Витсена

28 октября 1812 года.

В этот раз собрание Государственного совета получается своеобразным. Нет места обсуждению военных реформ и внешней политики, зато Андрей продолжительное время делится со всеми желанием основывать города с новыми названиями — чтобы не было ассоциаций с боями, шедшими на их местах во время русско-турецких войн и закрепленными в указах, истории и людской памяти, — и развивать культурное наследие. Если с театрами и музыкой особенных проблем нет, то поэтов в нынешней империи можно пересчитать по пальцам — Андрей цитирует стихотворения французского просветителя и предлагает искать такие же таланты в России, потому что славиться нужно не войнами, а образованием и уровнем культуры. Петр Степанович, председатель Комитета жандармов, напоминает ему про тех поэтов и писателей, которые не были по каким-то причинам амнистированы после того, как престол перешел Андрею, и предлагает заняться разработкой их дел, чтобы привлечь их к культурной работе, разрешить печататься и позволить работу из Москвы тем, кто еще жив. Предлагается отдельная газета для произведений любого рода и толка, которую изначально не стоит пятнать цензурой или недопуском ярких личностей во избежание вопросов к власти. Большинство газет и журналов, существующих сейчас, созданы еще до Андрея, а это значит, что тень правления его отца лежит на них до сих пор, как бы ни велась теперь политика. Есть сохраненные копии, есть воспоминания, не жечь же их ради создания красивой истинно творческой картинки. И пока обсуждается уже имеющаяся культурная часть империи, Велесский — откровенно говоря, ему еще и не совсем интересны беседы об этом — в молчании перебирает представленные ему доклады и, признаться стоит, думает не совсем о том, о чем стоит на собрании Совета. Но уж кто влезет в мысли и запретит? Поэтому он возвращается мыслями к родителям, которых старается вспомнить для душевного успокоения, и совершенно хладно раскрывает копию доклада, который прямо сейчас лежит раскрытым перед Андреем, спокойно беседующим с Павлом Ярославовичем, председателем Финансового комитета, о средствах, которые возможно пустить на культурное обогащение. С десяток секунд Велесский, отвлеченный от доклада, пронзительно-влюбленно глядит на Андрея, улыбается размышлениям и возвращается к работе. Велесский — честно! — никогда без просьбы Андрея не читает документов, назначенных не ему, и сейчас мельком, оглядывая стол в размышлении о деле военном и возможностях его реформировать, замечает в его бумагах цифру, которую в своих и не вспомнит (а память у него отличная, натренированная, ему все дается легко). Затем он чуть заметно качает головой, приводя себя в порядок и налаживая мысли, вчитывается в копию перед собой, хмурится непонимающе и, повернув голову, открыто для всех читает доклад, предоставленный на просмотр Андрею. Цифры не сходятся. И вроде ведь можно посчитать это опечаткой, торопливостью, плохой копией, но тогда была бы одна, быть может, две ошибки, а не такая представленная разница. Кинув сожалеющий и грубеющий взгляд на ничего не подозревающего Андрея, Велесский поднимает обложку копии перед собой и усмехается настолько плотоядно и удовлетворенно, что можно подумать о его нездоровии, не зная причин. И через мгновение обращает горящий, осознающий все, удовлетворенный окончанием и не понимающий того, как просто их водят вокруг за нос, взор к Владимиру Павловичу, молчаливо слушающему беседу и изредка кивающему для вида умного и внимательного человека. — Вот как... Велесский шепчет это на выдохе, и на него обращают внимание только те, кто сидят вблизи, но в моменте не зацикливаются и возвращаются глазами к вдруг замолчавшему и тоже услышавшему реплику Андрею. У него всегда особенная чуткость в отношении Велесского, и сейчас он поворачивает к нему голову и наклоняет ее в вопросе и требовании объясниться. Конечно, Андрей воспринимает это претензией к обсуждаемой теме, а не к докладу, потому считает обязательством ввести его мнение в беседу. — Я хочу остановить заседание. — Велесский встает из кресла, выпрямляется весь, вытягиваясь, как струна, от ожидания разоблачения, и спрашивает: — Разрешите, Андрей Андреевич? — Разрешаю, останавливайте. Кивнув сбито с толку, Андрей без лишних слов поднимается, непонимающе оглядывает напряженного Велесского и приподнимает бровь в просьбе объясниться. Все остальные встают следом, оправляясь, и в тишине стоят, обратив к ним двум свои взоры и ожидая продолжения, потому что просто так нельзя остановить заседание, это будет приравнено к срыву и противостоянию. Есть список причин, по которым позволяется останавливать заседания, но никто из присутствующих особенно не задумывается об этом — все ждут развязки, из-за приближения которой воздух накаляется на протяжении последних заседаний. Для своего удобства пододвинув копию ближе к документам Андрея, Велесский указывает ладонью на одну и ту же строчку в бумагах, которые должны быть идентичны и преподносятся именно так в обоих вариантах. И цифры там разнятся глобально, хотя за рамки безумства не уходят, а на ошибку по невнимательности не похожи совершенно. И никто, кроме, кажется, Владимира Павловича, не понимает, что происходит и как стоит реагировать: молчать ли, поддерживать ли, задавать ли прямо сейчас вопросы. Все происходящее приводит всех в замешательство, оттого-то распространяется как незнание, так и опасение. — Ты можешь мне объясниться, was ist los? — склонив голову и понизив голос до едва слышного шепота, Андрей нервно-торопливо опускает ладонь Велесскому между лопаток и приближается, чтобы их разговор оставался личным. — Guck mal,— ответив таким же шепотом, Велесский кивает на документы и указывает на другие расходящиеся цифры. Сразу затем он переворачивает листы, сравнивает и там приведенные как истинные числа, на каждое указывает костяшкой пальца, не опускаясь до нарушения этикета, и периодически глядит на меняющееся лицо Андрея. Выглядит так, словно Велесского волнует только эмоция в его глазах, а ложь и использование должностных полномочий ему безразличны. Но он продолжает — захлопывает копию и демонстрирует имя докладчика и хорошо узнаваемую подпись — и этим ударом бумаги о стол ставит жирную точку. Нежным касанием отняв чужую ладонь от документов, Андрей еще раз осматривает доклад, лежащий перед ним, сравнивает цифры, с удивлением на лице качает головой, пораженно — его удивляет не случившееся открытие, а то, что его так ловко обманывают в самом логичном и простом, когда они ищут едва ли не связи с бежавшими друзьями покойного турецкого султана, — хмыкает, вчитываясь в данные на других страницах, и поднимает яростный взгляд на Владимира Павловича, напряженно ожидающего продолжения. То, как он внутри разозлен и взбешен, чувствуется всем альфам в зале — только беты стоят спокойно, наблюдают без привязки к ощущениям и ждут итога. — Всем выйти, — приказывает ледяным тоном Андрей. — Сейчас же выйти всем. Наскоро откланявшись в числе первых, Владимир Павлович хочет незаметно скрыться вместе с толпой и уехать, пока он еще имеет на это право, но Велесский оказывается намного быстрее — он прямо-таки хватает доклад и его копию со стола, широкими шагами достигает Владимира Павловича и преграждает ему путь ровно в тот момент, когда мимо них проходят остальные члены Совета, спешащие выйти и обсудить произошедшее друг с другом. — А с Вами мы поговорим. — Алексей Александрович, не думаю, что Вы можете принимать решения за Его Величество. — А я не думаю, что Вы можете лгать Его Величеству и работать против интересов империи! — он почти кричит, взмахивая докладами. — Если вскроется иностранное влияние на Вас, Вы будете заточены в крепость для сохранения государственных тайн. — В одно мгновение от разозленного, эмоционального Велесского не остается ни следа, он успокаивается, возвращает лицу приятную бледность, собирает руки на груди и глядит уверенно-ожидающе. — Рассказывайте все и молитесь Господу, чтобы Его Величество принял щадящее Вас решение. Но эти маленькие глазки Владимира Павловича смотрят напористо, источают злобу и угрозу, пока сам Владимир Павлович сдержанно стискивает кулаки и тут же их разжимает, морщится от неприязни к самому себе, почему-то решившему, что доклады не станут сравнивать настолько нагло, при всем Совете, как это и происходило всегда, и делает шаг вперед. А Велесский — назад. Всего один шаг, но уже чувствуется, что он избегает любого физического столкновения и будет до последнего удерживать дипломатическое решение этого вопроса — то, что будет происходить с Владимиром Павловичем в крепости, не относится напрямую к Велесскому и его решениям. И, несмотря на давний военный опыт, Велесский отказывается от противостояния с альфой, остается на расстоянии и обжигает своим уверенным взглядом, за которым умело скрывается опасение перед плечистым взбешенным альфой. Силы, конечно, равны, но подсознание само сдает и не дает вступиться в открытую борьбу, потому что чует исходящую опасность. Бета внутри него напрягается при ощущении другой злости — ярость Андрея воспринимается по-другому, да и она уже привычна для него. Об опасности сообщает и тело, отказывающееся стоять на месте, когда Владимир Павлович делает еще один шаг вперед и ухмыляется той ухмылкой, которая свойственна умирающим преступникам, — последней ухмылкой. Происходящее — ощутимая проблема. Велесский по силам отлично противостоит любому альфе, но что-то внутри него всегда напрягается и выворачивается тревожно, вызывая желание разрешить конфликт словесным образом. Тем более, негоже им здесь — и по закону нельзя оголять оружие в помещении, где находится император или императрица без охранной части своего штаба, — вступать в столкновение с саблями или, упаси Господь, пистолетами в руках. Да и Велесский настолько напряжен сейчас, что у него не хватит силы двинуться или принять решение о физическом конфликте. Но вдруг это что-то внутри, прежде опасливо напрягающееся и призывающее отступить ради дипломатического урегулирования конфликта, выступает вперед, заставляет Владимира Павловича сделать шаг назад и внезапно полностью стирается из ощущений, оставляя только ярость, смешанную с удивлением и легко предупреждаемую спокойствием. На его плечо опускается отлично знакомая ощущением, родная, горячая ладонь, сжимает до легкой боли, и Велесский всем телом, всем нутром ощущает гнев, исходящий от Андрея, вставшего позади, и несколько успокаивается сам. Андрей в бешенстве — и трудно разобрать, дело ли только в том, как поступает с Россией Владимир Павлович? И вот Велесскому кажется, что нет, и он в ярости в том числе и из-за такого отношения к Велесскому, потому что чувствует желание альфы подавить в бете всякие протестные эмоции и надломить ради своей выигрышной позиции. Для Андрея это последняя капля — он еще больше раздражается из-за той растерянности, которую Владимир Павлович заставляет чувствовать Велесского, внутренне давя тем, что он альфа. И теперь в помещении только один навязывающий свою волю альфа — и это Андрей. — Я Вас отстраняю от дел Совета. Сдать билет. — Сверкая глазами, Андрей элегантно протягивает раскрытую ладонь вперед внутренней стороной и указательным и средним пальцами манит, намекая на то, чтобы Владимир Павлович ускорялся и не пытался оправдываться или вымаливать прощения, чего, по его виду, точно не будет, но чего, в целом, можно ожидать. — Петр Степанович лично проведет обыскные мероприятия в Ваших кабинетах и имениях, а затем, когда мне принесут доказательство Вашей вины, я лишу Вас всех титулов и орденов и отправлю в заточение. — Ваше Величество, я подле Вас больше двадцати лет, и Вы так легко поверите Алексею Александровичу? — Начнем с того, Владимир Павлович, что я сейчас же закажу выписки всех Ваших докладов из архива и сравню их с копиями. Уж здесь-то Алексей Александрович не в силах определить ход событий, уж поверьте. Вы излишне говорите и ищете себе новых поводов оказаться в крепости. — За плечо грубо сместив Велесского в сторону и отпустив, Андрей делает шаг вперед и настойчиво указывает взглядом на свою все еще пустую ладонь. — Билет. Вы больше не занимаетесь делами Совета. Нервно и злостно выдохнув, метнув бешеный взгляд на стоящего в полуметре Велесского и стиснув челюсти до скрипа зубов, Владимир Павлович запускает руку во внутренний карман, нащупывает среди всяких иных документов и допусков билет члена Совета и молча выдает его с видом проигравшего, но не потерявшего надежду. Все остальные пропуски становятся тут же недействительны, ведь для применения их способности открывать практически любые двери нужен билет членствования в Государственном совете или Кабинете реформаторов. В чрезвычайных — что ж, и потерять билет возможно — или иных случаях выдается объяснительная с родом и толком деятельности человека, имеющего допуски и пропуски за запертые для обычных людей двери. — Ваша жизнь с этого мгновения ничтожна, Владимир Павлович. — С улыбкой хищника, уничтожающего свою жертву с промедлением, удовлетворяющим его и приносящим садистское наслаждение, Андрей разрывает билет пополам, затем складывает едино половинки и еще раз порывисто раздирает бумажки, еще минуту назад бывшие билетом членствования в Государственном совете. — Просить о помиловании будете позже, сейчас не тратьте голос на молитвы ко мне, а лучше сохраните его до следственных мероприятий, к Вам будет много вопросов. — Ваше Величество, Вы плохи в памятовании людей, которые поддерживали Ваше восшествие на престол после смерти бывшего Его Величества, Вашего отца! — Мой отец последние полгода своего правления был немощным стариком, возле которого вились подобные Вам искатели счастья и состояния! — Андрей злится еще больше, чем прежде, из-за упоминания отца и едва не нависает над Владимиром Павловичем, который наоборот — только вжимает голову в плечи и отходит мелким-мелким шагом назад. — Тогда я был юн и видел поддержку своего трона во всех, не различая гадости и мерзости. Теперь, когда я великий самодержец, уважаемый народом и государями других стран император и сам государь страны, сломавшей военное безумство Турции, я не нуждаюсь в Ваших лживых словах и отстраняю Вас, зная, что найду на Вашу должность того человека, который будет верен и предан империи и мне. Бойтесь Господней кары, а не того, что с Вами станется в крепости. — Ваше право, Ваше Величество, — спокойным от принятия кончины голосом соглашается Владимир Павлович, все стараясь уйти от особенной близости, причиняющей ему как альфе душевную боль. — Надеюсь, охране не придется убить Вас при попытке побега, — Андрей усмехается-хмурится, затем берет его за плечо, разворачивается на каблуках и направляет его в сторону выхода, уничтожая своим разъяренным взглядом его затылок с седеющими прядями. Владимир Павлович молча, без каких-либо поклонов или кивков, обязательных для прощания с императором и императорской семьей, проходит к дверям, догоняемый Велесским, который собирается отдать приказы, которые вряд ли хочется повторять Андрею. И, к тому же, проконтролировать нахождение Владимира Павловича под стражей кому-то необходимо, и Велесский беспрекословен к отведенной ему роли. — Ваши дочери будут прекрасными фрейлинами. Не бойтесь за них, — без эмоций произносит Велесский, выходя в двери вторым и вместе с Владимиром Павловичем уходя к повороту, где располагаются кабинеты всех членов Совета. — Взять его под охрану приказом Его Величества, — это он бросает уже своим камер-казакам, ждущим вместе с императорскими конца заседания, — и провести в кабинет, которому он боле не хозяин. Предупреждать любую попытку бегства. До предсказуемого, конечно, итога. Но не доводить до греха, ежели можно обойтись без того. Оставив Владимира Павловича в окружении камер-казаков, Велесский заходит за ближайший поворот и исчезает в направлении кабинета Петра Степановича, председателя Комитета жандармов, которого необходимо назначить главным в этом деле и которому нужно передать приказы начать обыски и допрос и, соответственно, доклад и его копию. Затем, разобравшись с пониманием ситуации Петром Степановичем и отказавшись от предложенного бокала коньяка, Велесский торопливо, почти бегом — а бег в стенах здания Совета выглядит очень тревожно для всех присутствующих, и слухи уже начинают ползти по столице — возвращается в зал для заседаний, где еще остается Андрей, уже курящий трубку у распахнутого окна. Там он без вопросов и уточнений пишет требование вскрыть архивы и доставить все Петру Степановичу, добавляет доверительное письмо со своей подписью и наконец тихо просит: — Андрюш, необходима твоя подпись. Не оборачиваясь, Велесский ожидает то ли его реакции, то ли ответа, но Андрей только подходит к столу под стук своих каблуков, отводит руку с трубкой в сторону, в правую принимает уже обмакнутое в чернила перо и, не читая написанного и не обращая внимания на заголовки, широко расписывается. Он все еще ошарашен таким резким концом, а еще и откровенным предательством, потому так безразличен и холоден ко всему вокруг. Благо, возле него Велесский, который не только не воспользуется его положением, но и защитит его от других на время внутренних метаний и невнимательности. — Ты правильно поступил. — Когда Андрей убирает в золотую подставку перо, Велесский перехватывает предплечье его свободной руки и прижимается к нему щекой, успокаивая. — Все кончено с ним. Больше нет близкой опасности. А скоро все разрешится и окончится, тогда ты сможешь забыть обо всем. Ich werde immer bei dir sein, mein geliebter Ehemann.

***

Выпуская быстро растворяющийся дым меж губ, Андрей постукивает пальцами свободной ладони по своему колену и обводит взглядом присутствующих в приемной гостиной: Антон ловит его тяжелый взгляд и с сожалением поджимает губы, точно извиняясь вместо Владимира Павловича; Арсений улыбается ему глазами, стараясь скрасить разъяренность и не попасть под его горячую руку; наскоро приехавший и выдернутый из собственных дел Павел Петрович смотрит уверенно и кивает ему, поддерживая дух и настрой, а Велесский обогревает ладони о чашку горячего кофе и совершенно привычно теснится рядом, ощущая его голень своей голенью. Андрей выдыхает дым в сторону, с каким-то пренебрежением осматривает свою изящную дорогую трубку и снова затягивается, отворачиваясь к висящему на дальней от них стене портрету отца. Их отношения ужасны, его политика Андрею отвратительна, но он все равно не снимает эту картину и каждый раз морщится, замечая ее среди иного визуального шума. Что-то влекущее в ней есть, оттого и оставляет. — Павел Петрович, и у него всегда была склонность к предательству? Что за отношения у него были с моим отцом? — Склонность есть у всех, Андрей Андреевич, только вот не у каждого она побеждает честь. У Владимира Павловича, видимо, победила, — Павел Петрович с сожалением пожимает плечами, открыто рассматривая Андрея и его спокойствие от такой близости с Велесским, который касается своим локтем его руки и не отводит его, заметив это. — С Вашим отцом у него не было тесных отношений, в этом я уверен. Но, Вы сами понимаете, закрытые двери кабинетов никогда не расскажут, что творилось за ними. Быть может, Владимир Павлович и имел поручения при Вашем отце, но претендовал на повышение только после перехода престола к Вам. Тогда он был моложе и, что следствие, принципиальнее. — Подлец. Verdammt sei er. Schlimmer ist nur Liebesverrat. — Früher haben Sie Liebesverrat nicht für einen Albtraum gehalten, — возражает Антон, привычно перестраиваясь на тот язык, на котором в данный момент говорит Андрей, и тут же закусывает губу, сталкиваясь с разозленным взглядом на себе и понимая, что именно он сказал. — Entschuldigen Sie. Das klang ekelhaft. Антон тут же спохватывается, извиняется, но сдерживается от оскорбления себя — это все-таки не для цесаревича — и спасительно глядит на Велесского, тоже напрягшегося и, невзирая на их близость, смотрящего на лицо Андрея, отвернутого от него. — Es wäre gut, dir beizubringen, den Mund rechtzeitig zu schließen. — Окинув Антона разочарованно-недовольным взглядом, Андрей затягивается вновь, все больше заполняя комнату дымом при выдохе. — Warum haben Sie ihm den Takt nicht beigebracht, Павел Петрович? Sie haben einen Idioten großgezogen. Арсений, честно говоря, понимает из всего этого только то, что Андрей говорит про идиота, и ориентируется в беседе по взглядам, стараясь хоть что-то из них вычленять. И сейчас он молча переводит взгляд на Павла Петровича, который извинительно склоняет голову в ответ на резко сказанную фразу. Арсению сразу же становится здесь неуютно — раздраженный альфа, много дыма, ощущение потерянности и бесконечной тоски. От нахлынувшего дискомфорта спасает только Велесский, который выцепляет взор Арсения и незаметно пожимает плечами, не сдвигаясь с места и как бы указывая на то, что Андрея невозможно остановить или попросить быть менее резким сейчас и что он, пусть и имеет все шансы на положительный исход, делать это не станет ни в коем случае. В другой ситуации Андрей бы постарался не бросаться резкими высказываниями, но сейчас, разозленный и курящий трубку за трубкой, даже думать об этом не станет. Уж кто-кто, а Велесский знает это отлично и принимает его именно таким, любя любого. — Arseny versteht uns nicht. Wir müssen Russisch sprechen, — вставляет в образовавшееся молчание Велесский, склоняя голову к чужому плечу и стараясь говорить не так громко и создавать вполне себе комфортную для Андрея атмосферу, какую просто обязан приносить все понимающий супруг. — Es ist besser, Nervenzellen zu schützen. — Арсений, ты хотел заняться обучением? — без единого слова Велесскому и без единого взгляда на него Андрей переключается на русский язык, натянуто-устало улыбается Арсению и кивает на Павла Петровича. — Можешь обсудить это с Его Сиятельством. Антон, — вдруг поднимаясь и рукой указывая остальным не вставать в знак уважения к нему как к императору, Андрей расправляет плечи, разминает короткими наклонами шею и выходит из диванной зоны, — поучаствуй в обучении своего супруга. Не мне же этим заниматься. Добрых снов всем. С трубкой, которую он тут же зажимает между губ, он проходит всю гостиную, намеренно не смотрит на портрет отца и спокойной походкой удаляется за чутко раскрытые — у швейцаров уже опыт, они слышат и чувствуют, когда кто-то приближается, — двери. Вероятно, уходит в опочивальню, чтобы подумать и остаться наедине с самим собой. Вполне возможно, что ему необходима некоторая уместная сейчас поддержка, но Велесский не идет следом — во-первых, его не звали, а он не беспризорный щенок, чтобы бегать за ним, во-вторых, негоже бросать всех без объяснений, а в-третьих, Андрей может нуждаться в одиночестве, как и все люди этого мира. Он немного подождет, еще поговорит с Павлом Петровичем, с Антоном и Арсением, а только тогда пойдет за ним и все необходимое для покоя скажет. — Павел Петрович, штаб Антона еще не распущен, все во дворце, и вполне вероятно направить их на обучение Арсения. Андрей Андреевич разве что против того, чтобы в программе были науки, помогающие разбираться в государственных делах и политике, как внешней, так и внутренней. — С Его Величеством стоит поговорить, — под довольным взглядом Антона заключает Павел Петрович и, помедлив, переводит взгляд на правую ладонь Велесского, лежащую на боку чашки. Оба понимают, что он знает про венчание, но не говорят об этом и опускают не успевшую возникнуть тему. И Андрей завуалированно пишет ему об этом, и Велесский носит оба кольца — фамильное и обручальное. Тут уж сложно не поверить. — Я был бы только «за», если бы Его Величество разрешил мне заниматься всеми науками кратким курсом. Хочу понимать все, чем занят мой муж. — Это похвально, что Вы, Ваше Высочество, не пренебрегаете образованием и ищете пути его получить. Думаю, Его Величество позволит. Но говорите об этом позже. От такого юноши, как Вы, Арсений, знания не убегут, и Вам необходимо подобрать лучший момент, чем сейчас. На слова Павла Петровича Арсений благодарно улыбается, склоняя голову к груди и крепче сцепляя пальцы с Антоном. К Павлу Петровичу он сразу проникается доверием, потому что ощущает источаемое им спокойствие и добро, потому что плохой человек не смог бы вырастить такого хорошего человека, как Антон, потому что к нему относятся едва ли не как к семье. Арсения подкупает и то, как говорит с Павлом Петровичем Велесский, оттого он расслабляется и принимает его в свою жизнь как хорошего человека. — Я был бы рад, если бы Вы согласились заняться моим образованием вместе с преподавателями Антона. — Обязательно обсужу это с Его Величеством, — Павел Петрович, не сводя с Арсения взгляда, согласно кивает. — Думаю, помимо работы во Всероссийской Университетской Комиссии я смогу преподавать Вам. А Вы, Алексей Александрович, не хотите взяться за посадку Его Высочества в седло и его умение пользоваться рапирой? Уверен, у Вас это получится лучше, чем у любых преподавателей, вместе взятых. — Павел Петрович, Вы мне льстите, — вырвавшись из своих раздумий, Велесский удовлетворенно-благодарно этому комплименту улыбается и склоняет голову к плечу, словно оценивая предложение и взвешивая все открывающиеся перспективы. — Я мог бы заняться этим, если Его Величество допустит. Но, конечно, список моих дел велик, а назначений с каждым днем все больше — Его Величеству сейчас тяжело справляться со всеми навалившимися документами, и я принимаю участие в его работе. Та молчаливая понимающая улыбка, которой Велесского одаривает Павел Петрович, говорит лишь об одном — то, что между строк, прочтено и принято к сведению. А Велесскому, не желающему делать каких-либо открытых, громких и ярких заявлений, это и необходимо, ведь Павел Петрович точно знает об их венчании, но тактично скрывает это и действует намеками. Оба понимают ведомую игру и не протестуют против нее — в конце концов, тайно венчаться могут дворяне, не желающие раскрытия отношений из-за множества причин, но не царствующий император и главный государственный советник. В близком кругу принято говорить о таких масштабных изменениях, но ни Андрей, ни тем более Велесский никому не говорят напрямую, что теперь венчаны, — Антон узнал сам, следственно, рассказал Арсению; Павел Петрович, проанализировав письма от Андрея, его эмоциональное состояние, некоторые слухи, в которые, на самом деле, не верит, и передвижения между дворцами, додумался сам и намекнул им обоим, что все понял; некоторые члены совета, например, Роман Алексеевич, заметили кольца — преимущественно на руке Велесского: фамильное и обручальное — и вежливо промолчали. Остальным знать необязательно, особенно членам императорской семьи — это ж какой вой на болотах начнется, если они узнают об еще одном потенциальном императоре (да, брак заключается морганатический, но кто или что мешает Велесскому после внезапной — не дай Бог — кончины Андрея занять престол как его супругу?). К счастью, про завещание, написанное Андреем еще давно и не изменяемое до сих пор, члены остальной императорской семьи не знают ничего и живут в уверенности, что престол перейдет к Антону. Но, по завещанию-то, Велесский должен занять место Андрея. Сколько бы Велесский ни просил передумать и переписать, Андрей отказывается и даже думать об этом запрещает: ему так в разы спокойнее. Да, на всех балах и официальных мероприятиях Велесский будет оставаться главным государственным советником, но спустя десятилетия, когда они оба уже скончаются (а почему-то оба рассматривают смерть как общую и одновременную), будет вскрыт еще один тайный приказ — приказом Андрея Велесского похоронят вместе с ним, на месте, где обычно хоронится супруг или супруга члена императорской семьи. Да, Андрей не испытывает болезненной любви к религии и относится к ней скорее ровно, но верит в соединение душ венчанных супругов после смерти и, если все-таки что-то существует там, откуда никто не возвращается, хочет остаться с Велесским, которого действительно любит и благодарит за их жизнь и за их вечную нежную любовь, а не с Анной Федоровной, которая фактически тоже его супруга, пускай и покойная, пускай и лишенная всех титулов и званий. Это что-то такое, что балансирует между падением в религиозность и понятным опасением человека их эпохи. — Алексей Александрович, я буду счастлив, если Вы займетесь подготовкой моего мужа по фехтованию, — произносит Антон, ласково улыбаясь тому, к кому обращается, и пытаясь поддержать его этим. — Я, безусловно, приму участие во всем образовательном процессе Арсения, но не смогу уделять достаточно количества времени, чтобы выучить его фехтованию или езде. В этом необходимо время, а я буду часто занят Всероссийской Университетской Комиссией, ведь это дело важное, государственное. — Назначение во Всероссийскую Университетскую Комиссию — возможность повышать свои навыки и свой авторитет среди разных слоев общества, — не думая о том, о чем он говорит, и ища возможности сгладить углы в общении вечером с Андреем, Велесский смотрит в сторону и отпивает еще не остывший кофе. — Думаю, Арсению стоит поучаствовать в ее деятельности, только на данный момент скрыто — советами, своим иным взглядом. — Мы рассмотрим это на заседании, Алексей Александрович, благодарю за предложение. Павел Петрович склоняет голову к плечу, ознаменовывая благодарность, и Велесский отзеркаливает его движение, коротко прикрывая глаза. Не к месту у него начинает болеть голова — точнее, как и прежде, ему сдавливает виски до состояния, когда хочется оказаться в кромешной темноте и полной тишине. И вряд ли это очередной приступ, потому что Велесский за Андрея чересчур переживает и ждет момента, который позволит ему к нему уйти без объяснений. — Я задумывался над этим и раньше, когда Всероссийской Университетской Комиссии еще не было. — Антону вдруг становится важно обозначить для Павла Петровича и Велесского то, что он думает о своем супруге больше остальных. — И Арсений уже предлагает некоторые инициативы, которые мы должны будем рассмотреть после окончания работы над уставом и целями. Но, скажу вам по секрету, инициативы прелестны и мне нравятся до безумия. Не сдержав смущенную улыбку, Арсений смотрит на Антона так, будто он для него весь мир, и у него от такого трепетного момента дрогают брови, складываясь в аккуратный домик. Они выглядят как настоящая супружеская пара, очень удачно, быстро и безболезненно сложившаяся по любви.

***

— Я отдал приказ отправить его в крепость сразу после допросов и обысков. Велесский, стоящий до этого момента у зеркала и щепетильно оправляющий жабо под горлом, оборачивается к Андрею и кивает понимающе, именно так, как ему сейчас нужно, — так, как кивнет супруг, готовый поддержать и встать рядом, подле плеча, чтобы бороться хоть со всем светом. — Правильно. — Как думаешь, он мог быть связан mit einer Verräterin? Помедлив, видимо, из желания не ошибиться в том, кого Андрей так жестко и холодно называет предательницей, Велесский приглаживает свои волосы, подавшись ближе к зеркалу, и наконец направляется к нему медленным, вкрадчивым шагом. У него на лбу пролегает морщина всего груза на плечах, и Велесский, как только к нему приближается, заботливо целует ее, встав на носочки. — Она бы показала на него. Не стоит обвинять его во всем, милый. — Heute Abend wird er die ganze Wahrheit sagen. — А тебе нужна эта правда, Andreas? — тихо спрашивает Велесский, обнимая его поперек груди и не отворачиваясь от дыма, выдыхаемого Андреем. — Ты все и без его подтверждений понимаешь и знаешь. — Конечно, ты прав, — хмыкнув, безразлично соглашается Андрей, но затем тут же меняет тон и даже улыбается (он все еще напряжен и напущенно холоден, чтобы не показать своей слабости другим, особенно Антону и Арсению, а теперь пора-таки расслабиться, он же в спальне наедине с Велесским). — Jetzt war ich allein, и мне казалось, что этот день один из самых неприятных и мерзких дней моей жизни. Но пришел ты, и все стало проще, danke dir für dich. Ничего не отвечая намеренно, Велесский скользит рукой по его груди, цепляет указательным пальцем подбородок, гладит едва-едва ощутимую щетину, целует его в щеку, затем — в уголок губ, но дальше не идет и лишь трубку забирает из его рук, отдаляя. Андрей стоит, будто бы он самая настоящая статуя, какая-то из тех, что есть в его любимом саду, но Велесский знает, что это правильно, потому что для благополучия и приведения в сознание Андрея нужно сначала «выключить» целиком, а уже утром «включить» — и он снова будет прежним, станет вновь красиво улыбаться, оправлять кудрящиеся волосы перед зеркалом, не в полную силу ругаться на Арсения за мелочи и спрашивать у генерал-адъютанта про разбираемую им почту. Сейчас Велесский каждое свое действие делает таким уверенным и любящим, что Андрей просто поддается ему в очередной раз и, ни на чем не настаивая и ничего не высказывая, заканчивает этот вечер в полной тишине. Оба молчат, пока раздеваются у широкого зеркала с помощью камердинеров, вошедших по звону колокольчика на тесьме, и пока ждут запрошенное. После первого же бокала вина они расставляют по доске шахматы, а после пятого Велесский ему поддается и убедительно делает вид, что ошибается только из-за тяжелого дня и ударившего в голову алкоголя.

***

30 октября 1812 года.

Великолепный, по-настоящему царский каретный состав цесаревича, соединенный с составом поменьше, то есть составом, созданным для Арсения сразу после свадьбы, движется от Андреевского дворца в сторону Алексеевского. Его, как и положено, сопровождают конной охраной — на лошадях у них повязки с гербом России, и вся процессия от того выглядит знаменательно, почти как императорская. Людям приятно поглядеть на то, что их будущий император, ныне цесаревич со своим супругом (это приятная новизна для тех, кто застает в свои годы отца Андрея или его самого: оба предпочитали ездить отдельно от супруг и не брать их с собой, если такова возможность была) куда-то направляются. Народу так же теперь приятен Антон, как когда-то был приятен молодой, с роскошной шевелюрой Андрей, но только малая часть позволяет себе за столом и без прислуги обсудить то, как быстро Арсений окажется в опале у Антона и возьмет на себя роль второй Анны Федоровны, родив наследника. Такие разговоры ведутся обыкновенно за закрытыми дверьми, чтобы не навлечь косые взгляды, а до Антона и Арсения вовсе не доходят, впрочем, как и до Андрея. И им, конечно же, будет безразлично узнать это: Антон уверен, что будет любить Арсения всю свою жизнь, а Арсений не позволяет себе думать о том, что когда-то ему придется наблюдать за бесчисленными любовниками и любовницами Антона, и верит в его слова, позволяет себе мечтать о той крепости в отношениях, которую имеют Андрей и Велесский ныне (а это, нужно заметить, достигнуто страданиями, отчего их истории разнятся на самом первом же этапе), и старается полюбить Антона еще сильнее имеющегося. Сейчас и Антону, и Арсению точно не до философских размышлений и выстраивания доверительных, чутких отношений. Удивительно быстро гон Антона и течка Арсения состыковываются, и их сразу же отправляют в Алексеевский дворец как в место, где обыкновенно ни гостей, ни чужих людей, зато есть тишина, покой и отлично устроенный досуг. Хотя им этот досуг, что очевидно, не понадобится — они едут в Алексеевский не за конными прогулками, фехтованием и играми. — Арсений, Арсений, тебе так идет это платье, но можно его поскорее с тебя снять? — пошлит Антон, у которого с каждой минутой все более и более отказывается рационально соображать голова. — Мне даже стыдно за твои откровенные слова, — посмеивается Арсений, пока Антон целует его в шею, напирая и одной рукой держась за спинку каретного широкого диванчика, и все-таки предупреждает: — У меня это вторая течка, Антон. Первая... Первая была полгода назад. Я поздний омега. — В первую ты был один? — облизывая пересыхающие губы, Антон отодвигается, глубоко и тяжело дышит и всматривается в темнеющие глаза напротив, не подозревая, что его собственные зрачки расширяются до такой степени, что зелени за ними не видно, остается только тьма, так вдруг пугающая Арсения. — Да, Антон, да, конечно, — несмотря на свою реакцию на чужие глаза, тут же уверяет его Арсений, обвивая шею руками и стягивая с ладоней короткие светленькие перчатки, которые тут же падают куда-то в ноги, на ковер. — Ты мой первый мужчина, мой первый альфа, и ты это знаешь. Усмехнувшись одобрительно и блеснув глазами, так пугающими сейчас Арсения, Антон опускает руку со спинки диванчика Арсению на щеку, скользит ниже, надавливает на подбородок большим пальцем, вынуждая приоткрыть губы, и целует его, кладя ладонь на шею и притягивая ближе к себе с таким рвением, словно Арсения у него могут украсть, словно кто-то имеет право их ограничить в их проявлениях. Они целуются, откидываясь назад, но карета, видимо, налетает на какую-то неровность, и Антон выругивается по-немецки, смеется совсем тихо, с хрипотцой, стягивает с Арсения капюшон и вновь прижимается к его губам своими, не считая нужным прерываться. В этот момент он проявляет поразительную способность мыслить о государственных делах, будучи в гоне и в карете с любимым, желанным омегой, и про себя отмечает то, что эту неровность необходимо убрать отсюда как можно скорее. Не думающий ни о чем, кроме жара в низу живота и рук Антона, Арсений же зарывается пятерней в его чересчур кудрявые волосы на затылке, сжимает их у корней, а затем легко перекидывает одну ногу на Антоновы колени, выпрямляется настолько, насколько это возможно при сиденьи на каретном диванчике, и пересаживается к нему на бедра, придерживая подол платья вместе со всеми юбками и сбрасывая куда-то следом за перчатками накидку, легко расстегиваемую под горлом. — Ничего себе, я не подозревал, что ты настолько, — он играет бровями, — раскрепощен. — Не твоих же голубых кровей, чтоб в тятюшки играть, — в привычной сучливой (этого он все более и более набирается с днями в высоком обществе) манере отвечает Арсений, затем улыбается по-доброму, влюбленно, закрывает глаза — только из-за того, что стесняется, — и целует расслабленно, мягко, словно никуда не торопится, словно не чувствует желания, зудящего где-то в низу живота и отдающего в голову короткими «хочу». — Любопытные у тебя тятюшки, — на выдохе шепчет Антон, отстраняясь и прижимаясь губами к его шее, тут же открываемой для ласк. Антон целует его так, как никогда не целовал никого, гладит его плечи отстраненными движениями, подается ближе, несмотря на неудобство прелюдии и близости в карете, которое ему уже известно, и вдруг опять ловит себя на проблеске мыслей в голове — теперь он думает о том, какова была бы его жизнь без Арсения. Что было бы, если бы Андрей настоял на отказе и склонил на свою сторону Велесского? Что было бы, если бы супругом Антона был бы не Арсений? Наверное, все то же самое — и от этого внезапного, непроизвольного итога Антон вздрагивает всем телом, пугая и сбивая с нужного лада такого мягкого, нежного, красивого Арсения, сидящего на коленях с совершенно довольным видом. Но Антон ничего не говорит, глядит коротко на недоумевающего Арсения и затыкает его поцелуем, стремясь избежать любых вопросов и не выдать этой тайной мысли, которая прочно закрепляется в его голове еще на пару минут. Затем она, конечно же, вернется и будет мучить его ночами, но теперь она отходит, проигрывая любви, которую распространяет Арсений вокруг себя сейчас, и сдавая пару позиций. Но не всегда у Арсения течка, не всегда у Антона гон, не всегда они совпадают, не всегда Антон до помешательства, до безумия уверен в любви к Арсению — и это проблема, которую Антон таковой, впрочем, не считает.

***

Доверительно опустившись лбом на плечо Антона, Арсений вдыхает его тяжелый, влекущий запах, мажет языком по влажной коже, затем рвано выдыхает, как будто бы легкие не позволяют ему сделать полный выдох, и спина его напрягается. Стоит Антону повести ладонями по его бедрам, не переставая целовать его в висок, как он сразу же жмурится удовлетворенно и кивает, мол, «продолжай, мне приятно». Приятная заполненность вызывает совершенно несвойственную покладистость, и Арсений полностью переходит под контроль желаний Антона, разве что колени ставит шире, не удерживаясь под давлением ощущений и напряжения мышц. Пока он возвращается в реальность и приходит в себя, Антон прижимается губами к его шее, мягко втягивает кожу, прикусывает, оставляя округлый след зубов, и под стон Арсения, усмехнувшись, зализывает образовавшуюся ранку. Арсений весь в его власти сейчас, и это, несомненно, радует Антона. Ему нравится наблюдать за тем, как Арсений весь отдается, пропадает и теряется, хотя еще больше чувств в нем вызывает то, что тот так легко и складно втягивается в дворцовую жизнь, чему-то обучается, что-то перехватывает, выезжает с ним и начинает становиться узнаваемым народом, по крайней мере, в столице. Да, до славы и меткого узнавания в лицо Арсению еще далеко — в той же Сибири вряд ли и Антона узнают при встрече, если с него будут сняты ордена, императорская голубая лента и выездной богатый мундир. И он, желая скорее втянуть Арсения во все эти постоянные для себя жизненные игры, уже обдумывает, как можно сделать его более узнаваемым. Конечно, после венчания портрет Арсения и их совместный ранний семейный были отправлены по городам, чтобы все узнавали великих князей императорской семьи, людей, чьи дети в будущем займут российский престол. Это важная часть любого венчания царствующей семьи, и по сей день Андрей, приезжая, к примеру, в дальние от центра губернии, может заметить их совместный с Анной Федоровной портрет, где оба молоды и находятся в теплых, скорее дружеских отношениях — сильной любви между ними не было никогда, по крайней мере, так считает Андрей, через пару месяцев даже страстью к ней охладевший. Отдаленность мешает следить за ходом дела и не позволяет узнавать обо всех новостях, но портретов таких очень-очень мало, желающие берегут их и прячут. Портреты Арсения и Антона велено держать в домах, где заседают члены Региональных комитетов, наравне с портретом Андрея, и это сразу дает Арсению преимущество — его будут считать равным Антону, несмотря на ощутимое различие в весомости в обществе и слухи. В конце концов, Андреем опровергнуты любые домыслы — про табор ничего сказано не было, чтобы не лгать. Картинка у народа совсем простая — Антон без памяти влюблен в Арсения с первой встречи, а тот, в свою очередь, влюбляется в него спустя несколько встреч и не является никаким крепостным, как говорят одни, или мальчишкой, ранее работавшим при дворе какого-нибудь знатного дворянина для развлечения его собственных детей, как говорят другие. Арсений просто есть где-то и с кем-то до момента венчания. И Андрей, в первую очередь, отмывает с тщательностью именно себя, который этот брак разрешает и принимает, а не Арсения, пускай об его репутации он тоже заботится, как полагает хорошему свекру. В конце концов, Андрей больше не находит причин для злости на Арсения и теплеет к нему постепенно, с каждым днем все больше. — Арсений, посмотри на меня, — зовет Антон, оглаживая его взмокшую спину под наброшенным по приезде белоснежным спальным халатом из ласкающей кожу ткани. — Арсений, ну же, я вожделею твоим взглядом в такие моменты. — Ты с ума меня сведешь. Смеется, но глаза все-таки на Антона поднимает, отстраняясь и старательно сдерживая эмоции на лице от того, как узел ощущается внутри. Это, по крайней мере, неприятно — Арсений даже не понимает, почему в романах, которые он находил в императорской библиотеке и читал с молчаливого согласия всех, это описывается в ярких красках и эмоциях действующих лиц. Но это ему только предстоит хорошенько понять. — Тебе?.. Антон не договаривает — не преодолевает какой-то барьер внутри себя, какую-то границу разрешенного и запретного. Это у него, можно сказать, семейное. И Арсений отвечает встречно, только кивая и прикрывая глаза, чтобы граничащие друг с другом удовольствие и боль не передались Антону, который, к слову, двигается, устраиваясь удобнее на всех тех подушках, что у него за спиной, и кладет ладонь на низ его живота. На это Арсений лишь выдыхает, предательски заметно закусывая губу, и накрывает его ладонь своей, точно это может унять неприятную тянущую боль. Прощупывается член, и у Антона это вызывает сугубо положительные чувства — он улыбается, оглаживает образовавшийся бугорок, ведет бедрами для общего удовольствия и стонет в тон Арсению, который теперь уже не сдерживается и не просто закрывает глаза, а жмурится до морщин на коже вокруг. — Не думай, что больно. — Забудь отвратительную культуру лжи супругу в постели. Я же чувствую. — Антон скользит рукой по его поясу, затем с ощутимым, но неозвученным приказом надавливает на поясницу и опускает его к себе на грудь. — Никогда мне не лги, я все ощущаю и без твоих ответов. — Я все понимаю. Арсений понимает и то, что Антон его с легкостью и быстротой читает, и то, что наследника или наследницу нужно произвести на свет в ближайший год-два, чтобы доказать свою способность к деторождению и не потерять то, что он имеет сейчас. Да, им, быть может, рано для ребенка, но не рано для наследника престола России и для Андрея, который, откровенно говоря, уже задумывается о создании штаба для его воспитания, раннего и позднего образования и становления. Не Арсению же, приехавшему из табора, он доверит воспитание старшего внука — это самая главная надежда, особенно, если первенцем будет мальчик. Выбор, безусловно, падет на того, кто будет более обучен, любим в народе и принимаем, и делать это Антону явно не в ближайшие лет сорок — Андрей еще император и вряд ли умрет или отречется от престола в ближайшие десять-пятнадцать лет, а Антону еще править после него. Да и оценивать пока что некого — это все-таки основная из всех имеющихся причин. — Арсений, нет ничего хуже лжи в момент близости, это, конечно, только по моему мнению... — К черту это все сейчас, прошу, пожалуйста. — Арсению совершенно не хочется говорить о чем-то сейчас, ему бы зациклиться на ощущениях и чувствах, которые испытывает и которые переполняют его. — Твои нравоучения совсем мне не нравятся. — А что тебе нравится? Что тебе любо, милый? — Ты. Антон посмеивается на выдохе, кивая и соглашаясь принять этот ответ, — почему бы и нет, раз он ему льстит, раз так приятно звучит? Да и Арсений быть неправ не может, все-таки супруг супруга видит в ином свете, чем другие. Это при любви в браке так — любимый всегда краше, честнее и милее, пусть хоть все вокруг думают по-другому. И Антон, на самом деле, сам грешит этим — у него перед глазами столько дам и мужчин-бет или омег перед глазами, что можно найти на любой вкус и нрав, но Арсений всегда — и до свадьбы, и сейчас — их выше и чудеснее. Сейчас так. Ведь просто Антон любит его, и с каждым днем все больше тлеет возможность того, что он отвернется от него ради других чувств. Опыт показывает, что первые года показательны, и если между супругами не возникает особенной любви и привязанности, то ее не будет до конца их дней. По крайней мере, сейчас их внутренний конфликт — ясное дело, что открытое расторжение брака по этой причине невозможно, потому что сделает императорскую семью посмешищем, — представляется совершенно невозможным, а дальше — нужно смотреть. Антону необходимо просто избавиться от навязчивых, вредных мыслей, потому что они не должны занимать его ни как цесаревича, ни как супруга: они глупые, смешные и неинтересные, их стоит отметать в мгновение их появления. Так должен действовать со всем дурным умный человек, и Антон верит в это так же, как и в то, что он и его семья избраны Богом для правления Россией.

***

Толкнув от себя легкую, светлую створку двери, Антон неторопливо выходит на балкон, тут же ежится от ударяющего в лицо позднего осеннего воздуха, но, противясь ощущениям, стягивает с плеч одеяло, предусмотрительно взятое с постели, и накидывает его на плечи Арсения, опирающегося локтями на перила и смотрящего куда-то в самую глубину сада, плохо рассматриваемого из-за опустившейся на город вечерней тьмы. В темноте столько ответов, сколько нет в свете. — Застудишься. — Заботливо, трепетно. — А ты? — У меня крепкое здоровье. Я тебе и не скажу, когда болел в последний раз. Арсений, видно, медлит, сбито с толку переступает с ноги на ногу, затем разворачивается, все еще с непривычки шаркая шерстяными тапочками, и обхватывает пояс Антона руками, словно может его этим согреть. Согреть не согреет, но хотя бы порадует. И это уже хорошо, учитывая то, какие мысли набрасываются на Антона в его отсутствие. — Если нас отпустит слишком рано, мы здесь задержимся. Я покажу тебе весь Алексеевский, здесь есть то, на что необходимо посмотреть каждому. — Уж конюшни я видел, остались не совсем приятные воспоминания, — Арсений смеется, потому что случившееся летом уже все-таки в памяти затирается вместе с ужасом и тревогой, отходит на второй план и мутнеет в воспоминаниях. — Лучше покажи мне книги и часовню. Отсюда видно ее? Оторвав взгляд от Арсения, Антон с прищуром осматривает территорию, открывающуюся с балкона, прикидывает примерное расположение часовни относительно балкона, хмурится на мгновение и качает головой: — Нет, отсюда и днем не увидим. Но ее стоит посмотреть, уверяю тебя. — Верю твоему вкусу. — С любовью прикладываясь щекой к плечу Антона, Арсений закрывает глаза, скользит ладонями по его груди, опустив их под застегнутую через пуговицу рубашку, и улыбается ласково, нежно. — Мы здесь и правда застудимся. Оба. — Позволь признать, что ты прав, — все же уступает Антон. В знак согласия и размышления о дальнейших своих действиях Антон ловко, тренированно сгибает колени и подхватывает Арсения на руки, умудряясь удерживать и под коленями, и под поясницей. Благо, одеяло не мешается и не сбивается, а Арсений только ойкает удивленно и хватается за его шею, не готовый к такому скорому развитию событий и не желающий рухнуть на каменный балконный пол, который, ко всему прочему, еще и холодный. А Антон теплый, родной и приятный настолько, насколько способен быть приятным альфа. Впрочем, не Арсению судить — его опыт слишком скуден для этого, по одному альфе никак нельзя понять всех и сделать вывод, что этот-то самый лучший. — Лучше выпьем вина в спальне, чем будем здесь морозиться. Я велел принести то, которое тебе понравилось тогда у Волковых-Разумовских. — И все-таки, — Арсений преклоняет голову, когда Антон проносит его сквозь дверной проем и легким движением бедра захлопывает дверь на балкон, чтобы не холодить спальню, — я тоскую по табору. Обязательно съездим после того, как вернемся в Андреевский. Дром писал мне, что по мне очень скучают матушка и сестры. — Съездим, конечно, я ведь тебе обещал. И подарки привезем. Думаю, от них точно не откажутся. Арсений улыбается с доверием и любовью, со стремлением еще больше влюбиться в Антона: таких точно нигде больше нет. Ему скучно даже представлять свою жизнь без Антона, без этой высоты, кружащей голову, без новых людей вокруг: он здесь все более и более свой. На своем месте Арсений, и это понимает каждый, кто хоть немного смыслит в любви государей. Но это сейчас так, время имеет свойство идти и изменять все, делая жестоким и злым, путая карты и сбивая людей с правильного, достойного пути. К сожалению, так бывает, но сейчас и Арсений, и Антон на своих местах — на местах любящих друг друга супругов, на местах великих князей, членов императорской семьи. Но где-то точно есть та самая буря, которая изменит все, и нельзя ждать ее слишком рано — они приходят незаметно и внезапно.