Витсена

5 ноября 1812 года.

Открыв каретную штору, Антон выглядывает из кареты и поправляет на голове черную двууголку, все старающуюся слететь с него. Его глазам открывается центр Воронежа, куда они приезжают, как указано во всех газетах и документах, из-за открытия Воронежского Государственного Университета. Но разве университет не открылся бы без императорской семьи? Открылся бы, притом как миленький, и большинству людей, принадлежащих к высшему обществу, это понятно, но никто не решается искать настоящую причину поездки из уважения к Андрею и занятости более интересными, потому что любовными, сплетнями. Антон и Арсений едут с Андреем и Велесским только потому, что им стоит больше выходить в свет, появляться перед народом и получать узнаваемость людей с каждым днем. В конце концов, они великие князья, будущие императоры, их необходимо вывозить на подобные мероприятия и отправлять в любые достойные поездки для развития популярности. Да и общее развитие немаловажно — если для Антона поездка в Воронеж раз в пятый, то для Арсения происходящее — впервые. Его будоражит то, как скоро бежит жизнь во дворце — постоянные поездки, приемы и собрания, на которых он обязан присутствовать. И это без его занятости в государственных делах. Он до сих пор, честно сказать, боится думать о нагрузке на Андрея и Велесского и о том, как с ней когда-то будет справляться Антон. А Арсений-то, как ни крути и ни сравнивай, не Велесский, вместе с ним не станет разбираться и заседать в Совете, оттого времени на их любовь станет в разы, в разы меньше. — Ты так и не сказал, почему мы приехали сюда, — аккуратно замечает Арсений, оглаживая свою меховую муфту, лежащую на коленях, и тоже высовывается посмотреть на летящие мимо их каретного состава деревеньки Воронежской губернии. — Я говорил с отцом, — не отвлекаясь от рассматривания кланяющихся каретам с самыми узнаваемыми в империи вензелями крепостных и их владельцев, начинает Антон, — и он сказал, что мы действительно едем в Воронеж ради открытия Воронежского Государственного Университета. Но, сам понимаешь, ни отец, ни Алексей Александрович ради этого бы не поехали сюда — слишком заняты. Максимум — отправили бы нас на открытие, откупились бы от народа нами, чтобы присутствовал кто-то из императорской семьи. А я-то наследник престола, людям бы понравилось, но... Правда, позже отец признался мне, что в Воронеж именно сейчас мы направились из-за годовщины смерти родителей Алексея Александровича. Тридцать лет с их смерти, и им обоим важно приехать в эти дни в Воронеж. А ВГУ — лишь предлог и красивая история про внимательного императора. — Как думаешь, они возьмут нас с собой? Арсений и сам не осознает, куда именно они могут их взять, но спрашивает, как будто бы это решает всю его жизнь наперед. Должны же они, в конце концов, поехать на могилу к родителям Велесского, потому что все остальное можно справить и в Москве. — Вряд ли. — Антон все так же продолжает смотреть в окно, чутко кивая выходящим людям и улыбаясь им, пускай они вряд ли различают его при такой скорости каретных составов: важно это лично для него. — Papa не любит показывать особенные эмоции при нас. А там будут именно особенные. Думаю, ему важно посетить могилу родителей Алексея Александровича после венчания. Да, правила допускают венчание без согласия и благословения родителей, когда и с той, и с другой стороны они мертвы, но Papa очень нежен в этом отношении. Отмечая для себя интонацию, с которой говорит Антон, Арсений только улыбается и гладит его запястье, дотянувшись: хочется касаться. И не то чтобы Антон не реагирует, да, он оглаживает своим взглядом лицо Арсения, приподнимает уголки губ, но не настаивает на большей ласке и отворачивается в окно. Арсений же руку не убирает, чувствуя слабо пробивающийся пульс. — Помнишь, что тебе сказал Дром, когда мы были в таборе? — Помню, — кивнув, Антон цитирует: — «В семье все должны чувствовать друг друга, иначе это не семья». Но мы с тобой и без наблюдения знаем, какие эмоции будет испытывать Papa. — Его Величество скуп на них. Я ошибаюсь или прав? — ни на что не намекая и ни к чему не призывая, Арсений внимательно склоняет голову вперед и заглядывает Антону в глаза, продолжая держать его за руку. — Зависит от ситуации. — Антон вдруг совсем не хочет обсуждать Андрея и Велесского, потому так морозится, отвечает скупо и холодно, а затем меняется в лице, найдя причину для разговора, и наконец садится с Арсением лицом к лицу. — Воронеж, на самом деле, очень красив, я был здесь достаточно, чтобы понять это. Мне здесь по нраву...

***

Как только они приезжают в Воронеж, их тут же письмом с печатями и лентами приглашают на открытие университета в самом сердце города — они успевают разве что заехать в поместье Велесского, перешедшее ему после смерти тетки, устроенное Андреем еще десять лет назад и выглядящее богаче остальных из-за этого, и переменить одежды на более праздничные. Антона как члена Всероссийской Университетской Комиссии встречают со всеми почестями, и уже заметно, как быстро он возвышается и становится всего лишь на пару ступеней ниже Андрея, переставая быть просто мальчиком, которому положено когда-то занять российский престол. Да, народного императора будет трудно переплюнуть, им пока что не став, но Антон к этому и не торопится — его время когда-то обязательно придет. Если бы он не любил Андрея, то все было бы иначе — а Антон, несмотря на все споры и ссоры, любит его до хорошего безумства и считает отличным императором и человеком (ему за это все еще стыдно, потому что его руками, подписавшими приговор Анне Федоровне, убита его мать, косвенно, но убита же). Арсению все кланяются, все стараются рассмотреть его — все-таки он родит царской семье наследников престола, великих князей и княжон, пред тем выносив их под сердцем, и после перехода власти к Антону станет императором, а значит будет почетно знать его в лицо, а не вспоминать портрет при упоминании. И люди, видящие его, конечно же, хотят потом гордиться тем, что видели лично самих императоров (нынешних на те годы и нынешних на новые). К Андрею отношение, конечно, совершенно иное. На него глядят непроизвольно, потому что он в своей власти, в своей возрастной красоте такой необыкновенный и долгожданный, что приятно радовать глаз. Его здесь очень любят — как только Велесский появился в его близком круге, город стали развивать в разы быстрее других, и теперь он отстает разве что от Москвы и Санкт-Петербурга. Но именно любовь, возвышающая человека надо всеми, здесь к Велесскому — он является причиной развития города и поездок сюда Андрея. Каждый понимает, что это только его заслуга, и каждому радостно осознавать, что ныне приближенный, окутанный множеством слухов об отношениях с Андреем, к императорской семье является выходцем именно из Воронежской губернии. И нет у него для такого роста ни богатой семьи, ни добрых родителей, все сделано его руками, и это, естественно, притягивает нежность людей: люди, сами поднявшиеся до таких высот, всегда приковывают к себе взгляды и влекут. На открытии же Андрей торжественно разрезает ленту на главном корпусе университета, недолго, но продуктивно говорит с назначенным ректором, требует проследить за качеством обучения и исполнением всех правил и норм генерал-губернатора, осматривает вместе с близкими и свитой университет, раздает некоторые указания и даже требует повесить прямо напротив входа портрет Антона, чтобы обучающиеся понимали покровительство и заранее начинали его чтить (сейчас можно с уверенностью сказать, что это что-то из его юности, когда его представляли наследником, но старательно пытались не выпячивать его, чтобы не сподвигнуть людей к смене консервативного старого императора на прогрессивного молодого цесаревича, и Андрей теперь всем показывает, какой он отличный отец, в отличие от Андрея Четвертого, и кого необходимо заранее любить как императора, потому что уверен в своей власти и народной любви к себе). Затем все участники открытия уходят на банкет, перед началом которого Андрей распоряжается поставить во главе стола два кресла, для себя и для Велесского, и никто никоим образом не реагирует, принимая как должное. Уже после банкета Антона и Арсения оставляют с их штабами и каретами на праздничный, роскошно устроенный бал, а Андрей и Велесский, сославшись на уж очень забитый график разъездов, покидают университет и очень быстро теряются среди своих охраняющих, проводящих их к карете. Пока идут, они переговариваются, и людям, прорывающимся к ним с прошениями, видно, как наклоняет голову к Велесскому Андрей, желая то ли ответить, то ли услышать каждое его слово. Оттого момент пережидают, замерев от той перемены в Андрее, которая видна всем присутствующим в столпотворении. Улыбнувшись, Андрей отзывает охраняющих от близости и ставит их контролировать подходящий народ, по привычке кладет Велесскому на пояс свою руку и с полчаса говорит с людьми, направляя большинство к своему генерал-адъютанту, которому дается поручение выполнить все просьбы, а сомнительные позже представить на личное рассмотрение. Окончив, Андрей пропускает Велесского в карету, подав ладонь для удобства, взмахивает рукой в знак прощания людям, видя цветы, летящие членам его штаба и охране, и сам поднимается в карету. Сегодня ему не хочется принимать букеты и один оставлять для Велесского.

***

Вопреки словам о жестком графике, их каретный состав движется за черту города, ближе к древней части Воронежской губернии, и останавливается возле небогатого, отдаленного кладбища, числящегося за монастырем. Первые несколько минут никто из карет не выходит, разве что камердинер Андрея отправляется к монахиням и монахам-омегам и просит их удалиться в кельи на время пребывания здесь императора и главного государственного советника, который, к слову, и тут вполне узнаваем. Когда все исчезают за дверьми своих жилищ и пристроек, а двор и маленькие улочки тщательно проверяются конной охраной, двери главной кареты открываются швейцарами, и на заботливо очищенную каменную тропу сначала ступает Андрей, накидывая на голову капюшон поверх двууголки, и сразу после подает ладонь спускающемуся Велесскому. Они оба оказываются снаружи, и подбежавший камердинер Велесского вручает им букеты цветов: Андрею — алые, с большими бутонами розы, привезенные в кадках из императорского сада, с черной тонкой лентой, Велесскому — белые, выращенные там же, где и предыдущие. Несмотря на длительность поездки, Андрей настаивает на том, чтобы на могиле родителей Велесского были в этот день цветы именно из императорского сада, а не из какого другого. Кивнув камердинеру, Андрей дает отмашку, оставляя слуг ждать у карет, входит в открытую другим швейцаром калитку и, приобняв Велесского, идущего рядом, за плечи, направляется вперед. — Как думаешь, они бы мною гордились? — Да, я уверен. — Пропуская Велесского, Андрей ласково оглядывает его ровные плечи и улыбается своим мыслям, что таким сыном, как он, необходимо гордиться. — Думаю, они были бы приятно удивлены, если бы узнали, кем ты сейчас являешься. — Тетушка бы все равно считала, что этого недостаточно. — Ну куда уж выше? — Андрей обводит взглядом одинокие, наскоро сколоченные кресты вокруг, вздыхает с каким-то разочарованием и следует за ним дальше. — Ты ведь император, если так посудить. Да, моя власть не распространяется, тебе не отдается, но факт от этого не меняется. — Брак морганатический, Andreas. — Ты меня вздерешь этим, и я сделаю тебя полноправным императором. Договоришься ведь! — Туше, туше, — и согласно кивает, словно не готов к продолжению спора. — Понимаю, что шутишь, но лучше не буду противостоять. Сейчас не об этом. Спустя пару минут они подходят к ухоженным и вычищенным от разводов каменным плитам с роскошными гранями и выверенными размерами, и Велесский сам открывает калитку к ним, проходит внутрь первым и останавливается, молча смотря на плиту, что правее. Молча Андрей входит за ним, снимает перчатки с пальцев, убирает их во внутренний карман меховой накидки, а после застывает за спиной молчащего Велесского. И наблюдает за его ровными плечами внимательно, боясь любых эмоций, которые он не может контролировать. — Думаю, будь они живы, были бы очень рады за меня. Все-таки такой мужчина, как ты, рядом — это редкая роскошь, не каждый может ее себе позволить. И я не про то, что ты император, mon amoureux. Ты заботливый, любящий и чуткий, и они, верно, были бы счастливы знать, что я являюсь именно твоим супругом. — Александр Иванович и Ольга Святославовна Велесские, — задумчиво проговаривает Андрей, как будто бы до этого момента никогда не слышал их имен, приближается к плите, что правее, преклоняет пред ней колено — что уже удивительно, ведь выше него только Господь Бог — и оставляет цветы, ласково огладив лепестки перед тем, как подняться и обнять Велесского за плечи. — Хочешь, велю поставить им лучшие памятники? Можно здесь, можно перевезти в столицу. — Не думаю, что им бы этого хотелось. Почему-то мне кажется, они всегда были простыми и не хотели бы перестать быть таковыми. Я — это уже другой разговор... Как жаль, что они не видели даже моей юности. Знаешь, я бы все, кроме вас, ma famille, отдал за разговор с ними теперь. Хотел бы я видеть, как мой отец мною гордится, как мать нас с тобой благословляет... Позволяя побыть наедине с собой, Андрей только кивает согласно, не отвечает, отпускает его плечи и прослеживает ласковым взглядом то, как Велесский опускается на оба колена, кладет цветы пред плитой, означающей могилу матери, отличающейся от могилы отца только небольшим портретом, и кладет свою двууголку на бедра, чтобы не пылить. Андрей повторяет его движение, но не садится, а двууголку лишь прикладывает к груди и поджимает губы от того, какой здесь и сейчас Велесский ранимый и хрупкий, как его хочется закрыть и защитить ото всего, что он может в другом своем состоянии побороть сам. В конце концов, Андрей на то и его супруг, чтобы чувствовать подобные перемены в его эмоциях и уметь поддерживать в нужный момент. — Я хочу уважить их память. — Раньше здесь и вовсе были простые кресты. Это уж я постарался, когда смог службою скопить. Уже после смерти тетушки, ей-то в первую очередь я обеспечил достойную память. — Стоит обсудить это позже, — мысленно ссылаясь на неуместность беседы, Андрей замолкает и, когда Велесский оборачивается к нему через плечо, приподнимает уголки губ. — Если тебе нужно побыть здесь одному, я дождусь тебя в карете. — Уж поверь, я столько повидал и прожил, что плакать над их могилами — не для меня. Да и не помню я их даже, чтобы оплакивать. А образ в моей голове, он ведь приукрашенный, его трудно воспринимать как правду. — Отвернувшись, Велесский осматривает трепетные свежие лепестки роз из обоих букетов, поджимает губы и невпопад усмехается. — С тобой легче здесь находиться, правда. Без тебя было бы труднее. Спасибо, что мы приехали сюда вдвоем. — Уверен, они были бы счастливы слышать этот разговор. На это Велесский ничего не отвечает, достает портрет матери из-под защитного каменного козырька, отдаленно ласково улыбается и стирает пыль с поверхности, убедившись, что не размажет краску. Большая, во всю стену копия есть у него в Алексеевском дворце, но оригинал хочется сохранить — именно здесь, потому что так каждый подошедший сможет увидеть его мать, и она будет жить даже после его смерти и прекращения их рода. Обстановка, на удивление, не давящая, совсем наоборот, а уж для Андрея, совсем редко посещающего подобные места, это поразительно. Но разбавить имеющееся напряжение необходимо, и Андрей понижает голос, будто бы мертвые могут слышать его слова и потом из-за них незримо осуждать. А мертвым-то позволено его осуждать, потому что ему этого никак не узнать. — Будем считать, что я просил здесь твоей руки и получил благословение от твоих родителей. Хотя, знаешь, если бы у меня был такой сын, как ты, я бы ни в коем случае не отдал его за такого человека, как я. — Почему? — Отрывисто, коротко, на выдохе. — Убийственный союз. — И, помолчав, добавляет: — И я не всегда понимаю тебя достойным образом. Плечи у Велесского вздрагивают — от первой реплики посмеивается, но не в голос, считая это неуважительным к усопшим. А затем он поднимается, отряхивая брюки мундира и надевая двууголку, и одним слитным движением оборачивается к Андрею. Невооруженным взглядом видно, что Велесский хочет скрыться от тех чувств, которые испытывает сейчас, — ему не любо ощущать чрезмерную тревогу и тоску, ему нравится контролировать все и вся и ни за что не отдавать ситуацию в чужие руки (разве что, только в Андреевы). А эмоции контролировать получается не всегда, и Велесский глядит на Андрея со сведенными на переносице бровями, говорящими о том, как ему трудно сейчас. Переложив двууголку в другую ладонь, Андрей приближается на шаг и большим и указательным пальцами придерживает его подбородок, чтобы смотреть в глаза, читать через них эмоции и ощущения, быть уверенным, что не пропускает ничего важного, творящегося в чужой душе. Кудрящиеся от природы, запудренные волосы покачиваются под силой позднего осеннего ветра. Стихия проскальзывает через пряди, теряется в них, но скоро находится и вырывается, распахивая свои невидимые крылья и отдавая всю себя своей страсти — свободе. Более сильный порыв ударяет в лица, они синхронно жмурятся и, уже открыв глаза, друг другу улыбаются. — И все же подумай над тем, чтобы поставить твоим родителям лучшие памятники. Я хочу, чтобы люди, подарившие миру такого человека, были воспеты архитектурно. И, как бы ты ни повторял о морганатическом браке, они со дня нашего венчания и мои родственники тоже. Кивая, Велесский перехватывает запястье его руки, отводит ее от своего лица, отпускает и, подавшись вперед, чувственно обнимает за плечи. Нос щекочет мех, колыхающийся под ветром, но он не сдвигается с места и только успокаивается, стоит почувствовать родные горячие ладони на лопатках. Так они и стоят в полном молчании, чувствуя себя при этом уместно и правильно даже среди могил. В объятиях спокойно, куда-то прячутся внешние и внутренние заботы, исчезает тревога, и Велесский всем телом ощущает то, как различается жизнь в статусе любовника (даже в лучшем значении этого слова) и супруга. Чувства те же, отношение точно такое же, но ощущения иные — супруг — еще большая защита и помощь, мощная глыбовая стена, готовая охранять и понимаемая не разумом, а подсознанием. И между ними меняются лишь самоощущения. Теперь словно больше ответственности и семейности — любовники, несмотря на продолжительность отношений, скорее про страсть и бурность, а супруги — про уют и спокойствие, пусть и без потери того же пламени. У них и без венчания все это было, но с обручальными кольцами на безымянных пальцах, которые оба носят постоянно, им легче дышится.

***

Они останавливаются в поместье Велесского, который в нем, откровенно говоря, бывает раз или два в год (когда позволяют государственные дела, особенно, Андрея, без которого ему куда-либо ездить не любо). Да, за домом внимательно и с любовью ухаживает нанятая прислуга, сад выглядит не менее ухоженно, чем при Александрине Святославовне, его тетке, а в городе поместье Велесского считается одним из лучших и притягивает взор всякого проезжающего мимо — не зря Андрей так старается над его обличием и устройством. Антон, во второй раз за жизнь прибывший в поместье, сам не силен в расположении комнат и ходах, но ведет Арсения к небольшой картинной галерее на первом этаже, где висит великолепного толка портрет Андрея, еще молодого, кудрявого и с юным лицом; портрет самого Антона из тех лет, когда ему еще не было пятнадцати; с десяток пейзажей от французских художников, несколько коллажей военных действий с Турцией (на битвы специально приглашались художники, чтобы запечатлеть сражение) и выкупленные для сохранения и демонстрации немецкие натюрморты. По одним только картинам заметно, что владеет этим местом истинный ценитель, понимающий и осознающий дело. Но, несмотря на приезд таких гостей, дом наполняется жизнью ближе к вечеру, когда все спускаются на ужин в столовую. Комната отделана в красных цветах, шторы на окнах блестят яркостью, с потолка свешиваются дорогие современные люстры, каждый раз поджигаемые с особым трудом прислугой, накрыт в лучших традициях и желаниях стол с белоснежной скатертью, но, конечно же, помещение в десятки раз уступает дворцовым. Но Арсению более нравится поместье Велесского, чем Андреевский, а говорит он об этом только Антону. — Утром поедем к генерал-губернатору. Он проведет прогулочную экскурсию. Потом в Региональный комитет, — обращаясь сразу ко всем и ни к кому одновременно, Андрей отпивает вина, рассматривая переливы красного стекла бокала в свете, и устремляет взгляд на Антона. — И тебе, Антон, еще необходимо съездить в ВГУ, показаться побольше. Арсения возьмешь с собой, пускай знают великих князей в лица. Ежели время останется после этого, можете сами выбрать, как его провести с пользой. Не буду же я за такими взрослыми людьми, как вы, ходить и решать, какой досуг лучше. — Сделаю, Papa, спасибо. — Раз уж так ты открыт к предложениям, — Андрей отставляет бокал на стол, что означает серьезность беседы, а Антон обращает к нему заинтересованный взгляд и даже откладывает столовые приборы, высказывая всецелое уважение и внимание к его словам, — то пора бы и напомнить, что города на юге нужно едва ли не заново основывать и наполнять народом. Думаю, для твоей узнаваемости стоит заняться их восстановлением вместе со специалистами. Народ сам потянется, если будет видеть, что ты, единственный прямой наследник, не опасаешься ездить туда. Это нам, здесь сидящим, ясно, что турки носа не сунут на нашу землю, а как это объяснить крестьянам, например? Они ведь мыслят практически — въезжать невыгодно, если вдруг придется бежать снова, а значит никакой юг и даром им не нужен со всеми рисками. — Вы хотите, чтобы я поехал и занялся городским устройством? — Тебе стоит этим заняться. Это не предложение, — в общем, ничего нового от Андрея ожидать не стоит, потому что он все еще любит приказывать и командовать, прикрывая это добровольно-принудительной формой. — За безопасность можешь не волноваться. Я бы не отправлял тебя туда, зная, что есть опасность: все-таки ты у России единственный наследник престола. Арсения возьмешь с собой, покажешь ему Россию. Негоже, что он у нас дальше Воронежа не был, а в Англию к Вивьен ездил. Антон хочет узнать, как желание внуков и это предложение объездить юг укладывается в единое целое у него, но молчит и кивает, внимательно слушая. В конце концов, Андрей не станет говорить об этом за столом и только осуждающе-терпеливо посмотрит на Антона — смысла спрашивать нет. Да и если ответит, решив, что всем присутствующим, включая редких слуг, дозволено знать об этом, то Антон догадывается о том, что он скажет, — «Разве поездки мешают тому?» и все в таком роде. — А нам с Алексеем Александровичем стоит объехать центральную Россию и Сибирь. Помимо университетов, необходимо заняться развитием территорий и посмотреть, где лучше закладывать железные дороги. Вивьен, храни ее Бог за это, уже направила нам специалистов. — В Москве не останется никого из власть имущих, не считая Совета, — щепетильно замечает Велесский, откидываясь на спинку кресла и с утверждением во взгляде смотря на Андрея, молча принимающего замечание. — Этого не стоит допускать. — Ровно так же, как и сейчас. Думаешь, после того, какие слухи идут о Владимире Павловиче, они захотят встать против меня? — Андрей хищнически щурит на него один глаз и всем своим расслабленным видом показывает, что не собирается и предполагать таких идиотских событий. — Не при Арсении будет сказано, но... Sie haben nicht genug Stahl in den Eiern. Хмыкнув и сдержавшись от ухмылки, Велесский переводит взгляд куда-то в стол, приподнимает в мысленном приятном удивлении брови и сразу за тем обращает взгляд к Антону, поджавшему губы, чтобы не засмеяться и не смутить Арсения переводом. Лучше не стоит. Быть может, сам когда-то узнает, если сейчас запомнит фразу. — А мне как понимать? Вероятно, стоит промолчать в подобные моменты, когда намерено переходят на язык, которого он не знает, но Арсений другой, весь из иного теста, ему безразличны имеющиеся правила, он поступает так, как велит сердце и душа. И пусть, в целом, не очень прилично говорить на том языке, который хоть кто-то из беседующих не понимает, но Андрею легче огородить от этого Арсения, чем потом смеяться с его выражения лица — мол, «как подобное может говорить император, еще и за ужином?». Раз сказано на немецком, значит на немецком необходимо понять, а если нет знания языка, то и понимание не нужно. — Тебе лучше не знать, — с усмешкой подмигивает Антон, ловит недовольно-требующий взор Арсения на себе и затем наваливается на свой подлокотник всем корпусом, прижимается к его уху губами и шепчет: — Отец говорит о том, что им не хватит смелости и решительности в этом деле. — Надеюсь, ты воздержался от точного перевода, — улыбается Андрей, ловя Антонов смеющийся взгляд. — Не сомневайтесь, Papa. Одобрительно кивнув, Андрей поднимается, чтобы обозначить еще один — последний этим вечером — тост, чокается с ними, вставшими следом, и ловит чуткий, мягкий взгляд Арсения. — Будь уверен, что, когда ты выучишь немецкий, мы перейдем на французский.

***

6 ноября 1812 года.

Генерал-губернатор Воронежа, Лебедев Илья Дмитриевич, принимает Андрея и Велесского в своем кабинете, показывает задокументированные на бумагах достижения, вежливо-внимательно провожает их до Регионального комитета, главой которого является по Воронежу, где они заседают несколько часов, оценивая процесс и положение, а затем вызывается вместе со своей дочерью Анной, названной так, конечно, еще до публичного унижения в отношении Анны Федоровны, провести им прогулочную экскурсию по городу и окрестностям и приглашает в свое имение на обед. К прогулке приезжают Антон и Арсений в их красивом, дорогом и чересчур узнаваемом на улицах каретном составе, и, в общем, беседа переходит в управление Антона, который ярко и живо рассказывает обо всем, что его удивляет или поражает в городе, дает какие-то советы и предлагает, все время что-то предлагает. Есть что-то такое живое теперь в Антоне, что не позволено уловить вечно скучающему и безразличному большинству. Андрей в его оживленную речь не вмешивается, никаких замечаний не делает, хотя мысленно закатывает глаза и поправляет его (да, император может и поправить, но отец в нем позволяет Антону насладиться моментом и высказаться), и молча идет с Велесским под руку за ним, развернувшимся для лучшего хода беседы в сторону Ильи Дмитриевича и Анны Ильиничны. Изредка даже Арсений вставляет оценочные реплики, а Андрей и Велесский не говорят ни слова — только если между собой, и то, им привычнее обмениваться эмоциями или мнениями через взгляды и жесты, к которым никто посторонний не проявляет обыкновенно никакого внимания. Их окружает отдаленный круг охраны, в большем количестве императорских камер-казаков, которые предусмотрительно отделяют их от остальных гуляющих. На контрасте с прошлым императором, совсем опасающимся выездов в народ, Андрей кажется чересчур самоуверенным в любви людей к себе и пользуется не таким уж огромным числом охраны подле себя, если уж сравнивать. Если они хотят куда-то зайти, то камер-казаки предварительно убеждаются в безопасности места и зачищают его от особенно подозрительных личностей, прося их перейти, а только затем позволяют пройти императорской семье с Ильей Дмитриевичем и Анной Ильиничной. Антон же прерывается лишь на редкие исторические справки о месте от Ильи Дмитриевича, зачарованно глядящего на него как на будущего императора и с удовольствием слушающего его речь, а после продолжает говорить, просто бесконечно говорить, смешить и Арсения, и Анну Ильиничну, делиться какими-то действительно серьезными мыслями со всеми разом, но за все время не вызывает открытых эмоций у Андрея и быстро сдается. Ему, хоть он этого не осознает и, как следствие, не признает, необходимо одобрение Андрея — если есть человек, на которого другой хочет быть похожим, то именно его эмоции и отзывы будут играть вес, все остальное быстро станет пустым и блеклым. К концу всей прогулки, включающую в себя редкие переезды с места на место в каретах, они выделяют полчаса на выход в народ, когда выходят из трехэтажного, белостенного, с высокой отделанной крышей дома, в котором, как заявляется, останавливаются те редкие писатели и поэты России, приезжающие искать музу и отдыхать от вечного движения в Москве или Санкт-Петербурге. У дверей даже прибита железная, острая по бокам табличка — «В этом доме останавливались уважаемые публицисты А. М. Давыдов, В. И. Аббов, поэт В. А. Котляров и поэтесса А. Ю. Грекова». — Теперь, Ваше Величество, Ваши Высочества, Ваше Сиятельство, и ваши имена здесь будут красоваться, — с самодовольной улыбкой сообщает Илья Дмитриевич, снимая двууголку и в почетном жесте преклоняясь перед ними для полного понимания ими важности их поездки для города. — Для Воронежа это большая честь, учитывая все обстоят... — Где мы можем остановиться, чтобы побеседовать с людьми? — Не обращая внимания на чрезмерную лесть и то, как настойчиво Илья Дмитриевич хочет продолжать говорить, Андрей оборачивается к камер-казакам, легко-требовательным взглядом ищет среди них своего камердинера и, взмахом руки его пригласив к себе, оглядывается на пораженный, от того затихший, люд вокруг. — Есть какое-то место для этого вблизи? — Ваше Величество, к моему огромному сожалению, здесь уж точно нет. Может, завтра соберем людей поболее, сцену Вам обустроим с троном, все по лучшим традициям приемов сделаем! Не удосужившись выслушать Илью Дмитриевича до конца, Андрей оборачивается к подошедшему камердинеру, отдает ему приказ развести камер-казаков по сторонам и совершенно спокойно направляется во двор дома, весь застывший пред зимой и осыпавшийся как листьями, так и своей приятной городской живостью, какую часто можно заметить в центре. До небольшого подъема их — а Велесский, Антон, Арсений и Илья Дмитриевич, оставивший дочь за охранным кольцом, направляются следом за ним без лишних слов — еще провожают камер-казаки, а затем они покорно откланиваются перед Андреем, становятся в ряды на расстоянии двадцати метров от него и позволяют людям пройти ближе, допуская и раскрывая, но при том продолжая контролировать ситуацию. Пока все, шокированные и заинтересованные, удивленные и замирающие от мысли о предстоящем, пораженные и ждущие, толпятся и гудят, переругиваясь шепотом за лучшее место, Андрей чутко подает ладонь Велесскому (он-то в этом физически не нуждается, но для удовольствия его души подобное необходимо), с заметной любовью помогает ему взойти на возвышение из крепких на вид досок, удовлетворенно кивает поднявшемуся следом Антону, который полностью повторяет за ним, берясь за ладонь Арсения и поднимая его за собой. — Я попрошу несколько минут. — Обращая серьезный требовательный взгляд к людям, Андрей расправляется, весь становится шире и выше, словно распускается от чувства, которое его окружает, которое точно доказывает его положение и его немыслимую высоту. — Императору положено интересоваться жизнью своего народа, и я хочу лично, стоя пред вами, узнать у вас, как Вам губернаторство Ильи Дмитриевича? Все ли мои указы исполняются должным образом? Сохраняются ли Ваши честь и достоинство в общении с местной властью, мною назначенной? Есть ли среди вас или ваших близких жертвы расширенных самостоятельным образом полномочий губернатора или Регионального комитета? — Не в бровь, а в глаз! Ответ, конечно, исчерпывающий, но Андрей, держа лицо спокойным и внемлющим, продолжает и изредка поглядывает на стоящего в стороне Илью Дмитриевича со сложенными на лбу бровями и пролегающей, но ранее не заметной глубокой морщиной. Если бы Андрей согласился перенести эту короткую беседу, то мог бы называться самым глупым императором за всю историю Российской империи — Илья Дмитриевич, может, и не грешит нарушениями в губернии, но может собрать лояльных или выдать денег, чтобы люди согласились с «благополучием и отсутствием проблем». Искать дурака Илья Дмитриевич будет только в зеркале, если народ озвучит претензии или начнет жаловаться — в этом Андрей уверен ровно так же, как и в себе самом. — Прошения ваши я приму все без исключения. Я потребую от своего адъютанта принять их все — и в устной, и в письменной форме. — Государь-батюшка, — звучит откуда-то из толпы, и пара женщин, обернувшись и расступаясь, открывает лысого мужчину с зияющими глазами и протертой шляпой, прижатой к груди в самом что ни на есть просящем, даже умоляющем жесте, — Вы уж не верьте этим иродам! Это Вам-то, Вам-то, батюшке нашему, будут говорить, как губерния наша процветает, как люди здесь живут и не тужат, а ведь наш-то градоначальник грешит, не позволяет вмешиваться в развитие торгового рынка центрального, все цены задирает для своих, для своих-то, а нас не пускает торговать, запреты выдает, будто мы нормы какие нарушаем! Ну не вредительство же это? Нам-то вредительство, батюшка, Андрей Андреевич! — Значит, мешает вам на жизнь зарабатывать и кормиться? — Да если бы на рынок только не пускал, государь! — выкрикивает из самого конца колонны чей-то звонкий высокий голос, и за несколько мгновений заговорившую девушку поднимают на плечи несколько молодых мужчин с высокопосаженными на лице глазами, чтобы показать Андрею. — Он-то и наши торговые лавчонки прикрывает, с улиц гонит! И ведь его-то товар хуже нашего! То при батюшке Вашем водкою торговали в подпольях мои матушка с тетушкой, то при Вас теперь хлеб да огород какой продаем по квартирам, по подвальчикам! Уж куда это годится? Разве это положено так, разве это хорошо? Андрей вздыхает так очевидно раздраженно, что сторонящийся Илья Дмитриевич спешит опустить глаза и затеряться среди императорских камер-казаков, будто бы он способен слиться с ними навеки и исчезнуть как генерал-губернатор. Да, Андрей здраво оценивает положение, предполагает местнические нарушения, но такую наглость видит впервые за шестнадцать лет правления и тридцать шесть с огромным хвостом жизни. Тем более ему и думать грешно казалось о том, что в Воронеже, который вырастил Велесского честным, добрым и справедливым человеком, такое может быть! Скорее на свою малую Родину, на Москву, Андрей косо поглядит, чем на Воронеж — а здесь настолько неприятная неожиданность. Почему-то (очень умные все понимают, им не нужно разжевывать кашу прежде того, как в рот класть) Илье Дмитриевичу он доверяет побольше остальных губернаторов, выше разве что московский и петербургский, но теперь разочаровывается, но о снятии с должности не задумывается — будет достаточно хорошей словесной взбучки. — Никуда это не годится, люди мои. И ежели бы я знал, что так с вами поступают, так тут же бы разрешил ваши вопросы! — Андрей смотрит на Илью Дмитриевича со снисхождением и легко читаемой во взоре угрозой, но вновь обращается к загудевшему благодарно народу: — Каждый может явиться к моему адъютанту, написать прошение иль жалобу, как угодно, и каждую я прочту. Разве что ответы придется подождать, но я пред Господом и вами всеми клянусь, — он перекрещивается, чтобы создать обстановку полного доверия к себе, пусть и не сомневается в преклонении народа пред собой как всегда, так и сейчас, — разрешить вопрос торговли в губернии и открыть для вас всех возможность зарабатывать на свою жизнь честным открытым трудом. И пусть будет оскорблен и обесчещен тот человек, кто вновь попробует покуситься на ваши возможности. — Государю-батюшке поверим! — выделяется кто-то, уходящий под конец фразы в глухой хрип, теряющийся в глубоком кашле, но продолжение звучит так же громко и не менее удовлетворенно. — А вот градоначальнику нашему нет, пускай отвечает пред Вами, батюшка, и пред нами всеми! Пускай отвечает, Ваше Величество. — Ответит, не имейте за это беспокойств. — Верим Вам, верим каждому слову! Андрей изящным взмахом ладони подзывает к себе камердинера, не по-царски склоняется к нему с возвышения для сохранения тайны беседы, приказывает проследить за сохранностью говоривших сейчас — мало ли Илья Дмитриевич захочет отомстить за такую, откровенно говоря, подставу для него и его чистой репутации — и распоряжается тщательно собирать прошения всей ответственной за это частью штаба. Затем он оборачивается, выпрямившись и ощутив неприятную тяжесть в пояснице (неужто старость?), находит Велесского, встречается с ним взглядом и видит ту тонкую нить вины за родной город, которую испытывает почти каждый, когда их малая Родина в чем-то становится повинна. Одними глазами и нежным трепетом в них Андрей уверяет его в неправильности этой мысли — что он мог сделать, ничего не зная? И вину на сердце класть ему не позволяет, оберегая.

***

— Можно я зайду? Аккуратно приоткрыв наполовину стеклянную дверь на балкон, Антон заглядывает внутрь и коротко, слаженно, по-сыновьи красиво улыбается Андрею, стоящему у высоких мраморных перил с бокалом и смотрящему, по-видимому, куда-то в глубину небольшого сада. Его профиль в тонком свете обозначается четко и выверенно, очерчивая ровный нос и высокий лоб. Спустя пару мгновений, точно выпав из транса, Андрей оборачивается к Антону и приподнимает в молчаливом вопросе бровь. Конечно же, его как супруга интересует тот факт, как Антон смог попасть на балкон их опочивальни, не разбудив при этом Велесского (а это требование обязательно и обсуждаться не будет) и не хлопнув ни одними, ни другими, ни третьими дверьми. — Есть вторая лестница, — словно читая мысли Андрея, легко делится Антон и бесшумно прикрывает за собой дверь, запахивая камзол на груди, чтобы не замерзнуть на ноябрьском ночном воздухе. — Если позволите, я хочу поговорить. Не отрывая взора, уже вернувшегося в сад, от того, что за перилами распускается и поднимается вверх, к небу, Андрей безразлично с виду кивает и отпивает из бокала, смакуя каждый глоток вина и пробуя выведенный прямо-таки здесь, в этом саду перед ним, сорт. К алкоголю уже давно смешанное отношение — вроде и мысли слабеют, находят большую свободу, а вроде и прежнего воздействия на разум нет, ко всему-то люди привыкают, особенно к приятному. Задумчивый, улыбающийся своей теплой юной улыбкой, цветущий в лучших годах, готовящийся к прекрасному будущему, Антон, подойдя, опирается на перила, наклонившись, ставит на них локти и слегка опешивает, когда Андрей, не глядя даже в его сторону, как-то автоматически свободной ладонью шлепает его по руке. — Локти, — напоминает с какой-то обыденностью и легкостью, и Антон, до этого не понимающий происходящего, выравнивается, кладет на перила ладони и кивает сам себе. — Чего ты хотел? — Papa, — если Антон начинает именно так, а не иначе, значит, жаждет откровенного разговора отца и сына, а не напыщенной беседы императора и цесаревича, пусть и иначе Антон к нему обращается редко, очень редко, в случаях чрезвычайных и его пугающих, — я хотел спросить у вас о поездках, которые вы мне приготовили на следующий год. Как я могу брать в них Арсения, если он станет носить под сердцем моего ребенка? Разве это не вредно? — Думаешь, выкрадут твоего Арсения и будут условия нам выдвигать? — смеется. — Излишне волнуюсь, но не за то, — кивает Антон, вопреки себе подтверждая мысли Андрея, которые появляются у него тотчас, и сомневаться в этом не стоит. — Да и чего хорошего в житье в карете, в переездах для него в такой момент? А если я оставлю его здесь, а вы с Алексеем Александровичем уедете, то кто будет с ним? — Полный дворец камер-казаков, камеристок и всякого толка прислуги. А еще учителя, которыми он так грезит. Знаешь, для цыганского мальчишки это даже чересчур много, — Андрей скалится, усмехаясь, но делает это без зла, без умысла, подшучивая над Антоном только от своего великолепного чувства любви к нему (это не оправдывает его, но этот факт обязателен для упоминания). Антон вздыхает — его не понимают и, видимо, не поймут. Да и понимать Андрею просто не хочется, как видно. А Антон действительно считает поднятый вопрос важным и критическим. Ежели он может со спокойствием оставить Арсения в Андреевском, зная, что около него будут и Андрей, и Велесский, то без них Антон не готов на такой серьезный шаг — Арсений все еще остается той самой хрустальной вазой, которую Антон боится передать на время в чужие руки. Жаль, что Антон не понимает бессмысленности своих волнений и помышляет о них как о истинно серьезном деле. Арсений лучше его справится в одиночку, еще и окрепнет, вопреки всему, и это будет его жизни только на пользу, как бы ни была сильна боль и как бы ни была тяжела ноша. — Вы меня не понимаете. — Он собирает светлые, ровные брови на лбу так по-детски, что Андрей, видя это боковым зрением, усмехается и прячет эту эмоцию за бокалом вина, поднесенным к губам за глотком. — Сами уехали из столицы в Ставрополь к войне, когда beau-papa туда направился без вашего ведома и предупреждения, а меня не понимаете! Я так же волнуюсь за Арсения, как вы за Алексея Александровича, Papa! И жизнь, и свет, и дело, и Россия — все меркнет, ежели я... Антон в своем же недовольстве задыхается, опускает голову, смешно покачивая кудрями, и поджимает губы в обиженном на себя жесте. Ему хочется кричать о том, как внутри тяжело, и всем рассказывать об этой душевной катастрофе, но получается только глядеть из-под ресниц и упавших на лицо прядей на Андрея с сожалением и притяжением, свойственным только сыну, любящему своего отца. Впрочем, и самому далекому от их семьи человеку здесь станет ясно, что Андрей-то хочет завести разговор о длительности отношений, об их серьезности и о различии ситуаций и положений. Нельзя сравнивать их отношения точно так же, как нельзя сравнивать методы воспитания выстраданного, вымоленного ребенка и того, который случился по Божьей воле и без сильных страданий и мук у родителей. Но Антон сравнивает — и нужно делать это, потому что только идущие против течения люди творят историю. Но Андрей вдруг молчит, этот аргумент опускает, отбрасывает далеко и надолго и для того, чтобы Антон мог говорить дальше, кивает, мол, «я внимательно слушаю тебя». — Ну разве я не прав, Papa? Уверен, что и я люблю Арсения, и вы — Алексея Александровича. — Настолько уж прямо никогда не было, но Андрей не показывает своего удивления и молчанием соглашается, потому что ему не с чем в данный момент спорить, да и в этот вечер он удивительно немногословен. — И мы оба тогда, выходит, переживаем за них. Только ведь я еще и про наследника думаю! Знает, куда давить, паршивец. Рождение внука не является делом всей жизни Андрея, моментами его даже ужасает тот факт, что Антон, который еще вчера саблю держать учился и путал на французском слово «утка» со словом «идиот», называя птиц нелестно, станет отцом, станет взрослым мужчиной, станет альфой во всей своей красоте и мужестве. А если Антон становится отцом, то Андрей — дедушкой, и это, конечно, повод задуматься и тихо ужаснуться скорости жизни. Жизни, которая еще вчера дарила любовь всей жизни на смотре отличившихся храбростью военных и которая сегодня уже торопит к нему внука. Желание иметь наследника свойственно всем императорам, это уже что-то постоянное и неизменное, то, что ни при каких обстоятельствах не должно быть исправлено. И Андрей, который, надеясь на скорое рождение внука, соглашается на брак Антона и Арсения, не оспаривает этот аргумент и даже кивает вдумчиво, принимая к сведению и мысленно продумывая ответный словесный удар. А словесные удары у него самые поставленные и четкие. — Вот когда скажут нам лейб-медики, что Арсений носит под сердцем твоего ребенка, тогда и вернемся к этому разговору. — Андрею не хочется сейчас вести заведомо проигрышный спор, и дело не в том, что Антон — его сын, у него просто-напросто нет желания спасовать в самый разгар; ко всему прочему, нет желания общаться об этом с Антоном сейчас. — Уж будьте уверены, что мы вернемся к этому разговору скоро, даже чересчур скоро. — Надеюсь, — и усмехается так понятливо и доходчиво, что Антон даже смущенно поджимает губы и уводит взгляд в сторону. — Только не забывай, что ты не только супруг, но еще и цесаревич, великий князь и член Всероссийской Университетской Комиссии. Помимо супружеских обязанностей выполняй и государственные. Думаю, ты понимаешь меня. — Да, конечно, я все понимаю. Антону нравится говорить на равных с Андреем, с отцом, с императором и альфой, на которого он хочет быть похож еще больше, чем есть. Ему приятно осознавать, что его слушают и слышат, что о нем больше не думают как о маленьком мальчике и что можно себе позволять общаться с Андреем так, как очень давно необходимо. Это другие разговоры отца и сына. Они не про обучение, не про государство, не про опыт, а про семью, про любовь, про что-то за гранью — и от этого в груди разливается тепло, похожее на то, которое он чувствовал с матерью, когда та его обнимала и нежно целовала в лоб. Более она его не обнимает (и не обнимет), зато с Андреем все устраивается именно так, как хочется Антону, не ставящему под сомнение большинство его решений и слов. Он слепо любит его прекрасной любовью сына и каждый раз гордится быть таковым в отношении него, потому что только достойнешие (а он такой один, получается) могут быть рождены у лучшего из лучших. По крайней мере, так считает Антон.

***

Метаморфоза случается, когда Андрей, с помощью камердинера освободившись от одежды и украшений в гардеробной комнате, выходит в опочивальню и вплетает пальцы во влажные после предсонного умывания пряди волос, встрепывая их окончательно и делая кудри у корней заметнее и четче. Он стоит едва ли не на самом пороге, молчаливо смотря на чужую спину, скрытую покрывалом и одеялом, и окунаясь в слова Антона с головой. Антон говорит все правильно, истинно, пусть и во временном отрезке того мгновения кажется, что он ошибается и просто недостаточно хорошо обдумывает вопрос. Кажется, многое Антон все-таки улавливает намного раньше Андрея — в теплицах, как бы ни спорили люди о слабости таких растений, растут просто-напросто другие цветы, способные к более яркому запаху и долгому цветению, если делать все правильно. И в императорской семье также, хотя Андрей это пытается отвергать, — любовь и нежность в отношении Антона не делают его слабым, плохим или неподготовленным к жизни, они делают его добрым, отзывчивым, свободным и чутким ко всему вокруг. Не каждый цветок должен выстоять ветер, чтобы распуститься и запахнуть пуще других. И Антон, сам того не понимая, расцветает именно по-своему хорошо. Но каковы будут последствия? Какова будет его жизнь? Несмотря на растопленный камин и высокий канделябр с горящими свечами у кровати, в опочивальне достаточно темно, скорее даже интимно и зачарованно. Снаружи редкие порывы ветра перебивают простые уличные звуки, приятные слуху, и Андрей на них вдруг зацикливается, находя это в моменте романтичным и почти поэтичным. Просто так все хорошо складывается, что не удариться в грезы — грех. Прекрасны мечтающие люди, потому что только они и способны окрасить мир для себя и для других, кем бы ни были. Скучающие и не в меру трагичные личности только травят, и с ними трудно иметь дело. Ложась в постель, Андрей откидывает со своей стороны сначала покрывало, а затем — одеяло, утепленное и уже зимнее, укрывается ими и опускает свои прохладные ладони себе на бедра, чтобы согреть прежде чем коснуться, пока коротко и так же, как и всегда, ласково целует чужое обнаженное плечо с редкими родинками. Не от желания разбудить и намекнуть на продолжение вечера, а от стремления прикоснуться, обозначить свое возвращение сквозь сон и спокойно обнять со спины, когда ладони согреются, от стремления показать своему бете свое присутствие и безопасность. Антон прав, и это нельзя больше отрицать, думает Андрей, пока поправляет им двоим одеяло и покрывало и бесшумно растирает свои ладони между собой, соединяя пальцы в замок и торопясь прикоснуться наконец. Антон в свои восемнадцать понимает то, в чем Андрей убеждается в свои тридцать шесть с огромным таким хвостом, и хорошо, что это только в семейных и любовных отношениях. В остальном у него все быстрее и ловче, честное слово. Ладони теперь достаточно теплые, и Андрей обнимает его со спины одной рукой, другой касаясь его светлой шеи и немного щекоча подушечками пальцев. Ощутив привычную нежность, Велесский сквозь сон разворачивается в его объятиях, утыкается лбом ему между ключиц и жмурится, глазами под веками двигая и не просыпаясь. Что-то, наверное, снится — и Андрей целует его в макушку, но затем не убирает губ и остается лежать так, допуская возможность кошмаров у Велесского из-за приезда в Воронеж. А кошмары всех пугают, даже взрослых и могущественных: иногда из них тяжело вырваться, а реальность вдруг становится подмененной на безумие, и тогда еще страшнее оставаться там. Мысли об Антоне и Арсении мешаются с планами, редкими «какой у меня он все-таки красивый, умный и честный, Боже, за что мне ты его послал?» и частыми выпаданиями из раздумий из-за накатывающей сонливости. Оставленный огонь свеч и камина только распаляют сонливость, жар, любовь и приглушенный свет окутывают и прячут в совершенно иной мир. Только редкие копошения Велесского в попытке лечь удобнее Андрея могут выдернуть из дремоты на пару десятков мгновений, затем он обязательно возвращается в тяжело идущие мысли — и снова Антон, Арсений, и вновь влюбленная идея, и опять полная пустота... Сон медленно, вкрадчиво забирает его в свои руки, и это единственные руки (не считая рук Велесского, конечно), которым он без памяти себя может отдать с легкостью и пониманием. Ему редко снятся кошмары, и он никогда не боится засыпать, такая у него роскошь имеется от уверенности и спокойствия в душе. А Велесский сквозь свой беспокойно-легкий наконец устраивается правильно, удобно, щекой жмется к его груди, вытягивая одну ногу, а другую устраивая между бедер Андрея, и можно теперь засыпать, не опасаясь ни чужого кошмара, ни мыслей о завтрашнем дне. Перед сном все кажется решаемым и простым, к счастью.