Витсена

23 октября 1812 года.

В России наступает время для изменений разного толка, и Кабинет реформаторов заседает ежедневно с утра до позднего вечера, изредка принимая контролирующего происходящее Велесского и долго объясняясь с ним на все интересующее его темы. Воевать будут дураки, а здесь начнут учить народ — издается манифест об учреждении Всероссийской Университетской Комиссии, в нем же указывается первоначальный состав, закрепляются обязанности, и главная из них — в каждом основном регионе должен быть возведен хотя бы один университет для обучения без полового разделения, и эта ноша ложится не только на Всероссийскую Университетскую Комиссию, но и на Региональные комитеты, заявленные как ответственные за проведение и внедрение реформы в жизнь городов. Образование должно продолжаться после гимназий, созданных еще Алексеем Алексеевичем — дедом Андрея — в годы его расцвета, и не у каждого желающего учиться может быть возможность добраться до столицы. Точнее, практически ни у кого нет такой возможности. Необходимо распространять образование среди тех, кто, отучившись в гимназии любого рода, хочет его продолжать. Университеты будут обучать высшему уровню предметов, предполагать дальнейшее продвижение по службе и освобождать от армии. Конечно, лодыри могут пойти обучаться, чтобы не служить, но это для них будет проблематично — просто посещать так называемые лекционные и практические занятия не получится, ведь после все будут доказывать свои знания. Те, кто не докажут свою заинтересованность в учебе и знаниях, будут отчислены из списков и отправлены на службу. По такому поводу послы некоторых, самых расположенных, стран собираются на оглашении, чтобы внести подобные предложения в письма своим государям, а несколько даже умудряются говорить с Андреем после озвучивания и выставления подписи и просить аудиенции. Никому не отказывают. Андрей со всеми желающими общается, что-то разъясняет, ловко переходя с языка на язык, и выглядит очень удовлетворенным собой, реформой и Россией. Цветет — так обычно говорят. И Владимир Павлович уж очень активно беседует с этими послами, обещая им милость Андрея в таком действительно важном для каждого государства деле. Слишком активно для государственного деятеля Совета России. Конечно, всем позволено это общение, но за Владимиром Павловичем следит внимательная пара глаз, и он это чувствует каждое мгновение — даже ищет взглядом, коротко обернувшись, наблюдающего, но не находит и отворачивается. — Ваше Сиятельство, — приблизившись бесшумно, Велесский склоняет голову в коротком приветствии, затем под не доверяющим ему взглядом протягивает бокал для тоста и улыбается, присматриваясь с хищным прищуром и этим доказывая домысел Владимира Павловича о том, кто так старательно пилит глазами его спину все мероприятие. — За Его Величество. — За Его Величество. Они пьют, чокнувшись стенками бокалов и недоброжелательно глянув друг на друга. — Удивительно. Что же Вас связывает с послами других государств? Кажется, образование уже обсуждено с десяток раз сегодня, а вы как член Армейского комитета чересчур увлечены, почему? — Находятся темы, к удивлению, — сдержанно отвечает Владимир Павлович, хотя напрягается, стискивая пальцы на ножке блистающего золотом бокала и сжимая челюсти. — А у Вас, я посмотрю и побуду внимательным, устраивается внегосударственная жизнь? И указывает нечитаемым взглядом на его правую ладонь, на аккуратное золотое кольцо и фамильный перстень с гербом, о котором он, конечно же, знает. Ему все понятно, хотя выводов он делать не спешит, — Андрей так любит его, что кольцо мог подарить просто так, а другое Велесский, возможно, надевает из хорошего общего вида. Но, конечно же, Владимир Павлович вслух говорит именно про возможность венчания — это и правдиво, и цепляет. — А Вы внимательны, — Велесский усмехается так, что у Владимира Павловича по позвонкам ползет волнение. — Вы кольца не носите, но венчаны со своею супругою. Кольцо никогда не значит ничего, и Ваша попытка перевести тему была грубой. Das war sehr unhöflich. Я Вас о jungen Mädchen в Вашем кабинете и Вашей карете не спрашиваю. Ich weiß mehr, als Sie vermuten. Es ist besser ein erwachsener, liebevoller Mann als ein junges Mädchen mit Gold in den Augen. Посудив о том, как самодовольно глядит Велесский и как размеренно, с ожиданием покачивает в ладони бокалом, Владимир Павлович решает не рисковать и не продолжать разговора на заданную тему. Во-первых, всем лицам их высоты ясно, что любой выпад в сторону Велесского будет замечен Андреем. Во-вторых, разговор про фамильный перстень касается Андрея едва ли не больше, чем Велесского, его носящего на среднем пальце. В-третьих, Велесский, как оказывается, слишком много знает для своего положения, а про jungen Mädchen в кабинете Владимир Павлович, вообще-то человек женатый и семейный, старается не распространяться. В-четвертых, Велесский смотрит так плотоядно, что Владимиру Павловичу становится впервые так страшно из-за присутствия рядом беты. Своими внутренними силами альфы он не пользуется, враз пасуя от такого напора. Велесский очень быстро становится тем человеком, с которым лучше не спорить не от того, что он начнет бросаться бокалами или громко осуждать своего оппонента, нет, это не про него совсем, а от того, что у него всегда есть козырь в рукаве. Человек может хоть тридцать раз проверить «колоду», удостовериться в своем превосходстве, а у Велесского все равно тузы — и он ими ходит так грамотно, точно рожден для политики и дел государственных, точно в военной гимназии его учили психологическим и политическим трюкам, а не делу военному. Владимир Павлович сейчас очень остро ощущает на себе это умение достать козырного короля, когда, кажется, остаются в игре одни десятки — и действительно короля, как бы ни звучало это в контексте того, что Андрей не любит карточные игры. Только Владимир Павлович находит возможность дернуть за его нити и отомстить хотя бы словесно, так Велесский бьет еще хлеще — еще и со спины! Девочки-то действительно хороши... — N'oubliez pas, — с напущенной доброжелательной улыбкой произносит Велесский после пары минут случайного молчания, — что я за Вами наблюдаю. И всякая Ваша деятельность, направленная против империи, будет пресечена. Советую не пилить свою же ветку, высоко забрались — больно будет падать. — Стоит воспринять это как угрозу государственному деятелю? — Стоит воспринять это как совет и предостережение, Владимир Павлович, — глядя из-под ресниц убийственно-тяжелым взглядом, он продолжает улыбаться и размеренно покачивать бокалом в ладони, создавая для всех вокруг картину обыкновенного разговора двух приятелей и товарищей по делу. — Я Вас услышал, Алексей Александрович. — И не забывайте, что у стен тоже есть уши и языки. Развернувшись на месте и не дав вставить ни слова, Велесский медленной красивой походкой от бедра удаляется к членам Кабинета реформаторов, пьет с ними, говорит пару-тройку минут о чем-то, прощально улыбается и почти незаметно перемещается к Андрею, намереваясь высказать свои подозрения, поделиться сутью беседы (не всей, конечно же) и просто-напросто посмотреть в родные приятные глаза. Как только Велесский подходит, Андрей подхватывает его под руку совершенно обыденно, бросает взгляд на окружение, тут же отворачивающееся якобы за делом или разговором, склоняет голову к плечу, ближнему к Велесскому, и тем самым намекает ему на разговор. Но Велесский молчит, улыбаясь своим мыслям и постукивая только одним, фамильным кольцом по золоту бокала в ладони, и Андрей настаивает шепотом: — Побеседовал? — Конечно. — В этом слове столько удовольствия от самого себя и происходящего, что Велесский опасается показаться чересчур увлеченным, оттого давит в себе это самодовольство и продолжает уже серьезно. — Я уверен, что он не станет перестраховываться. Легко будет его поймать, ежели он немного, совсем немного забудется... Мой Феликс, мой адъютант занимается наблюдением, проверяет документы, и нам в первое же мгновение сообщат об ошибке Его Сиятельства. А она будет, поверь мне. В чем-то он должен слишком поверить в себя... И проиграть. Когда Велесский спокойным тихим голосом упоминает своего адъютанта, Андрей чуть собственнически хмурится, но не заостряет на его словах внимания, только кивает периодически и пилит взглядом спину Владимира Павловича, одиноко стоящего в другом конце зала. Как бы Велесский ни доказывал из раза в раз свою верность и настоящую любовь, Андрей позволяет себе редкие мысли о ревности — любой альфа, имеющий такого супруга, как Велесский, может себе это позволить, несмотря ни на что. Но уверенность в собственной исключительности (конечно же, мужской, никакой иной) и их любви не позволяет этим мыслям прорастать и пускать корни в сердце. К тому же, Андрею всегда приятно среди беседы глянуть на Велесского и на мгновение вспомнить, как ему с ним повезло, какого роскошного мужчину он получил и какого еще более великолепного получил в конце концов. — Поглядим, — не отрывая глаз от Владимира Павловича, ссутулившегося и пьющего коньяк из низкого бокала, Андрей хмыкает. — Лжет нам, лжет. Удушу своими руками, как собаку, когда узнаю, чем именно вредит и что скрывает. — Ваше Величество, Андрей Андреевич, — Велесский напущенно морщится, собирая брови на переносице и поднимая на лицо Андрея теплый, любящий взгляд, — na ja... Вы не кровожадны, я же знаю. — Не с тобой, mon ange. Потеплевшим взглядом окинув лицо Андрея, Велесский нарочно задумчиво кивает и незаметно оглаживает его ладонь, лежащую на сгибе локтя. Ему хочется осмотреться, и он едва-едва справляется с тем, чтобы отвлечься от родного лица возле себя и глянуть на окружение. На них, впрочем, никто не глядит, кроме, разве что, Владимира Павловича, который, увидев этот нежный жест Велесского в отношении Андрея, тут же отвернулся и сделал вид, будто ничего не видел, будто бы ничего не понял. Ему страшно не то от того, что доказательства его вины в измене империи ищет сам Велесский, не то от того, что он видит эту обычно скрытую ласку между ними — а если Велесский, как и полагает самому хорошему любовнику (а он уже супруг, не любовник, потому правило не работает), уже рассказал про намек на венчание? Тогда Владимиру Павловичу можно сразу же ехать из России и больше никогда не возвращаться, боясь гнева не императора, а альфы. Император не так страшен в ярости, как альфа, чьего бету задевают так откровенно гадко и пошло.

***

— Я благословляю всех вас, господа, на верную службу империи. Образование должно стать одной из самых развиваемых в России отраслей. И я надеюсь на вас, вверяя эту отрасль вам. Всероссийскую Университетскую Комиссию размещают так же в центре, как и Государственный Совет и Кабинет реформаторов, и путь к ней от них близкий и людный. К дате оглашения манифеста здание украшается, выкрашивается и окончательно обустраивается, заменяя ранее размещаемые там кабинеты членов Региональных комитетов, которые теперь обосновываются прямо в Совете. На крыше развевается герб, флаг и утвержденный знак образовательного учреждения на белом полотне. Входов несколько, и планируется сделать из этого здания место, где можно будет проводить некоторые лекционные занятия со студентами и встречи с приезжими, желающими осмотреться. В Главном зале для собраний выставлена сцена, на которую можно попасть как и из самого зала, так и через задний вход, скрытый темно-синими плотными шторами. Посреди нее — деревянная трибуна, за которую говорящий будет выходить для представления или внесения на рассмотрение своих предложений. На всем видной ее стороне вырезан знак образовательного учреждения. За ней сейчас и стоит Андрей, уверенно, понимающе и спокойно смотря в зал, на назначенных во Всероссийскую Университетскую Комиссию. Антон глядит в ответ, но никак не может поймать его взор — Андрей смотрит одновременно и на каждого, и на всех разом. Это его прекрасная способность — одарить всех своим взглядом, но не поймать ничей, чтобы не сбиться и не дать каких-либо поводов для слухов. Все в Андрее гармонично и прекрасно, и Антон в который раз в этом убеждается, слушая его с приоткрытыми губами и широко распахнутыми в удовольствии и любопытстве глазами. — Проверка Вашей деятельности будет производиться с помощью докладов, которые вы будете отправлять в Андреевский дворец единожды в неделю. Курированием займется Его Сиятельство Павел Петрович Вернандский. Я знаю Его Сиятельство больше пятнадцати лет, и, как вы все знаете, он является моим наставником и наставником Его Высочества Антона Андреевича. Я доверяю ему и прошу Вас испытывать то же чувство. Каждый должен понимать — в государственных делах не может быть промедлений и ошибок. Ваша задача — повысить уровень образования в империи и, быть может, разработать проект, по которому при университетах будут создаваться училища гимназистского рода, нацеленные на прямой переход в определенный заранее университет сразу после окончания гимназисткого образования. Все предложения каждый может направлять лично на мое имя, в Андреевский дворец. Теперь между мною и всеми вами, господа, нет прежней стены — все мы нацелены на образованность населения, и каждый здесь присутствующий может считать меня своим другом и приятелем.

***

— Мне очень приятно, что Вы, Егор Николаевич, делитесь со мной подобными деталями своей жизни. Никаких лишних вопросов не возникает, когда на общение после мероприятия и речи собираются все, кроме Андрея и Велесского, уехавших вместе со штабами в Андреевский и давших приказ на отсоединение карет Антона от их совмещенных составов. Антону ясно дается понять, что он должен оставаться и заниматься делами государственной важности, а не сидеть в диванной комнате с Арсением и обсуждать, как говорит Андрей, какие-то дурости. А тем, кто этими делами государственной важности уже вдоволь назанимался, положен отдых — и они уезжают, а Антон остается, сразу оказываясь в центре внимания и беседе с Булаткиным, также назначенным во Всероссийскую Университетскую Комиссию. — Ваше Высочество, все-таки мы можем называть друг друга приятелями, и я не мог утаить от Вас наличие дочери. Да и Вам, я думаю, будет полезным знакомство с ней. — Никакое знакомство не бывает бесполезным, особенно с ребенком, — Антон улыбается так тепло, будто думает о чем-то своем и принимает участие в беседе лишь поверхностно, а затем как-то слишком показательно загорается и перехватывает управление разговором на себя. — С учетом того, что я когда-то стану отцом наследника или наследницы российского престола. Как, говорите, зовут Вашу дочь? — Наталья. — Прекрасное имя. Булаткина Наталья Егоровна. Уже думаете над тем, каким хотите видеть занятие ее жизни? Отдадите в женскую гимназию или хотите ей блестящее будущее? А может, армия? — Не сердитесь и Его Величество потом этими словами не сердите, но уж точно не армия. — Разводит руками Егор Николаевич с немного виноватой, но счастливой улыбкой человека, который получает удовольствие от бесед про свою семью. — Быть может, она сама разрешит этот вопрос после своего совершеннолетия, но мы отдадим ее в гимназию на первую ступень обучения. Это, мы с супругом Эдуардом Александровичем так считаем, правильно. — А с замужеством? — Я не вижу причин выдавать ее замуж сразу после взросления. Да и, Вы сами видите наверно, меняется отношение к замужествам и женитьбам. Некоторые дамы до двадцати пяти свободны ходят, а затем только выбирают мужей, а то и дам! — Помолчав в раздумии, говорить или промолчать, Егор Николаевич все же высказывает появившуюся мысль: — Его Сиятельство Алексей Александрович в свои тридцать четыре еще холост, уж что говорить про обыкновенных дам и мужчин! Держащая бокал вина ладонь Антона сжимается, едва не пуская трещину, и он едва сдерживает взлет бровей на лоб и улыбку — конечно, большинству все понятно, но Егор Николаевич так далек от этого большинства, что не знает или не хочет знать про отношения Андрея и Велесского. С его словами Антон может согласиться лишь частично — да, такой мужчина и такой человек, как Велесский, не может быть так долго один и без семьи, потому что он роскошен и великолепен во всех качествах, но он не холост. Теперь, к счастью Антона, не холост. — Верно говорите, Егор Николаевич, — чтобы прервать вдруг образовавшуюся тишину, Антон часто согласно кивает, от желания оправдать свое дальнейшее молчание отпивает вина и оглядывает зал, уводя мысли от Велесского и чувствуя себя одновременно и комфортно от вдруг появившейся возможности самореализовываться, и неловко от того, что вокруг него все старше на пять-семь лет уж точно, еще и с семьей, с детьми... Впрочем, его назначение во Всероссийскую Университетскую Комиссию никто не осмелится назвать несправедливым — он действительно заинтересован этой идеей с самого начала, горит ей и готов начинать работу прямо сейчас, хоть и понимает, что для этого нужно начать с устава. Кто-то, естественно, может высказаться о том, что Андрей пристраивает Антона ради создания его образа как умного, занятого, настоящего цесаревича, но после успехов-то придется замолчать и смириться. К слову, им доверяют самим писать устав, который потом будет проверен лишь Андреем, и только после его утверждения они смогут начать работу. И это, кстати, очень большая привилегия для нового органа. За нее благодарить необходимо только Антона, и все это хорошо понимают.

***

— Ты хочешь заняться собственным образованием? Зачем тебе это? — Андрей уже по инерции отодвигает подписанные прошения в левую от себя сторону, к Велесскому, и поднимает устало-недовольный взгляд на стоящего по другую сторону стола Арсения, с оценкой осматривая его брючный костюм зеленого цвета и с внутренним недовольством ведя бровью. — Занятий целый дворец. Развлекайся, пока можешь. — Я муж цесаревича, поэтому не хочу выглядеть хуже других. Я прошу Вас, Ваше Величество, я хочу заняться своим образованием. Хотя бы языки и некоторые науки. Наконец оторвавшись от бумаг перед собой, Андрей откидывается на спинку кресла и складывает ладони на краю стола перед собой. Его взгляд вновь проходится тяжелой волной по Арсению, не ожидавшему того, что он станет действовать не как император, а как альфа — давить мысленно и ставить Арсения на место ощущениями, которые наполняют его и грозятся разорвать на части. В моменты такой внутренней близости с кем-то Арсению всегда страшно, сейчас особенно, потому что Андрей — единственный, кого он позволяет себе опасаться. Он во всем хорош, только с легкостью способен переломить ему руки и выбросить за борт, отстранив от Антона и отозвав разрешение на брак. И Арсений иногда до дрожи в коленях боится (и боготворит эту силу?) его. — Ты же понимаешь, Арсений, — имя Андрей раскатывает на языке, как будто бы не испробовал его в достатке за минувшие месяцы, сбрасывает хмурость с лица и настраивается на более-менее дружелюбный внешне разговор, хотя по его дальнейшим словам этого совсем не заметно, — что я не юнец, которым ты можешь вертеть, если вздумается. У меня есть опыт, и я сделаю все, чтобы мой сын не испытывал лишних треволнений. Да, быть может, тебе мою отцовскую любовь трудно заметить, но за безопасность и стабильность в жизни Антона я отвечаю перед самим собой и перед Богом. — Вы хотите сравнить меня с Анной Федоровной, Ваше Величество? Арсений спрашивает это так невинно-аккуратно, что начинает казаться, будто он действительно не понимает сказанного, но под давящим, начинающим наполняться злостью взглядом тушуется и опускает глаза на стол, бегая ими то к чернильнице, то к документам, то к оставленной трубке в подставке. Конечно, он ощущает все то, что Андрей хочет ему высказать, но не решается об этом заговорить, а Велесский с тем, что он бета, не чувствует этих волн агрессии от Андрея. — Сравнение неудачно, — хмурясь, озвучивает Андрей и мысленно проводит параллель между зеленым брючным костюмом Арсения и любимым платьем Анны Федоровны. — Я тебе лишь сообщаю, что наблюдаю за тобой. Усмехнувшись опешившему от такого поворота в диалоге и незаметного давления Арсению, Андрей расслабленно поднимается из кресла, сдвигает его в сторону истинно царским движением и обходит стол медленным, тягучим шагом, как будто бы вкушая каждый перекат стопы и наслаждаясь двумя сбитыми с толку взглядами на себе — Велесский остается сидеть, не убирая пера, но и не занимаясь боле документом перед собой, а Арсений разворачивается и нагло запрокидывает голову, чтобы смотреть прямиком в глаза. То, что Андрей — альфа, не мешает Арсению высказывать свое недовольство и так открыто вступать в противостояние, пусть и взглядов. — Антон — единственный прямой наследник престола. И я сделаю все, чтобы его правлению ничего не угрожало. Хочешь учиться? Пожалуйста, только к наукам, развивающим мышление государя, я тебя не подпущу. Тяжела ноша для тебя. — Ваше Величество, почему Вы так ко мне относитесь? Мне кажется, Антон стал только счастливее от моего появления в его жизни, и Вы как отец должны быть рады за него. Разве Вам самому это не ясно? — Арсений не отшатывается, когда Андрей становится почти что вплотную, и продолжает стоять прямо и гордо. — Арсений, ты еще слишком юн, чтобы подобным образом говорить со мною. Между мною и тобою двадцать лет, и я уж наверно знаю, что не дам тебе послаблений. — Опустив одну ладонь Арсению на плечо, Андрей заглядывает ему в глаза, стоя в невероятной близости от него, и совсем легко, скорее предупреждающе хмурит брови. — Пока что ты должен принести империи наследника. И я, уж поверь, не спускаю с вас двоих глаз. И ты должен знать, что я готов признать ваш брак недействительным при отсутствии наследника спустя некоторое время. Да, я дал на него согласие, я говорил о нем с Его Высокопреосвященством, но отсутствие наследника развяжет мне руки, потому что России нужен будущий император. Можешь сказать, что я тиран, ужасный отец и еще более ужасный свекор. Но я император, сам видишь, отличный, и знаю, к чему стремлюсь. — Вы нарушите церковный закон? — только и спрашивает Арсений, оскорбленный и отведенной для него ролью, и грубыми словами. — Я его перепишу, если придется сделать это для продолжения династии и покоя России. Мне кажется, ты неглупый мальчик и понимаешь, на что я тебе намекаю. Арсений кивает, не опуская головы и до сих пор выдерживая, хоть и с трудностью, чужой давящий взгляд — и еще один сбоку, изредка перестающий нагнетать и, вероятно, переходящий на Андрея. Велесский молчит, слушает и ждет чего-то, хоть и чувствует в себе стремление Арсения закрыть. В конце концов, одно дело — такой подход в государственных делах, другое — с мальчишкой, которому едва-едва исполнилось семнадцать и который и без того ощущает себя на новом месте не лучшим образом. Да и Андрей, дразня и доводя, вдруг легким движением одного пальца поддевает прядь волос, вытягивает ее из прически и, накрутив в несколько колец на палец, отпускает, и она послушно ложится Арсению на скулу, чуть-чуть завиваясь и вздергиваясь. Как бы ни хотелось ответить и сослаться на этикет альфы в отношении замужнего омеги, Арсений молчит — сглатывает шумно и сжимает губы сильнее, чтобы точно не выдать себя. — Видишь, мы даже сумели найти общий язык, как чудесно, Арсений, — именем Андрей именно надавливает, направляя свои слова сугубо к нему и играя на внутренних ощущениях Арсения, — тут и рост, и то, что он альфа, играет свою большую роль. — Я хочу заняться своим образованием. Допустите ко мне преподавателей или отправите на самостоятельное обучение? — Самостоятельности в этом я тебе не дам. — И, обернувшись к молчащему все это время Велесскому, произносит с полу-вопросительной интонацией: — Пошлю часть штаба Антона? — И после одобряющего кивка он возвращает взор к Арсению и сжимает его плечо всей пятерней, смотря на то, как покачивается выпущенная из прически прядь. — Я найду тебе наставника, он займется отбором штаба по заданным мною стандартам, и ты начнешь обучаться. — Я благодарю Вас. — И помни, чего я от тебя жду в первую очередь. — Арсений, — в легком, но тем не менее уверенном жесте Велесский постукивает пальцами по столу, привлекая внимание, и отправляет перо в золотой стакан на толстой ножке, где стоит еще десяток таких же перьев, — я поддержу твое желание обучаться. Учение — свет. Уверен, Его Величество считает так же и сейчас просто обозначает границы. Да, Андрей Андреевич? — Обязательно, Алексей Александрович, — Андрей произносит это пусть и не сильно довольно, но уже спокойнее, потому что его нутро успокаивается всякий раз, когда Велесский вступает в разговор и к нему обращается: все-таки любимый человек и теперь супруг. — Учись. Доказывать свои знания будешь лично мне. Это еще одно условие. Думаю, это ничего не меняет. — Это будет честью для меня, ведь даже у Антона Вы не принимали экзаменов. Под пристальным взглядом Арсений делает реверанс, склоняет голову к груди в знак уважения и благодарности, затем изящно подхватывает чужую руку, все еще лежащую на плече, и убирает ее от себя. Это выглядит так правильно и своевременно, что Андрей не спешит язвить ему в спину, когда наблюдает за его выходом из кабинета — возможно, дело еще и в том, что за несколько послевенчальных недель он, став еще более счастливым и сделав человека возле себя таким же окрыленным и радостным, поимел больше теплоты к ближним и сам весь изнутри засветился в разы больше прежнего. И, к слову, Велесский меняется на глазах за эти пару недель. Если Андрей, проведя с ним огромное количество времени наедине, ударяется в государственные дела с новой силой, везде ездит, всем отвечает удивительно быстро, пишет какие-то записки для Павла Петровича, никому их не показывая, то Велесский становится несколько спокойнее, заметно расслабляется и выглядит моложе лет на пять уж наверняка. У них случается общая приятная перемена, и, конечно же, это замечают. Но никто не заостряет внимания, избегая притяжения лишнего внимания к себе такими откровенными разговорами о личной жизни императора и главного государственного советника. Да и, в целом, никто не имеет права обсуждать какую бы то ни было личную жизнь императора, если она не влияет на политику империи. А в их случае если и влияет, то только положительно. Им обоим становится легче жить от какого-то нового чувства внутри, которое вспыхивает с силой внезапного романа и разгорается так, что потушить не представляется возможным. Венчание плодотворно влияет на них, в отличие от Антона и Арсения. Последнему это заметно более всего, потому что Антон меняется — или становится именно таким, какой он есть без всех попыток себя приукрасить и поставить таким, каким он не является на самом деле? Чуткость, мягкость, нежность — все остается, но становится обыденностью, которую Антон выполняет, по ощущениям, только от того, что так делают все любящие пары, например, одна его любимая эталонная. И Арсений страшится будущего с ним еще больше, потому что Антон может раскрыться совсем с иной стороны и полностью его разочаровать. Это будет ужасным и болезненным, особенно, если тогда у них уже будут дети. — Andreas, и чего ты взъелся на него так, будто он тебе всю жизнь портит? — Чтобы не расслаблялся. Я, конечно, верю в искренность их, — опираясь руками на стол с противоположной стороны, ближней к выходу, Андрей смотрит на Велесского, вновь взявшегося за перо, с теплеющим огоньком в глазах, — любви. Но пусть все-таки чувствует себя одновременно и под моим присмотром, и под моей защитой. Если с ним что-то станет происходить, мы узнаем первыми теперь. И про наследника в том числе. Возможно, вторыми, после Антона. Но я бы хотел, чтобы мы с тобой узнали первыми, конечно. — Думаешь, понимание, что ты все знаешь или рано или поздно узнаешь, приведет его к нам тут же? — Конечно, — он, довольный собой и своими качествами, улыбается. — Я таких людей видел с десяток и ни разу не ошибся. И с Владимиром Павловичем будет похожее, хоть и нельзя сравнивать его с Арсением. Он сам себя раскроет, вот увидишь. Даже давить не придется. — И все-таки. Будь чуточку ласковее с Арсением. Такой мальчишка, как он, совершенно не опасен для тебя. Или ты считаешь, что простой юноша, пусть и супруг Антона, может как-то повлиять на тебя, на твое благо и на Россию? — Nein, Alexis, nein. — Тогда тебе, — Велесский одаривает его довольно-любящим взглядом и приподнимает брови, как бы довершая общую картину итога, — не о чем волноваться в отношении Арсения. Лучше думать о Владимире Павловиче и решать, каковы наши следующие ходы в этой шахматной партии. Здесь все, конечно же, дурнее, чем с Арсением. — И что ты предлагаешь, душа моя? Задавая вопрос, Андрей обходит стол с правой стороны, останавливается за креслом, в котором сидит Велесский, и кладет обе ладони на его плечи, едва-едва сжимая, словно бы только для доказательства своего присутствия позади. Ему приятно видеть, как спокойно Велесский остается в кресле, когда он встает, и как не задумывается о том, что положено подниматься вместе с императором. Это и раньше частая история, но после венчания Велесский в беседах с близкими людьми позволяет себе сидеть и продолжать свои дела, несмотря на то, что Андрей расхаживает по кабинету или залу. — Я не могу понять, где и в чем он не чист. Понимаешь, он рыба рыбой, выскальзывает из рук, хотя вот-вот, кажется, я найду, за какую ниточку потянуть. Мне не нравится это — обвинить его не в чем, приходится с ним говорить намеками. И ведь не мы одни не можем понять — я его копии докладов с Совета отдал на пересмотр, а все верно, чисто. Покрывать его некому, это очевидно, а Феликс Дмитриевич все больше волнуется и мне это волнение передает о том, что у нас ложный след, что Владимир Павлович чист и что мы взяли за волка серую овцу. — Хочешь попробовать пойти через семью? — без раздумий спрашивает Андрей, осознавая, что Велесский ведет это дело и будет использовать все возможные способы дойти до правды. — Их тревожить — показывать свою слабость, не считаешь? — Пожалуй, mon âme, ты прав. Но все-таки нужно узнать обстановку в доме. Надо послать к ним в имение кого-то из прислуги — у них наверняка есть то, что сказать нам. — Отстраненно наблюдая за тем, как Велесский проставляет подпись на документах, которые направляются разом к ним двум, Андрей в отвлеченном задумчивом жесте оглаживает его плечи, стараясь не помешать. — Вряд ли дочери или жена замешаны в его делах, но ты и сам знаешь, что при каких-то затруднениях скорее пойдешь к семье, чем к своим товарищам по делу. — На следующем собрании Совета позволишь понаблюдать за ним? — Кто ж тебе запрещать может? Поведя плечами и склонив голову к одному из них в жесте, просящем ласки, Велесский опять убирает в сторону перо и прикрывает глаза. И Андрей понимает его желание мгновенно, двумя пальцами надавливает на чувствительные точки, вплетается одной пятерней в волосы на затылке и приятно тянет, расслабляя и отбивая всякую охоту к государственным делам. Несмотря на то, что полагается замолчать и наслаждаться, Велесский продолжает беседу (все же он лицо заинтересованное): — Я хочу попробовать зрительно оценить, какие темы вызывают у него напряжение. Не станет же человек просто так, из желания Господня трепетать от того, в чем чист и правдив. Да и тебе стоит знать, чтобы не предлагать мне высказываться и не спрашивать советов, когда я ищу его провала в мимике и жестах. — Это потеря, но так уж и быть, я повременю с твоим мнением и позволю все собрание смотреть на чужого мужчину, еще и на альфу, — и смеется, зарываясь всеми пальцами в его темно-русые волосы. Еще один своеобразный признак того, что настроение у него заметно меняется, становится постоянно позитивно ориентированным, и это так влияет венчание и несколько недель, проведенных в большинстве своем наедине с Велесским. Конечно же, встречи никогда не отменяются, а вот свободным временем Андрей вправе распоряжаться сам — да, у него нет возможности надолго уехать из столицы, пропасть с людского говора и уделить некоторое время только чему-то или кому-то, как хочется, одному. Издержки его положения существенны, но все-таки к ним можно привыкнуть как к чему-то неотвратимому и предсказуемому. Да и они оба знают, на что согласились, вверяя себя друг другу. Велесскому известно, что их обыденная жизнь ничем особенным не зацветет, хоть и заимеет краски большего счастья — все-таки мысль, что они венчанные супруги, греет его едва ли не до слез. И не понять его чувств тем, кто в таком положении не был, потому что всякая любовь может быть грузом на шее, даже взаимная, долгая и чувственная. Велесский ведь до сих пор помнит, что раньше и разговора о таком счастье не должно было быть, и ощущает себя сейчас самым одушевленным человеком на всей планете — после Андрея, который испытывает невероятный эмоциональный подъем и ударяется в работу с таким рвением, будто не занимается этими делами уже больше шестнадцати лет и будто бы совершенно не чувствует усталости. — Там, на собрании, сделай вид, словно меня не существует, — с закрытыми глазами, продолжая подставляться под ласку, просит Велесский и не замечает, как у Андрея поднимаются вверх брови от нежеланного представления сказанного. — Не спрашивай меня, не гляди, нам нужно ответить ему достойно. Пускай считает, что мы в разладе сейчас, а оттого не станем заниматься его делом, когда рассыпается наша une histoire d'amour. — Трудно будет не смотреть на тебя, — напускает трагизма Андрей, сдерживаясь от улыбки, ведь Велесский в любой миг может распахнуть глаза и заметить ее. — И делать вид, что мы в ссоре, тоже нелегко, знаешь ли. — Уж постарайся, mon amoureux, ради блага России, — видимо, от того, что этого недостаточно для согласия, Андрей молчит, и Велесский усмехается, когда тот хорошо давит пальцами на затылок и пускает волны удовольствия по голове, и добавляет: — Наглядишься позже, мы выделим на это немного времени, и ты снова будешь так же, как и всегда, весел и счастлив, я тебя уверяю. А потом, раз уж мы представим всем ссору между нами, помиримся so wie du liebst, только уже наедине. — Не могу не согласиться, — кивает Андрей и тут же ловит на себе взгляд Велесского, запрокинувшего голову и распахнувшего веки. — Es ist ein guter Plan. Велесский, не сдержавшись, смеется от того выражения лица, которое Андрей делает, договаривая. В нем сразу все — и намек, и нежность, и согласие. Сердце каждый раз щемит от такого Андрея, и Велесский в доказательство своего удовлетворения разворачивается и немного приподнимается на кресле, не сбрасывая чужих рук. Кажется, он хочет оказаться еще выше, но Андрей останавливает его за плечи и сам наклоняется для поцелуя. Это то, чего не хватает Велесскому для утверждения плана, и он, быстро закончив поцелуй, накручивает волос Андрея на палец и напущенно хмурится, повторяя поступок Андрея с Арсением. — Du bist mein Dorftrottel. — Ich komme aus dem Gouvernement. — Ein noch größerer Dorftrottel.

***

25 октября 1812 года.

Действительно выходит так, что на собрании Государственного совета Андрей совершенно не уделяет времени и своего внимания Велесскому и не предлагает ему высказаться — да, какого-то именного порядка в передаче ведения разговора нет, но негласно Андрей должен определять направление и передавать очередь своей милостью. И в этот раз, как и обговорено, Андрей полностью игнорирует существование Велесского и говорит только с членами Совета, тем самым позволяя Велесскому молча наблюдать, делать выводы и пилить взглядом Владимира Павловича. Да, со стороны для всех выглядит так, будто он занят документацией, которой перед ним целое море, но Владимир Павлович взгляд чувствует и часто ежится, потупляя взгляд и стараясь не смотреть во главу стола, чтобы не волновать свое сердце еще больше. По его мнению, легче избежать этого взгляда, чем поймать и попробовать побороть. Кому-то, как поделятся уже после собрания, кажется, что между Андреем и Велесским проскакивает черная кошка после двух недель какого-то беспричинного — для них это так и выглядит — счастья, оттого они и не обращают друг на друга внимания, якобы занятые бумагами или беседами, хотя на самом деле избегают друг друга. Аргументом к этому мнению является и то, что Андрей появляется в зале первым, а Велесский приходит еще через пару минут — выглядит так, словно они приезжают в разных составах, и Андрей приходит раньше, потому что императорские кареты всегда везде пропускаются и идут первыми без исключений. А кто-то, например, Роман Алексеевич, признается затем в кругу семьи, что понимает начало какой-то серьезной внутренней игры, которую они пока что вдвоем ведут с кем-то из Совета, и это заметно и по тому, как до того они вели заседания, и по тому, как Андрей старательно сдерживает себя и останавливает взгляд, пытаясь не смотреть даже в сторону Велесского, и по тому, что Велесский прокалывается лишь в одном — не снимает ни фамильного, ни обручального колец. Роман Алексеевич все понимает, представляя себе размах внутренней игры, раз уж в ход идут подобные методы, и не вмешивается совсем, даже вопросов наедине не задает и не хочет этого. Он уверен, что Андрей и Велесский имеют свой отличный план и четко ему следуют, а потому им не стоит мешать. О том, что они работают над Владимиром Павловичем и что именно он является мишенью, Роман Алексеевич подсознательно догадывается, чувствуя перемену в отношении него, но молчит и даже с семьей не делится впоследствии. Все собрание Велесский печет Владимира Павловича тяжелым темным взглядом, изредка привычно поднимается, расхаживается по залу большими, но легкими и беззвучными шагами, молча слушает все обсуждения с видом отстраненного человека, намеренно медленно минует кресло Владимира Павловича и стреляет в его затылок глазами, чувствуя себя совершенно и идеально в своей роли великого уничтожителя его нервной системы. Ему нравится наблюдать, прищурившись, за тем, как Владимир Павлович не может усидеть на месте, перекидывает ногу на ногу, меняет их спустя пару минут, безыдейно перебирает свои бумаги, принимается иногда их листать без смысла и толку, несколько раз за собрание отвечает на этот настойчивый взгляд и тут же отворачивается, делая вид чрезвычайной занятости. И то ли он действительно верит в разыгрываемый спектакль и укладывает его в своей голове, то ли думает о чем-то другом, более важном и нужном для него. Когда от вопроса про послереформенное состояние армии Владимир Павлович вздрагивает плечами и руками, лежащими на столе, Андрей усмехается и, подняв взор к стоящему в нескольких метрах от него Велесскому, коротко складно кивает. Этот маленький прокол в их гениальной игре не нравится Велесскому, и тот показательно закатывает глаза и отворачивается — Андрей не может понять, продолжение ли это спектакля их ссоры или истинные эмоции Велесского от допущенной шалости. Но никто, кроме пары человек, этого не примечает: все заняты тем, что рассматривают Владимира Павловича, вокруг которого Велесский все заседание кружит, подобно орлу, и который так нервно глядит в ответ на Андрея, но все-таки отвечает — сбивчиво, чуть потерянно, проседающим голосом. Потом Андрей говорит про Всероссийскую Университетскую Комиссию, про увлеченность ею Антона, вспоминает себя в его возрасте, ложно разряжая обстановку, — у них с Велесским отлично получается стать парой для такого мероприятия по негласному запугиванию и намеку на хождение по острию. А Велесский продолжает бесшумными шагами двигаться по залу, иногда останавливаясь и для вида останавливая на чем-то свое внимание. Несмотря на многое, Андрею мараться о прямое влияние на Совет негоже, а Велесский не видит в этом ничего ужасного и, заставляя себя забыть про разговорный — если говорит кто-то, особенно являющийся выше по званию, нужно дождаться окончания его речи и только тогда начать свою, — этикет, застывает прямо за спинкой кресла Владимира Павловича. — Вы бледны. Не проводить ли Вас на воздух? В зале повисает мертвецкая, как в могиле, тишина, и Владимир Павлович, осознавая, что от его реакции многое зависит, чересчур безэмоционально качает головой, отказываясь. Все взгляды — к нему. Велесский же, качнув головой и отбросив с лица мешающую прядь волос, привлекает тем самым взор Андрея и едва-едва заметно ведет бровью, намекая на продолжение. Андрей отвечает коротким кивком и напущенно расслабленно перелистывает страницу какого-то из докладов перед собой, переводя взгляд на Владимира Павловича. — Проницательность — удивительное качество. Я тоже заметил, что Его Сиятельство чувствует себя не лучшим образом на этом заседании. Быть может, Вам стоит посетить медика? — Обязательно, Ваше Величество. Сделаю это тотчас после собрания, — прерываясь, соглашается Владимир Павлович. — Да, чувствую я себя дурно. Несколько членов Совета кивает, как бы принимая этот ответ и показывая свою обеспокоенность его здоровьем, остальные возвращаются со спокойным, ничего не понимающим видом к своим документам, только один Роман Алексеевич безотрывно глядит на Велесского за спинкой кресла Владимира Павловича и наконец ловит его взор, собирая брови на переносице. Вжившийся в образ, чувствующий себя роскошно и величественно, Велесский игриво ведет плечами, ухмыляется с нагло демонстрируемым удовольствием и шествует к своему креслу, поправляя выбивающуюся из прически прядь. Но и садиться он не торопится — опирается локтями на свою спинку, пробегается взглядом по всем присутствующим, сжимает зубы, когда доходит взором до Владимира Павловича, еще пару минут стоит так, а только затем опускается в кресло и в жесте свободного человека закидывает ногу на ногу. Андрей за этой его ударившей в голову то ли властью, то ли дуростью наблюдает с интересом: такой Велесский вызывает множество эмоций и ощущений, именно такого ему хочется увидеть сегодня вечером в опочивальне, потому что перемена приятна. Но Андрей, как бы ни хотелось, не позволяет себе отвлечься на этот роковой образ, принятый Велесским на пару часов заседания, и он возвращается к беседе: — Итак, нам все же необходимо обсудить Всероссийскую Университетскую Комиссию. Скоро там начнется серьезная работа, когда я утвержу устав, но сейчас я бы хотел узнать ваши идеи, предложения. Знаю, не всем по долгу службы необходимо раздумывать над тем, как и кого будут учить, но именно учение дает нам возможности. И мне как императору было бы очень интересно посмотреть на происходящее вашими глазами.

***

26 октября 1812 года.

Длинный каретный состав с еще более дорогими, чем прежде, вензелями подъезжает ко второму входу в здание Государственного совета, и швейцары в роскошных костюмах распахивают дверь главной кареты, кланяясь и улыбаясь так, как обычно улыбаются люди, радующиеся только от того, кому они служат. Не обращая внимания на эту теплоту, Велесский выходит из кареты, укрываемый от любопытных взглядов капюшоном белой накидки. Его не провожают, всего лишь открывают дверь и склоняют головы в приветствующем жесте. И он в полном одиночестве поднимается по лестницам и, пройдя длинный коридор с распахнутыми дверьми, отделяющими подходы к кабинетам членов Совета и имеющими при себе несколько швейцаров разом, стучится в одну из широких дубовых створок, а после разрешения и вопроса входит, нацепляя на лицо самую ядовитую из имеющихся у него улыбку. — Доброго дня, Владимир Павлович, — он склоняет голову в приветствии и по напряженному взгляду напротив понимает, что беседа будет короткой и четкой, впрочем, Велесский и сам не рад тому, что приходится выезжать в Совет одному, да еще и на пару минут. — Как Ваше самочувствие? Не хвораете? Это лишь напущенное волнение: нужно же быть вежливым или хотя бы показывать свое напускное беспокойство, сводя брови на переносице и сдерживая все рвущиеся наружу вопросы. — Доброго дня, Ваше Сиятельство. Не хвораю. Женушкиными и дочерними молитвами. — Великая радость, — и не понять же, язвит или действительно так думает, потому что их разговор одновременно не похож на дружеский и пока что не выглядит как предостережение. — Выпьете? Приблизившись к столу, стоящему в центре кабинета, Велесский оценивающе оглядывает положение Владимира Павловича, открытую, но закупоренную бутылку небольшого варианта, опускается в ближайшее кресло напротив и кивком дает согласие, чем тут же вызывает активные действия у Владимира Павловича. Тот, поднявшись, приносит из шифоньера еще один низенький бокал без ножки, разливает крепкий алкоголь и приглашает выпить. Тост все равно остается за Велесским: — За Его Величество. — За Его Величество, верно, — соглашается Владимир Павлович, всеми своими движениями высказывая покорность и нежелание привлекать излишнее внимание к своей персоне, хотя, кажется, больше уже некуда и никак полученного подозрения не убрать ему с себя. Они пьют стоя, чокнувшись, а затем Велесский отставляет бокал и уверенно опирается ладонями на стол, за невысоким барьером, не дающим предметам скатываться на пол. Он смотрит Владимиру Павловичу глаза в глаза, вдруг ощутив себя доминирующим над ним, и не думает о том, что альфа, хоть Велесский и бета, может повлиять на него внутренне, если очень постарается. Уверенность одного порождает неуверенность другого — это правило, которое люди всегда хотят опровергнуть, но делают это настолько жалко, что другие из сочувствия начинают им верить. — В Ваших интересах поделиться со мной всем тем, что Вы скрываете от Его Величества. Только в Ваших интересах. — Разве у меня есть то, что стоит скрывать? — с видом идиота спрашивает Владимир Павлович и в ответ глядит стойко, не показывая ни на секунду своих опасений. — Я уверен, есть. Не притворяйтесь невинным мальчишкой, Вы уже достаточно научены жизнью, чтобы понимать, когда стоит начать работать на свое светлое будущее, а не на небо за решетками петербургской крепости. — Легким движением откинув прядь волос со лба, Велесский подается вперед и понижает голос до хриплого, грубого шепота, каким он совсем-совсем редко разговаривает с Андреем в иных целях, целях повлиять и доказать свою правоту: — Если Вы думаете, что можете в глаза лгать Его Величеству, то сильно ошибаетесь. Жаль Вашу семью будет, если придется ее разделить во избежание заговора, а Вас самих отправить в заключение, не правда ли? — Угрожать семье — низко, Алексей Александрович, Вас этому не учили? — И, когда Велесский ему уже отвечает, добавляет то, чего, к его счастью, не слышат и из-за своего голоса, и из-за внутреннего недовольства складывающимся делом, пусть приезд и ради запугивания: — Да, верно, не учат такому в воронежских военных гимназиях... — Вы хотите учить меня сами? Wie nett! — Вы меня моложе, и я все еще имею право поучать Вас. Опыт, знаете, что это такое? — Опыт который? — Несмотря на переходящее главенство в беседе, Велесский выглядит крупнее и сильнее духом, смотрит ровным блестящим взглядом и правит плечи, наклоняясь ближе и вызывая этим желание отодвигаться назад, пятиться и сдавать позиции. — Вы, быть может, воевали? Опыт? Про какой опыт Вы, член Армейского комитета, не выезжавший на последние войны, можете говорить? Съездили бы в Ставрополь, чего ж Вы здесь отсиживались, пока мы с Его Величеством были там? Или в прошлую войну поехали бы туда, поглядели бы и на турок, и на русских, а то выходит, что Вы гениальный член Армейского комитета, а я юный мальчишка без понимания дела, хотя именно я чуть не погиб во время предыдущей войны! — Разумеется, съездил бы, если бы не понимал, что город скоро возьмут. Нахмурившись и отпрянув назад от неприязни, Велесский морщится — и потому что Владимир Павлович не отвечает на неудобные вопросы, и потому что строит из себя гения военного дела, — и с отвращением оглядывает его, чтобы сказать, хотя уместнее было бы сказать так — чтобы едва не выплюнуть в лицо: — С такими товарищами, как Вы, Владимир Павлович, и врагов не нужно. Они не отводят друг от друга взоров, жгут ими друг друга, но Владимир Павлович, очевидно, чувствует себя в проигрывающей позиции, хоть и умудряется вырывать преимущество в беседе и пытается влиять как альфа. Обычно никто не приезжает в Совет ради встречи с одним из его членов или, как сейчас, личного разговора, уходящего в дела государственные. И Владимир Павлович, пусть и в своем кабинете, ощущает себя чужим и потерянным и удачно это скрывает, принимая почти все правила игры Велесского. — Я Вас уничтожу. Вы закончите жизнь в ссылке или крепости, если обнаружится Ваша работа против благ империи. Вот этими руками, — оторвав ладони от стола, Велесский указывает на них жестким ледяным взглядом и вызывающе ведет бровью, — уничтожу. Молитесь Господу и веруйте в милость государя, потому что я окажусь для Вас беспощадным, если мне будет позволено. — За себя страха нет. — А за Марию Федоровну? За Ваших любезных дочерей, Александру и Елену, есть страх? — Даже если и станете обвинять в государственной измене, то лишь меня. Ни жена, ни дочери к моей деятельности не причастны, да и какой может быть государственный заговор от двух малолетних дур и дуры постарше? — Не бойтесь за них, — Велесский ухмыляется, отмечая про себя его скотское отношение к собственной жене и собственным дочерям, которое в людях удачно скрывается за маской превосходного семьянина. — В худшем случае, Ваших дочерей ждет монастырская жизнь. В лучшем — обучение на фрейлин для богатых домов. Вчерашние дамы из высшего света будут устраивать туалеты своим бывшим подругам, как ведь любопытно получится. — Моей вины ни в чем нет. — Поглядим на это, поглядим, Владимир Павлович. — Напоследок окинув оценивающим, точно на базаре, взглядом Владимира Павловича, Велесский жеманно оправляет капюшон своей накидки и хмыкает: — Дурной у Вас вкус на алкоголь. Пейте лучше вина — здоровее будете. Развернувшись на каблуках, он выходит из кабинета без прощания и каких-либо прощальных жестов ровной гордой походкой, распахивая перед собой массивные двери и заставляя их покачнуться несколько раз туда-обратно. Швейцары в проходах откланиваются ему, пропуская вперед и провожая восхищенными взглядами, — редко кто может так пробиться и удержаться. У Велесского получается это и потому, что он не просто друг и соратник, но любовник и с некоторых пор супруг. Им восхищаются, на него смотрят с непередаваемым уважением, ему хотят подражать. И с этим совершенно не получается складывать тот факт, что самому Велесскому не нужны эти эмоции чужих людей, он не тянется к престолу и живет так, потому что любит и умеет. И Владимир Павлович чувствует это в нем, оттого и не находит возможности достойно отвечать на все выпады и принимаемые решения.

***

В домашнем кабинете Владимира Павловича царит таинственная полутьма, которая все больше тревожит его, словно бы из нее в мгновение могут выскочить жандармы и арестовать его прямиком в домашних одеждах. От таких дум он зажигает свечи на еще одном канелябре и относит его в другой конец комнаты, чтобы осветить больше пространства, а затем возвращается за стол и в который раз решительно обмакивает перо в чернильницу. Он пишет своему другу по гимназии, сейчас живущему во Франции и служащему при дворе. И письмо все не получается, и он жжет свои попытки, оставляя пепел на подносе с бутылкой пшеничной водки и бокалом. Каждый раз складывается неправда, каждый раз приходится подбирать слова, путаться в них из-за хмеля в голове и жечь неудавшуюся попытку, торопясь все исправить. Только с каждым разом получается все откровеннее. «Мой дорогой приятель, здравствуй! Как поживает твое семейство? Как служба? Не буду скрываться, ведь я к тебе с просьбою корыстною, несколько злоупотребляющей нашим приятельством. Его Императорское Величество подозревает меня в каких-то ужасных заговорах (хотя какой мне толк от его свержения!), и меня, вероятно, скоро арестуют и отправят на допросы в крепость. Не знаю, в чем меня хотят обвинить, но прошу тебя помогать моей семье и при нужде вывезти их из России. Сейчас привлекать внимание нельзя, ведь тогда возьмутся и за них. А уж моя Мария и девочки живут самой обыкновенной жизнью, не занимаются никоими государственными делами, им беды я не хочу. Чертовски волнует меня то, с какой яростью вцепился в меня Его Сиятельство Алексей Александрович Велесский. Кажется, он уже меня не отпустит живым». Алкоголь начинает говорить в нем, а разум помутняется окончательно, стоит выпить еще несколько глотков прямо из горла бутылки и поморщиться от горечи на языке. «Чего уж я ему сделал? Сам не пойму, когда он возымел такую власть в империи, что может угрожать мне, члену Государственного совета. Еще вчера приезжал из губернии раз в месяц, если давал Господь, и не лез в дела государственные, только государевые, а сейчас — главный государственный советник, член императорской семьи (ведь кольцо-то носит то самое, которое перешло в наследство Его Величеству, по секрету тебе скажу это). Ногтем меня уничтожит, такая уж власть в его руках — и ладно бы над народом, так ведь и над Его Величеством! Нет мне здесь жизни, если этот стервец при Его Величестве остается. А он остается, он всех нас переживет и спляшет на балу, когда мы уже будем лежать в могилах среди предков. Бороться против него не получится, Его Величество мне это ясно донес: за мной — никого, за ним — сам государь. Не отмыться им от моей крови, если возжелают убить. Будут Господом прокляты. А если станут пытать, то все скажу, терять будет нечего. Вот ты тогда-то и должен узнать все о моих Марии и девочках, вывезти их тайно иль нет, чтобы им судьбы не ломать моими ошибками. Очень надеюсь, что я еще смогу прочесть твое письмо и ответить в лучших наших традициях. Твой друг, В. П. Веренцов. Из вечной Москвы». Этот вариант письма, запечатанный и укрытый в футляре, Владимир Павлович отправляет вместе со своим посыльным до границы и остается в кабинете до утра, деля ночь не с женой, не с прекрасной, пусть и в возрасте (вино с возрастом становится только лучше), женщиной, а с бутылью водки и бумагами, разбросанными по столу и полу вокруг него в порыве злости. Пьяный и отчаявшийся человек способен ошибаться там, где трезвым и решительным бы и не оступился.

***

— И что ты предлагаешь? Зарываясь пятерней в чужие, влажные у корней волосы, Андрей без особенной силы оттягивает их назад и ласково-разморенно осматривает лицо Велесского. Подмечает тут же и аккуратную, скорее украшающую его морщину на лбу, и улыбку, настолько нежную, насколько это возможно, и темно-розовые губы, красиво сложенные природой. Когда он глядит на него, в его глазах можно заметить ту непередаваемую любовь, которую испытывает альфа, оказавшийся в браке с возлюбленным и согласный даже на подчинение, альфам их годов не подходящее. Любящие люди всегда красивые и светящиеся изнутри, как будто бы вне зависимости от событий в мире, вокруг них все теряет отрицательный окрас из-за переполняющих чувств. За этими людьми приятно наблюдать, в романы и книги про настоящих супругов влюбляются навсегда. Другие всегда идут фоном, дополняют, потому что любовь есть главное и всепоглощающее чувство, не видящее на пути преград. — Доверься мне. Все будет решено в ближайшее время. Почему-то я в этом уверен все больше сейчас. — Раз уж ты так уверен, mein Augensternchen, — с ленивой полуулыбкой Андрей гладит большим пальцем его лоб, стирая испарину, и притягивает его одним слитным движением себе на грудь. — Ваше Императорское Величество... Звучит великолепно, не находишь? — И все-таки, Andreas. Морганатический брак. — Для меня нет ничего невозможного. И я буду называть своего супруга так, как мне вздумается, понимаешь? Кивая, Велесский прижимается щекой к его ключице, натягивает выше на свои обнаженные плечи теплое одеяло, поверх которого еще одно, более тонкое, и замирает, удобно устроившись и ощущая себя правильнее всех в этом огромном мире, где они, несмотря на все, смогли найти и обрести друг друга. Это красивая история любви, изначально строящаяся навечно, потому что пройденные ими испытания уже не повторятся, а то, что сильнее этих прошлых испытаний, еще не рождено и не создано. Им удается, невзирая на все представляемые риски, построить эталонные отношения — как супругов, так и друзей, кстати. Влюбленные, получившие друг друга слишком быстро и просто, легко могут потерять друг друга, восприняв данное счастье как обыденность. Только время укрепляет отношения, только испытания закаляют людей и создают сильных личностей. Если человек все получает по щелчку пальцев, то скоро он начнет платить — своим счастьем, своим авторитетом и своими силами. Культура страданий во имя любви и дружбы слишком распространена, оттого в произведениях нет учения легкой светлой любви, а люди сами не способны научиться этому. Страдающий всегда награждается за свое терпение, за свою силу, что же с счастливым? — Époux... Такое слово, — Андрей словно пробует его в сотый раз на язык, но это происходит не так, как с именем Арсения, а иначе — более мягко, чутко, осторожно, — родное, правильное. И даже до сих пор не верится, что я могу называть тебя так со всем данным мне правом. — Appelle-moi. Appelle-moi ça, s’il te plaît plus souvent. Мне тоже не верится. — Mein Ein und Alles,, потушить свечи? Стоит Велесскому ответить положительным кивком, Андрей с легкостью приподнимается — вместе с ним на груди — и дергает золотую тесьму, спрятанную в складках балдахина у изголовья. За дверьми звучит колокольчик, а камердинер, словно и не спавший, входит тихими торопливыми шагами и, чуть подавшись вперед вместо поклона, после взмаха руки Андрея тушит свечи в канделябрах по всей опочивальне. В темноте он выходит, уже не кланяясь от бесполезности делать это во тьме, бесшумно закрывает за собой дверь и также беззвучно удаляется от комнаты. Швейцары на ночь всегда остаются при других дверях, коридорных, чтобы не мешать и не подслушивать (хотя, конечно, это сделать невозможно, даже имея отменный слух зверя), и камердинер медленно минует их, хмурясь своим мыслям, а потом входит в свою спальню, небольшую, еще освещенную и светлую обоями и коврами комнатку, дверь в которую закрыта коридорной декоративной шторой — не от того, что Андрей не хочет иметь даже намек на опочивальни слуг, а от того, что ему очень уж нравится созданный стиль. К счастью, камердинер Велесского отпущен заранее, еще час назад, и им больше никто не мешает, они остаются окончательно наедине и, проговорив десять минут про Арсения с подачи Андрея, им вечно недовольного, решают спать.