскому. — Приедем как можно скорее? Нас приглашают. — Приедем, обязательно приедем, раз уж приглашают, — с удовольствием кивает Велесский, обращая взор к предложившей девушке и улыбаясь тому, что она тут же смущенно отводит взгляд, склоняя голову в знак благодарности и приседая в книксене. — Это чудесно, почему бы не выделить в Вашем, Ваше Величество, плотном графике несколько часов для этих прелестных молодых артистов? — Верно, я подумал точно также, Алексей Александрович. Потом приходит главный постановщик, делится секретами закулисья, сердечно заваливает Андрея благодарностями за такую милость, обещая вовек ее не забыть, и для громкости слов приглашает на любую постановку, которую можно наблюдать в Главном Московском Театре Имени Его Императорского Величества. И, несмотря на внутреннее желание поскорее продолжить вечер в более тихой обстановке и на некоторый мандраж, Андрей говорит с примчавшимся в зал управляющим Главным Московским Театром Имени Его Императорского Величества Николаем Николаевичем, благодарит за таланты, обещает помочь с организацией гастролей по Европе после показа балета в Петербурге и Новгороде и просит записаться на аудиенцию в Андреевском, чтобы обсудить этот вопрос конкретнее и в рабочей обстановке. Николай Николаевич, безусловно, обещает явиться в ближайшие дни, и Андрей коротко замечает, что завтра имеет неотложные дела, и под вопрошающим взглядом Велесского ссылается на множество прошений, которые нужно рассмотреть. Очень важные прошения, которых нет. Завтра у Андрея весь день распланирован — в этот вечер отказа он не получит.

***

Обычно после всех этих мероприятий они уезжают в Андреевский, но не сегодня, потому что именно сегодня все идет по иному, более приятному и долгожданному плану. Их встречают парадно одетые батлеры, провожают до балкона на третьем этаже, разливают по бокалам из красного стекла вино и, откланявшись, оставляют их наедине. — Чудесно, что приехали сюда сегодня. — Мне тоже понравился балет. У них очень выросла техника. — На самом деле, техника — не самое главное. Можно уметь владеть своим телом, но не своими эмоциями. А в любом сценическом действе необходимы эмоции. — Велесский приближается к перилам и рассматривает блистающую вечером Москву. — Тем более, если постановка про любовь. Нельзя сыграть любовь, если ты не любил или если ты не умеешь настраивать нужную эмоцию внутри себя. Это красиво. Думаю, балет мне нравится даже больше обыкновенной театральной пьесы. Осматривая его стан в свете волнующихся свечей в канделябрах и блеске города, Андрей отпивает из бокала вино, проходится вдоль стен с какими-то фоновыми картинами столицы и останавливается в нескольких метрах. Покачивая бокалом в ладони, он наблюдает за тем, как вино морем обливает красное стекло изнутри и как оставляет на пару мгновений разводы, исчезающие вместе с любыми мыслями. — Нужно было взять с собой Антона и Арсения, ich meine, им бы тоже понравилось. Андрей незаметно для него морщится — ну уж нет, точно не сегодня и не сюда. Пусть лучше занимаются действительно важным делом и комплектуют штаб Арсения, чем здесь давят присутствием и мешаются под ногами во время такого ответственного момента. Этот день он забирает себе, их здесь быть не должно. Весь день — его, и он не позволит кому-либо вмешаться в заранее созданный план. — Они опять рано утром умчались в Подольский институт. Со штабом кончать. — Арсению там нравится, я заметил. — Поставив бокал на перила и оперевшись на них же ровными руками, Велесский оглядывается на него, улыбается ласково и взмахом головы приглашает к себе, мол, «чего ты там стоишь?». — Я рад, что ты принимаешь его наконец. Негоже плохо относиться к нему так, мальчишке и без того тяжело. Кивнув, Андрей соглашается, хотя говорить об этом не хочет. Выходит пауза, потому что он не отвечает ничего, а Велесский не продолжает и, отвернувшись, всматривается в темнеющий город. Этим Андрей выигрывает время — неготово выдыхает, выпивает еще глоток вина для смелости и подходит ближе, тут же опуская свободную ладонь ему на плечо и отставляя бокал из другой на довольно широкие и предназначенные, похоже, именно для этого перила, к бокалу Велесского. — Которое сегодня число? Иначе он не знает, как красивее подвести, не гений любовных романов он. Но он уверен, что Велесский и не помнит точной даты их первой встречи. Кому нужны какие-то цифры, когда есть душевное равновесие и доверие? — Девятое октября, только же утром читали доклады из Совета этим числом. А для чего тебе? — Вновь обернувшись через плечо, Велесский осматривает его лицо, замечая едва-едва нахмуренные брови и приподнятые уголки губ. — Случилось чего? Смотришь так... Андрей качает головой для его успокоения, молча прослеживает его поворот головы к городу и, положив ладони ему на оба плеча, коротко целует в припудренные волосы на макушке. Где-то внизу хлопает дверь кареты, стучат копыта лошадей о каменный подъезд, но они не вздрагивают и продолжают смотреть куда-то на город, постепенно укрываемый вечерней тьмой. Спокойствие — оно именно такое для них. — Ровно тринадцать лет назад мы встретились. Ты помнишь? Велесский застывает: задумывается. Затем, помедлив, кивает неторопливо, точно еще о чем-то размышляет. — У нас с тобой такой долгий путь, Алеш, удивительно совсем, — начинает, чтобы точно не отказаться от своей затеи и не проиграть самому себе в самом конце. — Тринадцать лет. Некоторые и в браке столько не живут, сколько мы рядом. А уж про остальное не скажу, но помню, что мы сблизились летом, когда ты приехал со сборов в Андреевский. И завертелось, хотя я не чувствую, что прошло столько много лет. Как вчера все. И все то, что хочется забыть, в том числе. Но лучше помнить всю историю с тобой, несмотря на смутные времена, чем не помнить вовсе. Ты разукрасил мою жизнь. Сейчас я даже не представляю, какой путь бы был моим, если бы я тогда тебя не встретил или не заметил по воле случая. Нас Бог столкнул тогда, чтобы мы любили друг друга столько, сколько нам с тобой осталось жить. — Это из французских романчиков? — Из них самых. Перестань, я же серьезно! — Кажется, в голосе Андрея мелькает несвойственная ему обида за шутку в такой ответственный момент. Для удостоверения в том, что тот закончил, Велесский опять оборачивается к нему, шуточно, озорно подмигивает и возвращается взором к городу. Видно, что не ждет ничего и просто радуется красивой дате. Тринадцать — это уже все-таки не тятюшки. — За тринадцать лет мы столько с тобой обсудили, что я и не знаю, о чем мы не говорили, душа моя, — по-нежному усмехнувшись, Андрей на мгновение прижимается губами к его макушке и, отстранившись, продолжает говорить, хотя уже не так торопится и, заметно, оттягивает решающий момент. — И, несмотря на это, мне столько важного хочется тебе сказать. Давно уже хочется, но я, du weißt, все откладывал. Сейчас я все точно решил. И молчит, хотя сам же намекает на продолжительный разговор. Андрею вдруг кажется, что Велесский, сославшись на их положение да на что угодно в их жизни, может отказаться. Вот просто взять и отказать ему, пусть и любит, ценит и хочет всегда быть рядом. И это заставляет напрячься, на несколько мгновений закрыть глаза и задуматься о том, как реагировать в случае отказа и как потом существовать, зная, что этот прекрасный, любящий человек отказал, невзирая на всю любовь, ради России. Андрей тут же себя уверяет в том, что человек, высказывающийся про недостаток глубины именно духовных отношений, не может так взять и отказать. Не Велесский, в конце концов. Всем на планете откажут их партнеры и партнерши, а Андрею Велесский даст согласие на венчание. Ну быть такого не может, не с ним и не в этой жизни. — Говори. Велесский будто чувствует, что ему нужна хотя бы мало-мальская поддержка сейчас, да и ощущает какое-то несвойственное волнение — не зря тринадцать лет знают друг друга. Оттого он и сам немного напрягается, отвечает так коротко и рассматривает Москву, раскинувшуюся перед ним обнаженной и тихой. — Алеш, я уже долгое время раздумываю над одним вопросом и, буду с тобой откровенным, впрочем, как и всегда, пытаюсь предположить, как все должно случиться. Мне кажется, — он кидает ставший в разы серьезнее взгляд на свой бокал, стоящий на перилах, наскоро мажет языком по сухим губам, окончательно выдавая свое волнение, и расстегивает пуговицы под горлом, — сейчас очень подходящий момент, хотя я, du verstehst, совершенно не специалист в подобном, к моему великому счастью. Велесский молчит — это знак, что он слушает, внимает и не перебивает, чтобы не сбить с мысли и толку, а Андрей, чувствуя в кончиках пальцев холод и взволнованность, сжимает пятерней эту черную бархатную коробочку, взятую ранее из потайного уровня ящика и вытянутую секунду назад из внутреннего кармана мундира, и окидывает взглядом Москву перед собой. Москва очень красивая, но Велесский красивее. Чувствуется, словно и она — эта прекрасная Москва — смотрит, поддерживает своими фонарями на улицах, грохотом редких карет и смехом гуляющих. Вся Москва перед Андреем расстилается, покорная, открытая, вся для него, и тишина оглушает настолько, что исчезает даже шелест занавесок, украшающих балконные колонны. — Алеш, я хочу, — замок коробочки поддается легко, чуть щелкает, выдавая, и Андрей открывает ее и выставляет ладонь с ней вперед, к перилам, скользнув под чужую руку, как раз опирающуюся на них, — чтобы ты наконец стал моим супругом. Ты согласишься обвенчаться со мной? Когда рука только оказывается в поле зрения, Велесский опускает взор к ней, и брови у него взлетают на лоб от удивления — в свете свечей переливается золотой фамильный перстень, усыпанный голубыми бесценными и белыми бриллиантами, которые создают российский герб и при ином падении света становятся на несколько тонов светлее. А стоит Андрею договорить, он и вовсе застывает, не отрывая взгляда от перстня и не отпуская перил пальцами, которые, по ощущениям, навсегда в таком положении замрут. — Что? Теперь застывает Андрей, не понимая, как отвечать на этот вопрос, и прижимаясь носом к его виску для того, чтобы успокоить свое бешено бьющееся сердце. Он ничего не говорит и ждет. На мгновение все внутри, правда, падает — он становится уверен в отказе, но быстро отгоняет от себя эту мысль и наблюдает. С усилием отняв ладони от перил, Велесский шумно выдыхает, на несколько мгновений прикладывает свою ладонь к губам, находясь в полном непонимании происходящего, затем касается кольца указательным пальцем, оглаживает прохладное золото, избегая и голубых, и белых бриллиантов, и, несмотря на дрожь, наконец вынимает его из футляра, держа двумя пальцами и внимательно-исступленно вчитываясь в гравировку на внутренней стороне. Императорского дома династии Шастунов. Вовеки веков. Андрей бесшумно откладывает футляр на перила, левой рукой перехватывает перстень из чужих пальцев и нетерпеливо-взволнованно смотрит на лицо Велесского через плечо, наклонившись вперед. Ничего не говоря до сих пор, тот стягивает перчатку с правой руки и выставляет вперед обнаженную ладонь. И отлично видно, что на дрожь в своих пальцах Велесский совершенно не обращает внимания, он находится где-то в прострации и молчит. Но стоит Андрею потянуться к выставленной ладони и одернуть себя, не получившего согласия, Велесский шумно тянет воздух носом и всячески старается скрыть ту крупную дрожь, которая берет его после мысли, что сейчас Андрей наденет ему на палец фамильное кольцо в знак брака. — Alexis? — Да, пожалуйста, — шепотом, потому что голос вдруг срывается и проседает. В благодарность — удивительно, правда? — кивнув, Андрей надевает перстень на его безымянный палец, сжимает всю пятерню и опускает лоб на плечо перед собой — как по щелчку пальцев сваливается груз, становится легче дышать и жить среди всего кошмара. Не освобождая своей ладони из прекрасной хватки, Велесский разворачивается на месте, делает шаг назад, опираясь на перила поясницей, и целует. Без лишних слов, потому что он не понимает, что нужно говорить и о чем вести беседу сейчас, когда его бьет от эмоций и ощущений. Ладони все-таки расцепляются — Андрей обхватывает одной рукой его пояс, ладонью другой зарывается тому в волосы, а Велесский кладет ладони ему на грудь, поверх некоторых начищенных блестящих орденов, и перед тем, как закрыть глаза, бросает нежнейший, блестящий от слез счастья взор на блистающее кольцо на одной освобожденной от перчатки ладони. — Сейчас уже нельзя. Завтра утром поедем. Я договорился с архиепископом еще несколько месяцев назад. — Тебе так легко позволили? — Если бы мне не позволили, я бы лишил церковь всех привилегий и сам бы отдал приказ на свое же венчание с тобой. — Андрей подхватывает его руки со своей груди, целует кончики пальцев и отдельно безымянный с кольцом, не уводя взгляда от чужих бушующих темных глаз. — Я так ждал момента своей смелости, но боялся... Боялся, mein Augensternchen, что ты откажешь и все сорвется в бездну. На завтра все готово, и я был бы убит твоим отказом. Спасибо, что ты дождался меня и что ты теперь согласен стать моим супругом навсегда. Вновь Андрей его целует, стирая всякие дурные мысли из своего разума, а Велесский гладит обеими ладонями его гладкие, почти что юношеские (от счастья люди молодеют) щеки, вслепую поправляет его волосы, опустившиеся на лоб, и держит глаза закрытыми — под веками снова и снова момент предложения, появление кольца перед ним и эти долгожданные слова. — Я не верю до сих пор, — спустя пару минут и долгий поцелуй признается Велесский, пожимая плечами и чувственно проводя носом по его скуле. — Но, Боже, как я счастлив сейчас. Я и думать перестал об этом, боялся надеяться зря... — Я тоже счастлив, мой милый, я тоже ждал, только я ждал себя самого, — шепчет в ответ Андрей, подаваясь к касаниям лицом и не давая отодвинуться ни на миллиметр. — Это теперь навсегда твое кольцо, я его вверяю тебе. Ты всегда был моей семьей, но с ним ты истинно член императорской семьи. Точнее, им завтра станешь полноправно. Завтра мы обменяемся другими, венчальными кольцами, а это останется навсегда с тобой. Носи его, прошу тебя, душа моя. А сейчас будь счастлив и не думай ни о чем. — Да, я буду, конечно, я буду носить... — Все, — без грубости, лишь с лаской и осторожностью одергивает Андрей, оглаживая его плечи и как бы приводя в состояние мыслящего человека. — Я люблю тебя, Alexis. Ich liebe dich, meine Seele. Je t'aime, mon mari. — Я люблю тебя, Andreas, бесконечно сильно люблю.

***

10 октября 1812 года.

Остановившись перед зеркалом в полный рост вполоборота, Велесский оглядывает стелющуюся за ним по полу бордовую мантию с гербами, вышитыми золотом на ткани, мехом у шеи и на капюшоне, который, как предполагается, скроет их лица при передвижении по столице. Для венчания Андрей приказывает сшить по меркам Велесского еще одну мантию императорского дома — лишних вопросов не задают, но решают, что он повысит его или подарит из высоких чувств. И теперь он стоит в ней перед зеркалом, готовящийся наконец к венчанию, роскошный, любящий и любимый мужчина. Камердинер скоро заканчивает закрепление мантии поверх белого камзола, обходит Велесского, глядя с улыбкой, завязывает под его горлом незаметную невооруженному глазу ленту и, взяв со стоящей вблизи тумбы помпон, покрытый пудрой, вновь пудрит ему скулы и нос. Это делается скорее для того, чтобы побольше посмотреть на счастливого человека и насладиться этой безграничной чужой радостью вдоволь. Дверь в гардеробную комнату призывно открыта, поэтому слышно, как в опочивальне открываются внешние двери, а затем в отражении зеркала Велесский видит вошедшего в точно такой же мантии Андрея и не удерживается от улыбки только для него. — Тебе идет мантия императорской семьи, mon mari. — Когда камердинер, откланявшись обоим, выходит спиной (все еще наслаждается счастьем этого утра), Андрей набрасывает ему на голову капюшон и, бесстыдно держась за мех на нем, целует Велесского в губы. У Андрея в глазах искры от счастья, он не отказывает себе в желании целоваться — и пудры на щеках и скулах у Велесского почти не остается. Взгляда Велесского, мол, «я что, на свое первое и единственное венчание поеду вот так вот?», достаточно для того, чтобы Андрей сам взял с тумбы помпон, опустил его в коробочку с пудрой и вернул чужим щекам некоторую приятную бледность и ровность. После, окинув друг друга в отражении зеркала оценивающими взорами, они выходят из комнат под руку и спускаются по редко и мало используемой лестнице, пока камердинеры несут их мантии для удобства, — в конце концов, Велесский впервые ее надевает, и ему необходимо привыкнуть. Сердце бешено бьется за мундиром у обоих, а те редкие слуги, вьющиеся в радостной тишине вокруг них, смотрят на них так, как на молодоженов, как на совсем молодую семейную пару. Еще не выйдя из Андреевского, они останавливаются перед очередным зеркалом — их множество, потому что каждый красивый человек любит глядеть на себя перед выездом — и кивают друг другу с уверенностью в завтрашнем дне и их любви.

***

Церковь выбрана намеренно далекая от центра столицы, чтобы меньше народу на улицах и любопытных глаз вокруг, но в нее тайно приезжает архиепископ Иоанн, по требованию Андрея, на невзрачной, незаметной карете в совсем маленьком составе. Николаевская церковь, расположенная за чертой основ высокой столичной жизни, совсем мало украшена, но празднество ей придается — всем там служащим сообщают, что едут тайно венчаться некоторые важные персоны и что всем, кроме архиепископа и его помощника, необходимо будет не покидать своих комнат и углов. Пред тем все устраивается в лучших церковных традициях, а, когда появляется помощник камердинера Андрея и сообщает о прибытии карет, все лишние для церемонии исчезают с глаз долой и только прислушиваются. Только внутри церкви Андрей и Велесский позволяют себе опустить капюшоны с голов и осмотреться — до этого сохраняется великая тайна, которую никто лишний не должен узнать. Они оба приветствуют вышедшего к ним Иоанна, целуют по очереди его ладонь и становятся перед ним, как только тот указывает целованной рукой на возвышение для венчающихся. Пока тот занят осматриванием привезенных на венчание икон, Велесский бросает на Андрея короткий взгляд, затем отворачивается и смотрит на исписанный изнутри купол церкви до самого начала венчания, даже когда им вручают венчальные свечи. — Венчается раб Божий Андрей рабу Божьему Алексию. Архиепископ Иоанн медленно крестит их образом Спасителя, подает его Андрею для поцелуя справа, затем протягивает Велесскому, который губами касается ее левой стороны, и окончательно отдает икону Андрею, который прижимает ее к груди одной рукой, другой осторожно держа венчальную свечу. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго духа. Аминь! Берясь за икону Богоматери, Иоанн молча осматривает их боковым зрением — они друг другу улыбаются в ожидании. — Венчается раб Божий Алексий рабу Божьему Андрею, — произносит Иоанн, перекрещивая обоих образом Богоматери, дает поцеловать икону сначала Андрею справа, затем уже — слева Велесскому, который и берет ее в свободную от свечи руку. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго духа. Аминь! Бесшумно подошедший помощник Иоанна ровно кланяется всем троим, после кивка Иоанна берется за блестящие золотые венцы на одной бархатной подушке, опускает первый на голову Андрею, второй — Велесскому и тоже их перекрещивает, отступая назад и закрывая светлые глаза веками. Венчание по совмещенным обычаям — желание Андрея, в котором ему не отказывают. Внутренне ему необходимо венчаться и иконами, и венцами — так он чувствует себя достаточно замоленным и утвержденным в новом браке, с Велесским. — Господи, Боже наш, славою и честию венчай я их! Голос Иоанна, раскатывающийся быстрыми волнами по церкви, сначала очень ударяет по ушам, но от затихающего эха становится спокойнее и легче. Смотрящий только на его живые глаза и мертво висящие вдоль тела руки, Велесский в этот момент думает о покойных родителях — благословили ли они бы их, если бы жили? — Господи, Боже наш, славою и честию венчай я их! Велесскому кажется, что, конечно же, их бы благословили — Андрей настолько прекрасный и чуткий мужчина, что такого нельзя не желать супругом своему ребенку. Не выдержав, он все же отводит взор от Иоанна, уже вставшего к ним двоим спиной и молящегося на большую икону на стене, и из-под ресниц, не поворачивая особенно головы и больше скашивая взгляд, глядит на спокойного, уверенного Андрея. Его взгляд хотят поймать, но он избегает этого и, закрыв глаза, молится. — Господи, Боже наш, славою и честию венчай я их! Он молится за их союз, вдруг посчитав, что, если этого не сделает сейчас, на их венчании, случится что-то непоправимое. Губы у него совсем незаметно подрагивают в словах, и Андрей, пару мгновений за ним наблюдающий, следует его примеру и также отворачивается. Обернувшись, Иоанн крестит пустой рукой, после они оба целуют ее вновь, уже в благодарность, и спускаются по трем ступеням с подъема для венчающихся. Остановившись поодаль, они тушат венчальные свечи, кладут их на поднос подошедшего к ним с чистым, безэмоциональным лицом помощника архиепископа, благодарят короткими взглядами и передают ему же иконы, который вместе со свечами заберут позже камердинеры, — это ведь самый сильный оберег для венчавшихся. Это еще одно решение Андрея — иконы будут в общей спальне, но свечи сохранят как реликвию. Через минуту помощник архиепископа подносит им еще один поднос с деревянным футляром на четырех ножках, и Андрей открывает его, доставая одно из золотых колец с гравировкой внутри, то, что немного меньше другого, и задерживает в ладони, согревая. Он глядит на Велесского, улыбается от вида венца на его голове и берет протянутую ладонь, надевая кольцо ему на безымянный палец и оглаживая фамильное кольцо на среднем. С минуту Велесский молча осматривает свою ладонь, украшенную самым лучшим кольцом в его жизни — тем, что венчальное. Затем он также без слов вынимает оставшееся кольцо из футляра, провожает взглядом отходящего помощника архиепископа и берет ладонь Андрея. Сначала только держит в своей, то ли согревая, то ли решаясь, и только через пару минут молчания надевает на его безымянный палец кольцо своими дрожащими от волнения и влияния момента. — Живите в мире, согласии и верности, — мгновенно напутствует подошедший к ним Иоанн. — Храните друг друга так, как храните себя, и всегда помните о клятве, данной сегодня пред Господом. Я и здеси, и на небесах буду молиться за ваш союз. Я останусь вашим покровителем перед Господом навеки. — Благодарю, Ваше Высокопреосвященство. Век не забуду Вашей милости ко мне, — не отпуская ладони Велесского, которую он берет во время этих слов и сжимает, произносит Андрей, слыша свой ровный, спокойный голос эхом по церкви. — Ваше Высокопреосвященство, со всею благодарностью, это лучшее, что вы могли сделать... сделать для нас, — кивает Велесский, поймав взгляд Иоанна. Иоанн кланяется им высоко, неторопливо, и они оба вновь кивают в ответ. С их голов при выходе из зоны для венчания снимают венцы, и Велесский привычно поправляет примявшуюся темную прядь на виске, убирая с лица. В спины их провожают двумя теплыми, умиротворенными взглядами, когда они проходят вдоль икон на стенах и исчезают за дверьми на улицу. Первым останавливается Андрей, набрасывает капюшон на голову Велесскому, затем — на свою, оглядывается безбоязненно вокруг и улыбается счастливо-мягко, словно влюбляется вновь. — Теперь ты мужний, только мой, — шепчет Андрей, целуя его в висок и придерживая ради безопасности и сокрытия тайны его капюшон. — Храни нас Господь. — Не верю, — Велесский едва слышно смеется, обхватывая его пояс под мантией и тесно прижимаясь к его груди, как будто бы на совсем коротких ступенях нет места для двоих. — Я боялся, что я никогда не буду твоим супругом... — Это в прошлом, — утверждает Андрей, кивая для уверенности своей и его. — Все в прошлом. Мы в настоящем. Я буду любить тебя столько, сколько нам отведено здесь, под Богом, а после — и там, что за пределами, mon homme. — На целую вечность. Это так много и одновременно так мало. Видимо, Велесскому очень хочется отойти от счастливо-любовного разговора к философско-тяжелому, но Андрей предупреждает это, разбавляя любящей улыбкой и касаниями его плеч через мантию: — Я буду называть тебя «Ваше Величество», когда мы будем наедине. Согласно кивая, Велесский ловит его щеку губами, прижимается к уголку губ и останавливается, словно оставляя желанное на потом, словно останавливая себя у дверей в церковь. У него столько невысказанных чувств, что он, кажется, способен разорваться на миллионы частиц от счастья и любви, переполняющей его. Это их число, их дата, их любовь — и ничего не может быть прекраснее этого дня, дня их венчания, такого долгожданного для обоих. — Пока мы живы, никто чужой не узнает о том, что мы супруги пред Богом. — Андрей целует его в кончик носа, после коротко в губы, поправляет на нем капюшон и берет под руку, направляя вниз со ступеней, к остающейся здесь единственной карете, отделенной от состава. Карета камердинеров остается за воротами, и они уже там, забрав иконы и свечи, и никаких лишних глаз вокруг нет — задний двор церкви не пользуется людским наплывом, но все равно стоит поторопиться и не испытывать судьбу. Охраняющие камер-казаки на лошадях в простой форме и без опознавательных знаков, потому ни о безопасности, ни о тайне беспокоиться в этот светлый день не приходится. Лакей точно такой же, как и камер-казаки, без каких-либо определительных знаков, открывает им дверь кареты без вензелей, и Андрей, подав руку Велесскому и пропустив его вперед себя, следом исчезает внутри, придерживая мантию. Торопясь, лакей склоняется вниз, подбирает концы обеих мантий, укладывает их за каретный порог и запирает дверь, кивая быстро и отточенно. Через несколько мгновений карета трогается, и лошади в совершенно обычном украшении ударяют копытами о каменную дорогу, покидая церковный задний двор. — Теперь все точно будет хорошо. — Скинув капюшон и надежнее зашторив окна, Андрей притягивает Велесского к себе, и тот опускает голову ему на плечо, сплетая пальцы рук с ним. — Спустя тринадцать лет. Тринадцать. Я все чего-то опасался, и чего? — Ты мог стать моим супругом только два года назад, ведь... — Я знаю. Забудь про нее навсегда, пожалуйста. — Про Анну Федоровну Андрей точно не собирается беседовать после венчания с Велесским, хоть о покойном турецком султане, но лишь бы не о ней. — Я теперь весь твой — и пред собою, и пред Богом. Не хочу видеть никого, кроме тебя, сегодня. Уехать бы в Алексеевский, да не хочется внимания излишнего привлекать. Все одно. — Знаешь, Andreas, у нас было больше, чем супружество. Опустив вопрошающий взгляд на него, Андрей свободной рукой оправляет мантию и ослабляет ленту на шее. — Отсутствие Божеского согласия не лишало нас той любви, которую некоторые и в браках не имеют. У нас с тобой было и есть самое главное — любовь.

***

Совершенно невзрачная карета, так еще и без вензелей, въезжает в высокие роскошные ворота Андреевского дворца, но ее не останавливают на проверку и досмотр, и она спокойно подъезжает к парадному входу в сопровождении нескольких других, таких же простых и незаметных. Все старательно скрывается даже от части придворных, которые, заметив этот скудный каретный состав, должны тотчас вернуться к своим обыденным делам и не обратить внимания в дальнейшем. Открывают двери главной кареты, опускают необычного устройства подножку, и Андрей, придерживая мантию и уже не надевая капюшона, выходит из нее первый и бросает короткий предупредительный взгляд на главный вход во дворец, словно проверяя, нет ли лишних глаз, которые могли бы впоследствии задаться вопросом, зачем они вдвоем ездили на карете такого рода в город. Вряд ли это своеобразные хождения в народ — в Москве его и Велесского знают хорошо, столица как-никак. — Думаешь, — шуточно закатывая глаза, Велесский замирает на пороге кареты, — я не способен спуститься из кареты самостоятельно? — Ты мой супруг отныне, — об этом Андрею просто нравится упоминать вслух, несмотря на таинственность их поездки, и к сути дела это совершенно не относится, — я буду подавать тебе руку, когда ты в непривычных одеждах станешь спускаться из кареты. — Подавая ладонь и этим позволяя Велесскому придержать мантию, Андрей помогает ему выйти и сразу же после берет под руку. — Уж справлюсь. — Ich berühre dich gerne. Достаточно правдиво? — Достаточно. Они поднимаются по лестнице под руку, переговариваясь шепотом и выдавая негосударственность разговора теплыми, любящими улыбками. И, вероятно, план у них таков — снять мантии, прогуляться и отчаевничать в саду, а затем уже остаться наедине в комнатах. Но любые планы могут, во-первых, нарушаться, а во-вторых, кому-то не нравиться. Не то чтобы Антону этот план не по нраву, он ведь только «за», но так складывается — и ничего не попишешь теперь. Швейцары, когда Андрей и Велесский еще только на середине лестницы, распахивают двери и склоняют головы пред выходящим, уже собранным и готовым ко дню Антоном с какими-то документами в руках, который тут же начинает светиться, видя их. Не застав их в кабинетах и комнатах, он узнает про их отъезд и удачно вовремя спускается на первый этаж, затем покидая Андреевский. — Papa, Алексей Александрович, вас с утра не застать! — ничего необычного он не замечает, так увлечен собой. — Куда вы ездили? Почему в такой карете? Еще и таким klein составом? Внезапно Антон застывает, но шаг вперед ему сделать приходится, чтобы не покатиться кубарем по такой длинной лестнице и не набить на свое юное тело и ровный лоб шишек и синяков. У него на лице отражается удивление, смешанное с искренним непониманием, и он стоит на верхних ступенях, уже не обращая никакого внимания на документы в своих руках и на каретный состав, так еще впечатливший до того. — Вы чего?.. — У него на лице написано, что он судорожно подбирает варианты, которые могли бы быть похожи на правду и которые, как раз из-за похожести на правду, не включают в себя венчание. — Алексей Александрович, а мантия... — Конечно же, Антон глазами загорается, отличая мантию императорской семьи, которая даже ему самому не была выдана на постоянное свободное пользование. — Вот это я встретил вас... Papa, это то, о чем я думаю? Наконец? — Ну не удивляйся так, — шуточно хмурится Андрей, пока они сокращают расстояние. — Этим удивлением ты оскорбляешь чувства меня как альфы. Чего ты уже принес в этот светлый день? — Обсудим это потом, это неважно, совсем неважно сейчас! Как это может быть wichtig сейчас? Ihr — вот что важно! Антон поднимается обратно спиной, чтобы не встречаться на лестнице, и секунд десять молча рассматривает их обоих, пока они поднимаются. В голове у него явно ничего не укладывается, и он просто вновь перебирает вариант за вариантом и, когда они подходят, опускает любопытный взгляд на их ладони. — Правда? — Антон от удивления широко раскрывает глаза, даже осмеливается подхватить правую ладонь Велесского и, поражаясь, осматривает оба кольца — фамильное на среднем и венчальное на безымянном. — Да неужто! Так вот почему вы на такой карете! Алексей Александрович, а я знал, а вы не верили! Какое счастье, что вы, отец, подумали не как император наконец! Papa, я хочу быть таким, как вы! Как я горжусь вами, Papa! Mon papa chéri, beau-père, я вас так сильно люблю! — О браке никто, кроме самых близких, не должен знать. Его раскрытие может вызывать последствия для империи и особенно для нас обоих, — начинает Велесский, но Антон, светящийся и возбужденный радостью, обхватывает его плечи поверх мантии и наскоро обнимает, излучая и источая радость. — Ты будто бы счастлив больше нас, Антон! — Алексей Александрович, я не могу не быть счастливым за вас, знаете же! Да и вы просто при мне не показываете, но ведь вы оба другие сейчас, вы в миллионы раз счастливее, я же вижу! — Обняв и Андрея, Антон делает шаг назад, снова осматривает их с широкой улыбкой и нежностью в глазах, а затем понижает голос до шепота и говорит: — Хочу, чтобы вас таких написали на картине, и я мог повесить ее у себя в кабинете. Это будет самая большая ваша милость. Пожалуйста, найдите время для этого, я буду хранить эту картину до гроба. Пожав плечами, Велесский переводит взгляд на Андрея, стоящего по правую руку, и тот согласно кивает, потому что нет смысла противиться тому, что самого радует одним только представлением. Личных портретов, конечно, достаточно — у Андрея их, конечно, в разы больше, но и Велесского часто пишут, и несколько вариантов его портрета висит в картинной галерее во дворце. Конечно, Андрей мог бы и разместить один у себя в кабинете, но, во-первых, Велесский проводит в нем столько времени, что этот портрет наверняка бы давил на него, во-вторых, принимаемые не поймут. Вдвоем их, ясное дело, также писали, но эти картины дальше Андреевского дворца и пары гостиных не уходят — они радуют души только достойных. — Будь ласков, сохрани свое счастье так, чтобы назавтра весь мир не знал о нашем венчании. Мы не собираемся открывать этого. — Я понимаю, конечно, понимаю, — кивает Антон, сжимая крепче бумаги в своих руках и не успокаивая улыбки, несмотря на шутливо-важное замечание. — Сейчас вы куда? — Отобедать, быть может, на веранде, да сильные холода рано в этом году. — И, вновь вернувшись к горящему, влюбленному в любовь взгляду Антона, Андрей настаивает: — Вдвоем. — Я завтра зайду с, — он понимающе указывает взглядом на бумаги, себя одергивая, — ними. Там по поводу Всероссийской Университетской Комиссии. — Передай сейчас же в кабинет, но разберусь завтра. Сегодня я занят самым серьезным и важным делом. Я, — у Андрея само по себе вырывается это местоимение в единственном числе, и он, несмотря на полное спокойствие Велесского, поправляет себя: — мы молодые супруги, оттого перед Богом обязаны этот день посвятить только друг другу. Будут вопросы и люди к нам — решай, Антоша, сам, считай это краткой репетицией твоего будущего правления.

***

Высокий широкий камин приятно трещит, выбрасывая редкие мелкие искры, которые единично разлетаются и тухнут, не успев достигнуть дорогого натурального ковра. В нескольких метрах от него располагается низенький кофейный столик из темного дерева с вырезанными в виде фигур — четыре обнаженных человека будто бы держат стол на своих руках — ножками, и на нем, в самом центре, едва-едва дымит чайничек с кофе, согревая боками стоящие рядом чашки и тарелочки с сахаром на высоких ножках. Рядом с ними две пустые глубокие миски из-под мороженого и догорающие свечи в канделябре. Подле стола — в мягчайшей, дорогой обивке диван, занимаемый Андреем и Велесским. Они о чем-то изредка переговариваются, но в государственность не уходят — в день венчания хочется говорить разве что про чувства, семейность и воспоминания. К примеру, Андрей вспоминает про военные сборы, которые часто забирали Велесского на несколько месяцев без возможности выезда, а Велесский в который раз напоминает про безумный подарок на тридцатилетие — Алексеевский дворец. Он-то и в итоге оказывается ненужным для жительства и используется как хорошее место для размещения его хобби — лошади, собаки, стрельбища, фехтовальный корпус, о котором знают лишь приближенные. В случае чего Велесский всегда имеет возможность уехать в Алексеевский — ссор у них мало, а если они и есть, то разрешаемые разговором, но Велесский раз-два уезжал в Алексеевский из-за них и потом уезжал оттуда уже с прибывшим за ним Андреем. Если судить о комфорте, то Андреевский ему люб больше — тут и жизнь его вся, и Андрей, и Антон... И Арсений, тоже ставший частью каждого дня. А Алексеевский — для удовольствия и приемов. Невольно вспоминается и про события пятилетней давности — Андрей сетует, что отпустил его тогда обратно на войну после вынесения решения по Анне Федоровне (ее имени он не называет, ограничивается предательницей и подлой лгуньей, потому что венчание их окончательно мысленно отделяет ее), а Велесский больше со смехом рассказывает, какой бред ему приходил в голову, когда его, вероятно, везли в столицу из южных земель после ранения. Там всякого навалом, но самое интересное — какие-то светящиеся, как люстры, картины с движущимися изображениями, словно бы кто-то меняет картинки каждое мгновение и заставляет все приходить в движение. До этого вечера Велесский никому этого не рассказывает: бред бредом, но сегодня решает доверить этот безумный сон Андрею и радуется пониманию, которое тот демонстрирует спокойствием на лице и смехом. Местами Велесский делится редкими — в то время они постоянно готовились к новым войнам с Турцией (нападать не планировали, что бы там ни сообщал турецкий султан, и строили армию на защитные действия) и не имели права на отдых — веселыми историями из прошлой военной жизни и из юности — однажды он выкрал из теткиного шифоньера орден дядюшки, на время, чтобы похвастаться перед другими гимназистами и вернуть обратно на место, точно ничего не было. Вернуть вовремя не получилось, потому что тетушка была ужасно внимательной ко всему — особенно к тому, что относилось к покойному дядюшке, — и быстро раскрыла воровство — и больно оттягала за ухо по всей его спальной комнате. Ухо потом болело и тянуло еще пару недель, словно она все эти дни продолжала его за него таскать. Андрей тоже возвращается воспоминаниями в юность, рассказывает свой и сестрин гениальный план по обману отца, который, несмотря на некоторый случившийся провал, не вскрылся, жалеет, что не может часто видеться с Екатериной Андреевной, и вспоминает матушку, не говоря ничего особенно ужасного и плохого. Все-таки отец был тираничнее и на фоне матери смотрелся дьяволом во плоти, удивительно, что Андрей нашел в себе силы быть другим императором и отцом. Перед глазами-то других примеров не было. К тому же Андрей не может обвинять в жестокости или злости по отношению к нему или Екатерине Андреевне мать, которая, как и они, как и вся Россия, была в полной власти безумного, дорвавшегося до власти Андрея Алексеевича. И все ее поступки, ее холод и ее напускное безразличие можно оправдать этим — ей самой было боязно. А есть люди, которые готовы предать и сына за свое спокойствие и свою безопасность. К сожалению, вскоре после такого предательства матери Андрея, Натальи Николаевны, похоже поступила и Анна Федоровна — ради власти и ради собственной безопасности (всем людям высшего положения было ясно, что чем ближе Велесский, тем скорее ее смерть или лишение всех прежних благ) она подняла бунт, зная, что так у нее хотя бы появится маленький, совсем крошечный шанс на хороший исход и что, вероятнее всего, проиграет. — Мне кажется, я даже помню, что он мог ударить мать. Хотя, возможно, я сам додумал это от общего настроения в семье тогда. Да и юношеские годы стерлись из памяти, знаешь, мозг, он ведь убирает все плохое из воспоминаний. Не хочу делать отца самим Сатаной, прости Господи, но они там, куда после смерти попадают, верно, в приятельских отношениях. Велесский искренне смеется, качая головой, и кутается в заранее принесенное сюда огромное одеяло, которое из-за своего размера свисает на пол и теряется где-то у необычных ножек стола. Замечая жест, Андрей крепче обнимает его плечи руками, целует в висок и переплетает их ноги под одеялом, тоже чувствуя прохладу, тянущуюся от наглухо закрытых окон, несмотря на горящий камин. — А чего ты смеешься? Родился Господним посланником, а ушел приятелем Сатаны или еще какой-нибудь бесовщины. Разве не так? — Как считаешь, лучше такой отец, как твой, или его отсутствие? Вопросом на вопрос отвечать не положено, но Велесский делает это часто и никогда не получает негодующего взгляда, потому что ему позволена такая шалость, особенно в личных разговорах, особенно наедине с Андреем. — Мой отец сделал меня таким, какой я есть сейчас перед тобой. Вряд ли бы одна материнская любовь смогла воспитать меня таким образом. В конце концов, достойного императора должен воспитывать отец. — Et s'il y a deux pères — император вдвойне достоин престола? — Ну и зачем ты думаешь об этом? Обернувшись через плечо и приподнявшись с чужой груди, Велесский оглаживает его щеку ладонью с непередаваемой лаской и возвращается в прежнее положение, отвечая: — Это ты додумываешь, mon empereur, — он хмурится. — Я тебе про Антона и Арсения, а ты все о нас да о нас. Понимающе поджав губы вместо кивка, Андрей задумывается о том, каким отцом будет Антон, каким супругом себя станет показывать через пару лет, и приходит к мысли, что до последнего будет его направлять в нужное русло. Да, он будет опекать его, несмотря на то, что он цесаревич, наследник престола и уже взрослый альфа, имеющий омегу-супруга, потому что не допустит повторения своих ошибок. А их много — и Антон должен пойти по правильному пути, а не искать в темноте дорогу, плутать и ударяться лбом. Лучше уж мягко постелить, чем потом лечить шишки. Но есть то одно, что Андрей считает истинно верным и правильным в своей жизни, не считая любви к Велесскому и сегодняшнего с ним венчания, — воспитывать наследника должны отец, наставники и преподаватели. Мать или, как в случае Антона и Арсения, папу слишком допускать до этого не стоит. Это чревато. — Арсений уж точно неспособен воспитать наследника престола. Я ему не доверяю. Отбирать ребенка я, конечно, не стану: я не зверь, но настолько окружу его учителями и няньками, которые будут заниматься его жизнью, что Арсений не сможет как-либо его направлять самостоятельно. Вот родит Арсений, тогда решим — быть может, воспитывать придется императрицу. Я против женской власти ничего не имею, если воспитание изначально для того. На престоле должен сидеть понимающий дело и роль человек, не иначе, а если туда посадить un crétin, то и исход будет соответствующий. — Я чувствую, что у них первым родится un gamine. — Велесский ощущает затылком вопросительный взгляд и мгновенно объясняется, по-своему мечтательно улыбаясь и рассматривая в сотый раз картину сражения на стене. — Просто чувство такое, понимаешь? Может, Арсений и забеременеет к весне-то только. Одному Господу известно, когда им будет дан такой дар, как ребенок. А мы уже планы здесь создаем на его жизнь. — А планы быть обязаны всегда. Когда мне было пятнадцать, отец уже раздумывал, как станет воспитывать Антона, и штаб собирал. Вот это преждевременно! А у нас с тобой в их отношении все отлично, готовим сани летом, а телегу зимой. — Андрей обхватывает его пояс рукой совсем привычно, ласково, и Велесский только сильнее откидывается на его грудь спиной. — Им-то погодить можно, хотя наследник престола за Антоном действительно необходим уже сейчас для нашего спокойствия. Тут ведь не нам решать, но они, видно, торопятся, — закончив, он понижает голос до шепота и едва ощутимо касается губами его ушной раковины: — А вот Господнего дара не хватает многим. — S'il te plaît, André, arrête. Je n’en peux plus. Больно слушать. Кивнув в знак согласия, Андрей замолкает и переводит взгляд в камин, начиная наблюдать за выскакивающими искрами и провожать их редким разморенным взглядом. Здесь так тепло и семейно, что сонливость накатывается, несмотря на ранний для них час. Общая усталость, переполненность эмоциями и ощущениями, прежнее напряжение — все сказывается, и оба выглядят так, будто не спят несколько дней подряд и от государственных дел не отходят. Отдых в их сфере только утомляет: человек выбивается из ритма, теряет работоспособность и скорость, а оттого все идет хуже обычного. Им всегда необходимо быть на уровне, на коне, а расслабление — даже в день венчания — делает лишь хуже, пусть в моменте и удовлетворяет большинство людских простых потребностей. Человек, снявший свою броню из-за перерыва в бою, обязательно становится слабым морально — вечное движение гарантирует безопасность, а остановка вредит как организму, так и человеку. И эта слабость всегда вырывается наружу через слова или поступки, как ни старается человек ее укрыть ото всех. — Может, супругам даст? — и все-таки Велесский срывается сам, задает нужный, не озвученный Андреем вопрос с надеждой, но не оборачивается и только чуть движется, перекладывая ноги под одеялом и крепче переплетая их с чужими, словно это способно помочь его душевному равновесию. — Или ты уже не веруешь в его милость? — Слабо. — И гоны у тебя редкие. — И опыт неприятный, — Андрей вздыхает, начиная машинально гладить его грудь всей пятерней. — Мой дядюшка Константин Алексеевич... Il est mort в родах в тридцать три года. Может, быть в этом несчастье замешан мой отец, хотя все выглядит понятным и ожидаемым — роды chez les hommes проходят в разы тяжелее, да и он хотел скрыть рождение наследника, чтобы не вызывать гнева de mon père. C'est horrible. Возраст в их случае играет лишь второстепенную роль. Один с юного возраста принимал отвары, предупреждающие силу гонов и случайные беременности любовников и любовниц, а другой воевал — и под снегопадом, и под дождем, и в сырости, и в холоде. Все сказывается на здоровье, а окончательно добивает возраст — решиться-то решились бы, но возможности нет. Все так взаимосвязано и запутано, что любой поступок из прошлого сказывается непосредственно на мелочи в будущем. — Только Антона в это не посвящай, ему вредно это для мировосприятия. — Уж с Арсением слуги набегаются вдоволь, я тебя уверяю, Алеш, — веселея из-за ухода от тяжелой, вредной для них темы, Андрей слабо улыбается и глядит на замершую макушку Велесского. — Кто-кто, а вот Антон потребует лучших лейб-медиков и найдет акушерок — не приведи Господь повитух! То цыган во дворец, то еще кого... — Не ровня тебе с дамами, верно? — с доброй усмешкой замечает Велесский и ждет реакции, надеясь на ее обширность и эмоциональность. — Mein Lieblingsjoker, дамы лучше цыган, не мне тебе объяснять. И, помолчав, добавляет: — Хотя ты лучше всех дам и цыган, взятых вместе. — Wurde dir beigebracht, wie ich sehe, schmeichelhaft zu sein? Шуточные словесные перепалки, очевидно, добавляют вкуса в их отношения — скуки нет. Только они понимают друг друга и умеют превращать разговоры в такие юношеские дурости, свойственные двадцатилетним влюбленным, не знающим, как подступиться друг к другу. В моменты подобных бесед все государственные дела из головы Андрея улетучиваются, он думает только о том, как острее и интереснее ответить и как сейчас Велесский улыбается, дожидаясь своей очереди шуточно язвить и придираться. — Ich bin Autodidakt, — сделав максимально серьезное и умное лицо, заявляет Андрей с довольным блеском глаз. — Ich wollte dir sagen, dass dein Lehrer schrecklich war, — запрокинув голову, Велесский улыбается так довольно, с шуточной издевкой, и Андрей закатывает глаза, выходя за границы, дозволенные этикетом, и цокает языком. — Wenn ich schrecklich bin, sei mein böser und sehr sündiger Mann, mein lieber Ehemann. Это сейчас конечная — Андрей говорит то, что побуждает к действиям и согревает изнутри хлеще признаний в любви. Конечно, Велесскому приятно любить ушами — «Ты самый лучший» и еще тысячи признаний, но действиями-то всегда лучше и ощутимее. А в день венчания слов уже достаточно, пора переходить к действиям — и тогда-то Велесский очень не против побыть böser und sehr sündiger Mann. — Gerne, — об этом он и сообщает, разворачиваясь и упираясь коленями в диван, чтобы удобнее сесть на чужие бедра и опустить свой довольный, сияющий взор на такие родные, любимые зеленые глаза. — Wie hast du gesagt? «Sei mein böser und sehr sündiger Mann, mein lieber Ehemann»? — Поймав ответный взгляд, он получает кивок и на мгновение допускает на свое лицо усмешку. — Okay. Ich gerne... — Genug, mein Ein und Alles, genug. Говоря это, Андрей приподнимается, опирается спиной на подушки так, как ему удобнее, берется за его бедра и двигает, держа за них, Велесского на себя. Они продолжают молча смотреть друг на друга и тогда, когда Андрей медленно, с намеренным растягиванием удовольствия смотреть, развязывает завязки и расстегивает пуговицы на чужой рубашке, занимая себя тем, как покачиваются кружева на рукавах, если Велесский хочет продолжить сам. Его роль в собственном же раздевании ничтожно мала, и он, понимающий это так же, как и то, что землю греет солнце, а не луна, наклоняется вперед и целует Андрея, напирая и здесь обозначая свое желание доминировать и вести. Хотя бы здесь, хотя бы сейчас. В конце он, конечно же, отдаст это превосходство, позволит собой управлять и себя вести, но сейчас не отказывает себе в удовольствии с аккуратностью, граничащей с болью, тянуть Андрея за волосы, целуя и отвлекая от пуговиц и завязок. Впрочем, это удовольствие — для двоих. Только для двоих.