Витсена

15 ноября 1812 года.

Над зданием Всероссийской Университетской Комиссии развевается флаг империи, заметный даже через десяток столичных улиц. Из широких центральных дверей, над которыми вылеплен большой герб с золотыми украшениями, выходят после заседания члены Всероссийской Университетской Комиссии, говорящие и оборачивающиеся друг к другу, оживленные и воодушевленные, действительно горящие своим делом и глядящие светлыми молодыми взорами, улыбающиеся и готовые к новым делам и свершениям. В большинстве своем, молодые, амбициозные, грациозные и величественные. Антон улыбается шире всех (тем, кто старожил российского высокого положения, заметна схожесть с молодым Андреем), но при этом держится достойнее и благороднее, не изменяя своим началам, и когда все пожимают друг другу руки перед тем, как пройти в собственные одиночные кареты, он каждому почтительно кивает и каждого благодарит. Ему действительно нравится иметь дело, в котором он не пешка, в котором ему позволено управлять, в котором его уважают за слова, а не за то, чья кровь в его венах. Да, контроль Андрея надо всем не отменяется, это то, что было, есть и будет всегда, но Антон больше не юный цесаревич, взятый к взрослым мужчинам на собрание Совета ради его обучения, а член Всероссийской Университетской Комиссии, который вместе с остальными откроет для России науки и образование в ином свете. Для всех желающих. Устав утвержден, цели определены, поставлены и приняты, поэтому деятельность их теперь предполагает работу над повышением уровня образования, разработку учебных планов, при нужде поездки в университеты, подачу заявлений и контроль за числом разных учебных учреждений по всей империи. Фактически, губернии они делят между собой, налаживают связи с Региональными комитетами, дают указания, но работают все равно единым целым — таким единым целым, которое многим государственным органам не снится в самых невозможных снах. К Антону относятся с нескрываемым уважением, пусть он и на проведение всех сравнений с Андреем только улыбается — да, может быть, тот в свои восемнадцать лишь посещал собрания, где присутствовал Андрей Алексеевич, тогда император, его отец и дед Антона, но в двадцать один уже был императором и считался перспективным и либеральным главой. К нему в двадцать лет относились так, как к Антону будут относиться лет в тридцать, если не позже. Хотя, судя по всему, и к тридцати его годам власть будет оставаться у Андрея. Антон улыбается всем одинаково, с блеском в глазах, но, завидев каретный состав с родными вензелями, становится еще ярче и счастливее и, попрощавшись со всеми еще раз, для проформы, спускается встречать его. Когда главная карета останавливается и швейцары, кланяясь, открывают дверь из нее, Антон помогает Арсению спуститься по единственной ступени, приобнимает его за плечи нежно-ласково, заглядывает излюбленным чутким жестом в глаза, приглашает принять все приветствия и поклоны от членов Всероссийской Университетской Комиссии и кратко целует его в висок по-супружески. — Сейчас Егор Николаевич закончит беседу, и поедем. Эдуард Александрович, он говорит, ждет нас с Наташей с самого утра, она непоседничает и спрашивает, когда приедут царевичи, представляешь? — Антон смеется так искреннее, что даже швейцары не удерживаются, нарушают этикет и расплываются в теплых, им не свойственных улыбках. — Царевичи... Девчонка смышленая у них, как волшебно. Царевичи лучше, чем цесаревичи, она уж понимает это... — Как ваше заседание? — Арсений, давай об этом говорить позже, прошу. Это было волшебно, мне не хватит слов, чтобы описать то, как я рад тому, что делаю. Я наконец творю, двигаюсь к чему-то, меня видят, слышат, воспринимают как равноправного члена! Но потом, я все открою тебе потом, а сейчас расскажи лучше, чем ты сам занимался? Оправляя выглаженную треуголку на чужой голове, Антон натягивает сильнее Арсеньев меховой капюшон от шубы, смотрит, сведя ласково-заботливо брови на переносице, и получает от этих мгновений самые теплые любовные чувства, какие только может. Арсения он любит, ценит. Жить без него не может, откровенно говоря. Только к Арсению он испытывает такие невероятные чувства, только из-за Арсения рядом внутри него трепет и дрожь — приятные и добрые, какие бывают пред Новым годом в детстве, когда уже видна огромная украшенная елка и когда по всему дворцу вкусно пахнет пряниками и фруктами. Все самое лучшее и долгожданное Антон находит в Арсении — по крайней мере, он считает так сейчас. И все в нем — взгляды, жесты — направлено на любовь к Арсению. — Алексей Александрович занялся со мной фехтованием во дворце. Хотели выйти на улицу, но слишком холодно оказалось для костюмов. Как чудесно он объясняет! Правда, Антон, не в обиду тебе и твоим умениям, но я такого никогда не видел. — Растирая ладони в меховых чистых варежках, Арсений жмурится, когда его целуют в кончик носа, и шутливо вертит лицом, словно отказывается от ласк, хотя, на самом деле, млеет от них и ждет каждую следующую. — А ты французский его слышал? Это же просто волшебство! Он каждое свое действие украшает этими прекрасными словами — и я млею от того, как легко ему все дается! Разве он что-то не умеет? — Нежность моя, он замужний, и замужний за таким человеком, что тебе и не снилось! — повеселевший, с покрасневшими от любви щеками Антон сам шутит, первым начинает смеяться и, подхватив ладони вторящего ему Арсения, сдерживается от дальнейшего продолжения, потому что оглядывается на приближающихся членов Всероссийской Университетской Комиссии и предусмотрительно закусывает язык. — У тебя есть я. Я тоже умею, как он, представляешь себе? Вот Алексей Александрович научил меня многому, я бы сказал, что большинству. Даже запрещенным приемам, за что мне чуть не поставили на последних экзаменах неудовлетворительную оценку. И представляешь, спрашивают, откуда я эти приемы знаю! Да ниоткуда, чего пристали? Смех был жуткий, особенно, когда Papa узнал. Он-то сразу понял, откуда я нахватался, потому что сам их знает от Алексея Александровича! И, конечно, меня за то не ругал, сам понимаешь. — А Его Величество будет принимать у меня фехтование, когда я закончу курс? И танцы? Антон еще раз оглядывается на ступени, но члены Всероссийской Университетской Комиссии еще далеко да говорят о чем-то оживленно, жестикулируя, поэтому можно выхватить еще пару минут личного разговора перед поездкой к Булаткиным-Выграновским. — Фехтование, я думаю, может принять. А с танцами не знаю, вряд ли ему захочется тратить на это чересчур много времени. Танцы мы с тобой сдадим вместе, я обязан помогать своему супругу. Даже в обучении. — Танцы легче наук, но скучнее в разы. Уж лучше слушать географическую лекцию и разбирать карту с Павлом Михайловичем, чем с десяток раз повторять одно и то же движение с мсье Мишелем, — жалуется Арсений, жмуря один глаз и усмехаясь по-доброму. — Мне в обучении нравились языки. Ими я горел. Сейчас бы взяться за новые, правда, я не могу определиться, за какие стоит взяться. Как они тебе? Справишься? — Сэр Берлоу хорошо преподает, думаю, тебе тоже нравится его английская речь. — Арсений ловит Антонов взгляд, задерживает и улыбается, склоняя голову к плечу и с нежностью осматривая его лицо. — Мсье Мишель... Мсье Мишель говорит так отточено, что я вряд ли улавливаю смысл в его французских словах. У Алексея Александровича получается в разы лучше, хоть он меня и не учит... А господин Гофман очень много приводит примеров из семьи, становится только интереснее. Мне кажется, скоро я буду знать его семейное древо наизусть и ночью, если разбудить, буду читать именно его, а не гимн. — Уж этого Papa тебе не простит. Конечно же, Антон шутит — настроение у него такое веселое, озорное, вздернутое, раззадоренное, ему хочется быть везде всем, успевать наблюдать за всеми, быть шумным, громким, во всем участвовать, отличиться везде. В нем разгорается этот юношеский костер, который желает вдруг оказаться для всех всем и стать центром сосредоточения взглядов и разговоров. Но не ради самого факта ощущения обсуждаемости, а ради благородства и показания хорошего примера другим. Ему, в целом, не просить о внимании к себе — он единственный сын действующего императора, цесаревич, прямой наследник. Его в этом внимании купают с самого детства, и некоторые моменты иногда вспышками приходят в жизненные мгновения и напоминают то про грандиозные дни рождения, то про бесчисленное множество подарков — ему шлют их даже из других стран с личными письмами. Народной любви ему действительно достаточно, а вот признания, быть может, и нет. Признания не только людского, но и семейного. Антону хочется быть не просто в центре внимания, он хочет использовать эту любовь в благородных целях — помогать, основывать, двигать Россию вперед. В конце концов, его с детства этому поучают, и странно, если бы он не хотел вышеперечисленного. А пример отца перед глазами, возможно, не самый лучший, но достойный. Антону есть, куда двигаться, на кого равняться.

***

Поместье, куда после назначения Егора Николаевича на должность члена Всероссийской Университетской Комиссии переселяются Булаткины-Выграновские, располагается на западе Московской области, скрывается за главными улицами и, в общем-то, теряется среди похожих. Они еще не успевают обжиться в государственном жилье, выделенном служащему империи без платы, но здание и пристройки уже выглядят живо и светло — чувствуется, что семья заселяется честная, добросовестная и счастливая. Дом с любящими людьми всегда цветет и пахнет, показывая, что творит великое чувство. Каретные составы — у Антона и Арсения они, конечно же, больше и роскошнее, но это не играет практически никакой роли — въезжают в ворота с утонченной резьбой, раскрываемые перед ними, и останавливаются у главного входа, прямиком у лестницы, и Антон первым выходит — живо спрыгивает с каретной ножки на каменную дорожку, придерживая треуголку, и затем подает ладонь Арсению, придерживающему полы шубы и платья. Бонна выводит на крыльцо жилого дома девочку лет четырех, в детской беленькой шубке с капюшоном, скрывающим темно-русые кудри, подколотые голубым бантом с маленькими жемчужинами, в выбивающемся из-под нижнего уровня меха голубом платье с оборками и белоснежными кружевами и в юношеских расписанных и исшитых темно-голубыми тесемками валенках. Она осматривает уже знакомые кареты, улыбается по-детски радостно и просит бонну спускаться вниз, чтобы встретить, как она говорит, «царевичей». Не дожидаясь выхода из кареты Егора Николаевича, Антон шутливо машет рукой Наташе, уже его узнавшей, и направляется к ней, отпустившей ладонь бонны, навстречу, пока Арсений, желая высказать уважение, решает обождать и медленно идет следом. К нему скоро подходит Егор Николаевич, сначала целующий его ладонь в знак приветствия, а затем подающий свою перед лестницей, которая может быть скользкой из-за погоды, и расплывается в улыбке от открывающейся ему картины — присев на широких ступенях, Антон совершенно серьезно целует крошечную ладошку Наташе и смеется, говоря, что соскучился по ее рассказам, а следом подхватывает ее, хохочущую, на руки и поднимается по лестнице медленными шагами. — Наташа по Вам уже оскорбела, Ваше Высочество, — бонна, которую в доме зовут не иначе как Иветта, говорит практически без акцента и приседает в глубоком реверансе перед подошедшим Антоном. — Ваша благосклонность делает девочку счастливой. — Я точно так же по ней скучал, мадам, — он кивает в знак приветствия бонне и с улыбкой переводит взгляд на вышедшего из дверей дома Эдуарда, сразу расплывающегося в улыбке от счастливого смеха дочери. — Доброго дня, Ваше Сиятельство. Ее Сиятельство Наталья Егоровна чудесно принимает гостей, не у Вас ли научилась? — Ваше Высочество, — Эдуард в ответ медленно склоняет голову, приветствуя как бета, и приближается, чтобы взять ладошку дочери, заглянуть ей в глаза и подмигнуть. — Хочешь пойти поиграть с Его Высочеством? — Да, Papa, — не убирая другой ладошки с плеча Антона, Наташа по-детски часто и наивно кивает. — Я очень ждала царевича. Антону приятно слышать это обращение от Наташи к Эдуарду, он сразу вспоминает Андрея — а думать о нем Антону всегда хорошо, словно бы солнце тут же опаляет его теплыми лучами, словно бы его окутывает одеялом. Он смеется, рассматривая, как Наташа непонимающе хмурится и хлопает своими пышными ресничками на отца, и только тогда кидает взгляд за свое плечо — Арсений смотрит на них с лаской и нежностью, собрав брови домиком и лишь для проформы кивая беседующему с ним Егору. — Правильно говорить Его Высочество. Это будущий император России, Наташа, — поправляет ее Эдуард, по-отечески натягивая ей капюшон получше и убирая со лба русые прядки, выбивающиеся из-за своей длины из прически. — Пускай я буду царевичем, я совершенно не против. Подошедшие швейцары из каретного состава цесаревичей открывают главные двери, и все они вместе входят внутрь, чтобы выпить чаю и согреться перед выходом на улицу, куда, конечно же, их позовет Наташа, не желающая все присутствие Антона тратить на сидение за столом и разговоры своих родителей с ним. Ей очень нужен друг, которого в ее возрасте трудно найти, и в лице Антона она видит если не надежную защиту, то тепло и дружелюбие. К Антону легко потянуться: он светлый, добрый, внутренне сложенный, умный, приятный глазу и веселый, что для нее, конечно, основное его качество. — Вы очень похожи на Его Величество, Ваше Высочество, — подмечает Егор, позволяя Арсению перейти ближе к Антону и взять его под свободную от Наташи руку, и сам берется за ладонь своего супруга, коротко, приветственно и как будто бы незаметно целующего его в щеку. — Чем же? — Разве Вам этого не говорили до меня? — Приходилось слышать, но я никогда не уточнял — выражение «сын своего отца» преследует меня с ранних лет, я привык. — И поступками, и мыслями, и своею красотою. У Вас с Его Высочеством Арсением будут чудесные дети, помяните мое слово. Наследная красота часто передается от альф, особенно сыновьям. Вам надо знать, Вы действительно сын своего отца. — Егор Николаевич, уж никто не делал мне таких прекрасных комплиментов через отца, — Антон посмеивается, параллельно подмигивая улыбающейся от сиденья на его руке Наташе. — Поразительно. Благодарю.

***

Отобедав и обговорив все государственные дела, которые только можно обговорить сейчас, они переходят в увеселительную комнату, где Наташа, это очевидно, чувствует себя лучше — Антон катает ее на плечах, смеясь и часто поглядывая к потолку, чтобы не ударить ее о него, склоняется к ней, чтобы слышать тихие реплики, раскачивает ее на игрушечной лошади и шуточно показывает ей несколько движений из фехтования в воздухе — детской деревянной саблей с мягким концом, а не настоящей рапирой, но веселья это не отменяет. Егор наблюдает за ними с трепетом и очень быстро включается в их игры, пока Арсений и Эдуард остаются на диванах в другом конце комнаты и говорят, поглядывая на них, обо всем. Больше Арсений спрашивает Эдуарда про его состояние после назначения Егора в Всероссийскую Университетскую Комиссию, про изменение в Егоре, но долго беседовать не получается, пусть и складывается все удачно и дружелюбно. — Zuckerl, хочешь, сыграю? — поднимая Наташу на руки, Антон указывает взглядом на фортепиано, ранее им незамеченное, и, получив довольный девичий кивок, который производит, несомненно, наилучшее впечатление, проходит вперед. — Тебя учат этому? — Да, — и еще один кивок, будящий в сердце Антона щемящую нежность к ней. — Но я не умею играть. Меня еще не учат вот этому. — Под хмурым — где этикет-то, малышка? — взглядом Егора она указывает пальцем на исписанные нотами бумаги, лежащие на крышке, и, когда Антон садится вместе с ней на банкетку, удобнее располагается на одном его колене. — Когда ты приедешь со своими уважаемыми родителями во дворец, я сыграю для тебя на скрипке. Знаешь ее? — Знаю. Кивнув удовлетворенно, Антон помогает ей сесть удобнее для них двоих, перебирает нотные записи, но не выбирает ничего из предложенного и решает играть по памяти — не зря всю его юность от него требовали игры по памяти после нескольких дней обучения произведению, теперь он может без лишних волнений сыграть множество разных творений как на фортепиано, так и на скрипке. Он прослеживает взглядом движение девичьих пальцев, чтобы случайно при неосторожности не прибить Наташе пальцы крышкой, откидывает клап и заинтересованно осматривает клавиши, примеряясь. Перед тем, как включиться в игру, Антон разминает запястья и пальцы, растирает ладони и улыбается в предвкушении. Он отлично помнит те некоторые уроки фортепиано, которые ему давал отец в самой его юности — в уличной беседке, жарким майским летом, когда фортепиано вынесено из душного зала, когда чувствовалась полная свобода от присутствия рядом отца, на которого он как тогда, так и сейчас равняется. Все в воспоминаниях почему-то чрезвычайно свежо, точно было вчера. Почему-то именно сейчас прежнее сравнение с отцом всплывает у Антона в памяти, побуждая выровнять плечи, сделаться важной птицей и, обернувшись через плечо, глянуть на Арсения, наблюдающего за ним с воодушевлением и предвкушением поддерживающего и любящего супруга. Антону до болезненной ломоты в теле хочется быть похожим на отца — быть таким же решительным, уверенным, принимать здравые решения, действовать властно и одновременно милостиво, преклонять перед собой не мечом, а словом, уметь располагать к себе, выглядеть также молодо через двадцать лет и мыслить так, чтобы народ соглашался и поддерживал, не вкушая сладости революции и свержения монарха. А самое главное — быть таким же альфой, какой есть Андрей, показывать пример своим детям, которым когда-то суждено родиться, и знать, что наследники будут помнить и любить за все сделанное и сказанное. Антон смотрит на макушку замершей в увлеченности Наташи, улыбается уголком губ и мысленно корит себя — отец прав не во всем, особенно в юности во время разгара его любовных встреч с дамами и мужчинами. Никогда, никогда Антон не позволит себе открыть душу другому человеку, располагаясь к нему как к любовнику или любовнице, забыв про Арсения, и уж тем более не поднимет на него своей руки или мечей своих полков. Антон искренне верит в то, что Господь, предоставивший их роду российский престол, умеет карать, оттого он будет стараться не нарушать его заветов и преданий. В лицо Андрею он никогда этого не скажет, но его отношение к своей жене, к Антоновой матери, и создает почву для Божьей немилости — он изменял ей, не любил ее совершенно, разве что увлекался первые полгода как любой красивой умной женщиной, унижал в глазах общественности, появляясь с другими дамами под руку, опускал до уровня простой матери наследника, а не императрицы, впуская во дворец Велесского, к которому у Антона только положительные чувства, несмотря на его влияние в те годы. Вины Велесского в случившемся практически нет — отказаться от проявления милости императора и, главное, собственных чувств — это связать самому себе руки и душу. И, Антон так думает, Андрею незачем удивляться отсутствию Божьей милости в любви, сетовать на жизнь и сожалеть об отсутствии ребенка — именно ребенка, не наследника — от того, кого действительно любит. Он может до конца своих дней быть с тем, кого любит всем сердцем, но эта любовь не найдет продолжения — вероятно, за грехи, которые есть на нем. Отмаливать себя Антону кажется бесполезным, Божье решение трудно пошатнуть — эхом в голове Антона шутка, что пошатнуть можно решение посланника Божьего на земле и что этим периодически занимается Велесский, видящий ошибки Андрея издалека. Сморгнув налетевшую пелену мыслей, Антон опускает пальцы на клавиши, мысленно дает себе с десяток советов — на фортепиано он не играет со сдачи экзамена в мае этого года, пусть скрипку и берет изредка в руки, когда хочет выплеснуть эмоции, — и дожидается, пока Наташа, съехавшая с его колена, усядется вновь и кивнет, мол, «давай, я очень хочу послушать». Выглядит очень нелепо в контексте — цесаревичу, единственному сыну правящего императора, будущему самодержцу дает приказ играть девушка четырех лет, дочь всего лишь члена Всероссийской Университетской Комиссии. И Егор, смотрящий на то, с какой нежностью обходится с Наташей Антон, улыбается и бросает короткий, скорее оценивающий положение взгляд на Эдуарда, проверяя, считает ли он происходящее уместным и не испытывает ли негативных эмоций... Хотя, при Антоне, светящемся от общества Наташи сейчас, невозможно сердиться — он чувствует необычайную привязанность к ней и ведет себя так, будто это его дочь. От Антона как от альфы, как от мужчины, как от взрослого человека ни сама Наташа, ни Егор с Эдуардом не чувствуют опасности — он весь, кажется, состоит из лучших качеств и с каждым годом становится все краше в проявлениях этого. В последний раз размяв пальцы, Антон выдыхает тяжело и приступает, только по памяти собирая музыку из звуков и надеясь, что в самый ответственный момент — а он есть у каждого произведения, Антон каждый раз чувствует подкатившее к кончикам пальцев волнение, стоит ему начать приближаться к нему и активнее задумываться о правильности игры — она не подведет. Игра на фортепиано дается ему легко только спустя долгие годы обучения — куда лучше получается у Андрея, откровенно говоря, потому что он, запертый в мнениях и желаниях отца, юность мог проводить за музыкальными инструментами, а не в кабинетах, где решаются дела государственной важности, — несмотря на это, Андрей в них разбирался и никогда не жаловался, что ему этих государственных дел недостает. Антону в разы легче обращаться со скрипкой, и он полагает, что дело и в том, что игра на фортепиано ассоциируется у Андрея с Анной Федоровной, потому так редка в исполнении и успокоена в уме Антона (ничего напоминающего о ней Антону не предлагать — такая была тактика после восстания и ссылки ее в Сибирь). Антон чувствует себя очень удачно в своем положении — игра поднимает его до небес, он весь возвышается, светлеет и распускается, чувствуя контролируемую его пальцами стихию. Перед глазами вспоминаются нотные записи, заученные до того, что, проснувшись ночью, он сможет их прочитать наизусть, и сейчас Антон благодарен всем, что заучиванием он действительно занимался. От этого вдруг все тело расслабляется, уверенное в деле, идущем гладко, и Антон весь происходящему отдается. Он позволяет себе прочувствовать мгновение, пропустить сквозь себя каждую эмоцию и подумать обо всем, что тревожит и появляется на душе только во время игры на фортепиано. Музыка открывает его душу, направляя всю силу в мелодию, и Антон растворяется в создаваемом его же пальцами волшебстве. Он не ощущает взглядов, направленных на расправившиеся лопатки, не слышит довольных детских комментариев и весь уходит в слух. Получается разве что думать о чем-то отстраненно и замыленно, словно делать этого не дают самым варварским способом, затыкая размышления некоторым присутствующим и свойственным волнением. Оно есть в кончиках пальцев рук, посреди груди, где-то на носу, который холодеет, в утонченных, по-настоящему царских запястьях, разбрасывается по всему телу мелким дождем, который обыкновенно только раздражает своей моросью и неопределенностью — ни солнце, ни ливень. И ничего с этим не поделать, кроме как стать увереннее и сильнее, чтобы волнение побороть, притупить и придавить кончиком туфли, заставляя подчиняться себе и ставя на колени после честной схватки, — за ощущениями идти нельзя, они умеют путать, сбивать и нарочно это исполняют, чтобы возвыситься неудачливой, тревожащей тишиной над ним. Антон умеет включаться, работать на результат и подавлять в себе опасения, волнения и страхи, чтобы брать верх над ситуацией и показывать, кто здесь, на самом деле, кем управляет. Ему как будущему императору необходимо это уметь. Его этому учат до сих пор поступки Андрея, авторитетность Велесского и умение принимать четкие грамотные решения у членов Государственного Совета. Антон будет впереди своих эмоций всегда, чтобы побеждать и царствовать, а не трусливо ждать заговорщиков, уничтожать протестные настроения под самый корень и даже в своей семье проводить проверки, как это делал его дед, Андрей Алексеевич. У великолепного отца, прадеда Антона, родился ужаснейшего толка сын, воспитываемый в дурных условиях из-за разъездов родителей, которые, несмотря на заключенный по договору брак, везде и всегда были вместе, посещали губернии и производили гостевые поездки по Европе, где не обращались к детям взорами, устраивая только государственную деятельность. Такие люди — относительное благо для империи и одновременно семейная беда, уничтожающая теплые отношения и сближенность. Когда люди забывают о семье, о воспитании своих детей, тогда наступает катастрофа — некому оставлять наследство, так нагреваемое и наполняемое вместо времени с детьми. Все даром, все пустое, случается разруха, и следующему, если хватит разума, заново создавать потерянное и упущенное. А время утекает сквозь пальцы, торопит, а нищие задыхаются в этом потоке, а империя перестает быть контролируемой, если не принять нужных решений своевременно. И только Господу известно, как же так случается, что престол чересчур быстро по историческим меркам переходит к Андрею Пятому, не давая его отцу уничтожить империю законами, укрепляющими крепостное право и делающими единственным властителем монарха, несмотря на Совет истинных сынов Отечества, быстро уничтожаемый после краха правления непутевого императора. Приходится снести большую часть сотворенного, чтобы не строить на гнилом свое здание, чтобы земля под ним не рухнула внезапно и страшно, чтобы в полной мере отвечать за будущие поступки. Антон играет, чувствуя себя на самой вершине своих эмоций и своего мировосприятия, склоняет голову вперед, увлеченно закусывает губу и отмирает лишь тогда, когда скользящие по разуму строки нот заканчиваются, ознаменовывая конец произведения. И наконец смотрит на влюбленно хлопающую ресницами Наташу, улыбается ей уголком губ и оборачивается через плечо на Арсения, который незаметно для остальных ему подмигивает и прижимает руки к груди, мол «это было прекрасно». Нужно сохранять благоразумие, нужно оставаться собой и при этом нужно двигаться вперед с неописуемой скоростью, потому что каждому новому поколению все труднее добиваться высот — чем тяжелее путь предшественника, тем ужаснее мучения преемника. Антону, чтобы удовлетворить народ, уже недостаточно быть умным, до невозможности красивым, любвеобильным и свободным альфой с кудрявой головой и громким поставленным голосом. Он должен доказывать, что престол когда-то перейдет к достойному наследнику, что после во многих отношениях великолепного правления Андрея ничего не изменится в худшую сторону, что он — это почти что Андрей, только еще более свободный и берущийся за государственные дела в раннем (в сравнении, конечно, с Андреем) возрасте.

***

17 ноября 1812 года.

Совету Андрей доверяет всегда, но особенно сильно в послевоенное время. В этот раз, после лишения билета Владимира Павловича, он решается на проверку всех остальных членов Совета и быстро находит иностранцев, проживающих в столице, но не являющихся частью высшего общества, которых за отдельную плату отправляет в разные места в разное время, чтобы они предложили сотрудничество каждому по отдельности. Какая-то совсем крошечная паранойя есть в его мыслях, и легче утолить ее жажду, чем с каждым мигом все больше думать о воде. Несмотря на желание по европейскому образцу разделять ветви власти, чтобы их единением в одних руках не вызвать гнева народного и не допустить серьезных ошибок, Андрей чувствует себя императором, определяет себя высшей властью и Божьим посланником на земле, поэтому действует именно так, предостерегая себя от нового предательства. О проверке не знает даже Велесский, впоследствии очень удивившийся такому повороту в отношениях Андрея и Совета, но критиковать не ставший. И его-то Андрей не приказывает соблазнять суммами за предательство — во-первых, доверяет ему ровно так же, как себе, во-вторых, не хочет заранее пугать членов Совета и заставлять их опасаться каждого лишнего слова от иностранца после предостережения от Велесского. А он их точно предупредит, если узнает, потому что охраняет престол, принадлежащий Андрею, с рвением и необычайной (песьей ли?) верностью. Да и в конце концов, Велесский — его супруг, и Андрею самому гадко отдавать такой приказ — он что, за тринадцать лет близости не заметил врага империи подле себя? Велесский врагом быть не может. Велесский — это про благо империи, это про правильную силу и умение находиться в трудных ситуациях, в конце концов, это про любовь. Отданные приказы выполняются с филигранной точностью, и уже вечером Андрей получает результаты вместе с другими уместными бумагами и парой газет, которые читает лишь для того, чтобы понимать, каковы настроения и блистают ли человеческие умы, выдвигаясь вперед и заявляя о своем существовании. И в своем выборе, совершенном шестнадцать лет назад, не разочаровывается — кто-то из членов Совета отвечает, что, работая на государственной службе, верен и себе, и императору, кто-то отказывается наотрез работать с иностранным влиянием на себе и даже собирает вокруг себя больше людей охранного толка сразу после внезапного предложения, опасаясь принуждения или покушения из-за отказа (могут же убить для того, чтобы не проговорился о подобных иностранных действиях внутри России?). Другие легко раскусывают затею и передают иностранцам, цитирую, «горячее здравствие Его Императорскому Величеству», и это самое приятное и веселое из сообщаемого. Говоря коротко и ясно, Андрей остается доволен результатами своей необычной проверки, сразу делится ими с Велесским, смеясь с тех, кто чувствует обман за версту, и под непонимающе-чутким взглядом объясняется — лучше показать свое недоверие, чем мучиться домыслами и в каждом видеть предателя. До такого бреда ему, конечно, чрезвычайно далеко, но перестраховаться стоит — и Велесский, слышащий все это, сначала не находит слов для комментария, но они Андрею и не нужны. Для уверенной точки в предложении о том, что хороший день заканчивается хорошим вечером, Андрей ищет отсутствие порицания в его взгляде и, к счастью, находит там любовь.

***

20 ноября 1812 года.

И все эти проверки проводятся Андреем не зря, несмотря на то, что итоги не вызывают вопросов и большего недоверия. После лишения билета Владимира Павловича в Совете остается одно пустующее, предательски о себе напоминающее место — кресло выносят, кабинет обыскивают до потайных ходов и двойных доньев, поместье забирается под государственное пользование и обустраивается как дом для сирот, по приказу Андрея обеспеченный прислугой высшего уровня. Но в Совете, откровенно говоря, неприятная, незалатанная дыра, а Армейский комитет до сих пор по идиотской привычке выживших после бури замирает от страха, когда слышит гневный голос Андрея, и эту проблему необходимо в срочном порядке решать. Совет нужно реформировать впервые за шестнадцать лет. Или что-то с ним делать, чтобы не было этого пустого места. Конечно, Андрей как и любой император, имеющий любовника или тайного супруга, думает о том, чтобы отдать пустующее пока что место Велесскому, но, предвкушая его занятость до глубокой ночи и мгновенные слухи, его очерняющие, отказывается от этой затеи чересчур быстро. Ему достаточно должности главного государственного советника и членства в Кабинете реформаторов — и с ними засиживается допоздна, какой уж тут Совет? А уж домыслы людские о корысти Велесского Андрею омерзительны, их и без того достаточно — мало того, что в глазах некоторых любителей сплетен Велесский будет человеком, согласным на ссылку Анны Федоровны по личным причинам, так станет еще и государственным деятелем, убирающим соперников через свои иные связи (откровенно говорить про любовь никто не станет, но всем это ясно, как ни скрывают они отношения друг к другу). Венчание только увеличивает их желание быть рядом, скрепляет, и Андрею даже кажется, что он верит в божественную силу бракосочетания. Если отправить в Совет Велесского, то они станут оставаться наедине, дай Бог, утром, в дни, когда Андрея на заседании не ждут (следственно, Велесский сможет задерживаться, как и остальные члены Совета). Личное становится над государственным, и Андрей себя за это сам задевает, мысленно подшучивая, но решения не меняет. Пусть все остается на своих местах: Андрею тяжело будет отказаться от привычного, как и каждому взрослому альфе, каким бы реформатором и новатором он ни был в юности. У него есть планы на Велесского, но он их пока что не распространяет и хранит в секрете своих мыслей. И тогда получается, что нужно либо в Совет кого-то принимать, либо уничтожать эту должность, либо передавать полномочия другому члену Армейского комитета, в чем Андрей совсем не уверен. Впервые за шестнадцать лет правления Андрей в чем-то настолько сильно не уверен — в молодости каждое решение принимается легче и проще, чем человек старше, тем вдумчивее и медленнее он. Первое предложение спорное — человека необходимо долго проверять, оценивать, осматривать во всех качествах и поступках, а не тянуть из другого государственного органа или Армейского Комитета по внезапной нужде. Второе может вызвать подозрения, если провести реформу лишь для уничтожения места. Люди, понимающие хоть что-то в государственной деятельности, начнут думать о том, что, может быть, помимо открытого в документах уничтожения места, есть и тайные положения, которые многое меняют в устройстве Совета и его влиянии на власть императора. Доверие к Совету подрывать не хочется, хотя теперь трудно сделать это лучше Владимира Павловича. Третье похоже на первое — тоже смущает, сковывает и заставляет серьезно задуматься, а нужно ли приближать к себе еще одного государственного служащего, тем более, из числа тех, кого Андрей видит настолько редко, что иногда не может сопоставить имена и лица во время приветствия. У него в голове фамилия и род занятия, никак не выражение лица, цвет волос или форма глаз. Он думает как император и часто забывает про человеческую составляющую. И, следственно, человек будет вынужден долго оставаться в неопределенности — то его станут приближать к Совету, то отдалять, то проверять, а это быстро не делается, решение во многом дурное. И, чтобы хоть как-то начать устранять этот кризис пустого места в Совете, он советуется с Велесским и приехавшим во дворец ради этого Вернандским, которому доверяет достаточно и для прежних размышлений о тайном браке, и для помощи в решении государственного дела такого уровня. Они уходят в зимнюю приемную комнату, сожалея, что летняя, так чудесно выглядящая и обустроенная едва ли не лучшей во дворце мебелью, закрыта до теплых месяцев, и после принесения сбитеня из меда, трав и пряностей, который обыкновенно заменяет чай при надоедливости последнего. Можно, безусловно, взяться за медовуху, но вопрос будет обсуждаться важный, и Андрей отказывается от этого предложения, поступившего от кухни. Велесский располагается возле него на диване с множеством пестрых подушек, касается своим плечом его плеча и чаще обычного поднимает на него взгляд, говоря, словно оценивая реакцию и предугадывая дальнейшие его слова по выражению лица. Со временем, особенно после венчания, про которое Вернандский наверняка знает, Велесский не становится наигранно отстраненным (раньше могло доходить до уровня «мы дружим, мы очень близко дружим и решаем вопросы России вместе») с Андреем при нем, даже может взять его ладонь в свою или улыбнуться той улыбкой, которой улыбаются лишь тем, кого действительно любят и ценят всем сердцем. Вернандский это скоро замечает и, видя перемену и в поведении Андрея, понимает, насколько им необходимо было это тайное венчание, про которое Андрей ему писал и в котором его он убеждал. Возникает даже ощущение, что без этого венчания ничего не было бы так, как сейчас. Но при этом его нельзя назвать переломным моментом — оно просто влияет всем возможным, меняет их внутренние ощущения, позволяет менее прошлого задумываться о будущем и чувствовать еще больший тыл. Никаких отрицательных последствий не открывается, к счастью, и все прошлые душевные метания Андрея напрасны. Только дурак не заметит, как легче дышится теперь в Андреевском дворце. Все становится на места, определяет ход событий и позволяет вне государственных дел чувствовать себя человеком, который имеет право на чистую и искреннюю любовь, на брак с возлюбленным и ощущение порядочности поведения при этом. Огромная роль, конечно же, и Антона с Арсением, чувства которых дополняют эту атмосферу семьи и показывают все лучшее, чистое и светлое. — Уничтожить это место хочу, некому его отдавать, не доверюсь сейчас никому малознакомому. А искать кого-то, рассматривать, пока место пусто, я не собираюсь. Только хуже будет, если в Совете какое-то время будет царить эта неопределенность. Всегда можно вернуть все на прежние места, если найдется достойный кандидат. Еще и для других государей это показатель моей нерешительности, а России в нынешнем виде нужно другое отношение мира. — Уверены, что не получится волнений в народе, если место ликвидировать? Хмыкая, Андрей переводит взгляд на Павла Петровича и постукивает пальцами по бокалу в ладони — опасается, значит, этого, пусть и делает вид, что совершенно равнодушен. Еще не остывает в его сердце бунт Анны Федоровны, как бы ни шли годы. Предательство всегда болезненно воспринимается, даже если человек давно отдален и не играет существенной роли в жизни. К сожалению, Андрей слишком хорошо помнит тот ужасный тысяча восемьсот седьмой год — и война, и восстание Анны Федоровны, и ранение Велесского, и его долгое восстановление, и натянутость отношений с Антоном... Все это еще свежо, как рана, которая не успевает зажить, а ее вновь раздирают и представляют свету. — Не Совет же вы хотите ликвидировать. Одну только должность после предательства. — А ведь самое удивительное — именно Владимир Павлович меня всячески поддерживал, когда я еще был цесаревичем, и предлагал едва ли не заговор против отца. Просто намеками, историческими примерами, не более, но намекал. Благо, Бог прибрал отца раньше, чем я отчаялся, иначе крови на моих руках было бы чрезвычайно много. А еще он обещал, что уж мне-то, мне-то верен всегда будет. Сатанинская собака. — Андрей каждый раз злится, стоит разговору зайти о Владимире Павловиче, и едва-едва сдерживается от совсем низких оскорблений, которыми привычно бросаться сибирским крестьянам. — Пускай теперь из крепости не выходит и семью не видит. Помилования не будет, покажу один раз для всех мое отмщение. Дочери уже отправлены на обучение делу фрейлины, потом найду им место подальше от столицы, но под надзором чтобы были всегда. А жена Господом Богом мне клялась, что не предпримет никаких мер, чтобы вытащить мужа или отомстить. На коленях стояла предо мной, падшая женщина. Никогда женщина не должна вставать на колени перед мужчиною в просьбе, даже если мужчина-то — император, потому что это наихудшее унижение для нее. Не для того женщина создана, чтобы так низко мочь пасть. Бог ей судья, впрочем. Уехала уже в Петербург, пусть и доживает там в миру. — И чем она займется в Петербурге? — Уверен, что не бунтом. Я приставил к ней несколько следящих, они донесут, если она станет приближаться к государственным органам, военным частям или выезжать надолго и без причины. Женщины умные, особенно, такие, как она. Уж поверьте, она поумнее Владимира Павловича будет хотя бы оттого, что вовремя в ноги мне бросилась и уехать сумела. — С чего бы такая милость и лесть по отношению к ней? Приподняв брови в шутливом жесте, Велесский обращает взор к Андрею, который, поняв направление его мысли, только громко, с упреком цокает языком и качает головой, мол, «о чем ты думаешь?», и Павел Петрович коротко улыбается их молчаливой беседе, наблюдая за расплывающейся на лице Велесского улыбкой довольного беты. — Уж поверь, — помолчав и бросив на Павла Петровича извиняющийся за эту нежность взор, говорит Андрей, — в моем обществе есть господа умнее и краше ее. Например, ты сам. Что думаешь? Эта игра, кажется, бесконечна, потому что они оба способны никогда не останавливаться, подбирать слова острее и замысловатее, чтобы остальным не понять их тонкой грани, и цеплять друг друга в шутках и издевках. В этот раз, правда, Велесский несколько алеет скулами, слыша такой откровенный комплимент при Павле Петровиче, и не отвечает ничего, сбитый со своего шутливо-задорного настроя и сходу брошенный в любовь. — И все же, — Андрей решает вернуться к прерванной беседе, довольно оценив взглядом изменившееся лицо Велесского, — что посоветуете делать с Советом? Уничтожать место или заморозить и искать кандидата по другим органам? — Я б подождал, — сумевший быстро возвратиться к роли главного государственного советника, Велесский пожимает плечами и под вопросительно-уточняющим взглядом объясняется. — В этой ситуации стоит поступать экологично — не вздергивать народ и не рубить с плеча. Сейчас это место ликвидируется, а завтра встретишь кого-то, кого бы там хотел видеть. И что это будет? Ты император уже шестнадцать лет, так поступай подобно. Ты понимаешь, что необходимо делать, и знаешь, как будет лучше. Можно, на время, для проформы, для затыкания дыры, определить на место кого-то рядового из Армейского комитета — их же там сидит с пять десятков! Определенно найдется тот, кто действительно согласен быть временным участником Совета и при нужде покинуть пост. А там, быть может, его деятельность придется по нраву, да и оставишь служить. — А вы, Павел Петрович, как считаете окончательно? — Скажу так: местами я согласен с Алексеем Александровичем, вот кто правда на своем месте и понимает суть должности, но целостная картина несколько иная — было бы лучше провести реформу и не только уничтожить это место в Совете, но и снизить количество членов Армейского комитета, раз ваша политика теперь настроена на развитие страны и народа, а не на защиту границ. Возможно, стоит создать новый блок — Комитет Просвещения, к примеру. К остальному Россия, увы, сейчас не готова. Впрочем, решение это не для меня, я только советую. Мысленно коротко оценив высказанное мнение и задумавшись, Андрей благодарно кивает: — Решение принимать мне, но ваши слова будут учтены обязательно. Как император, дважды заключавший мирный договор, который в итоге рвали в клочья и снова нападали, Андрей не готов пока снижать количество мест в Армейском комитете и подставлять спину, еще не зажившую после турок, кому-то другому. Но предложение о создании и введении нового комитета ему по нраву, да и, честно говоря, он сам об этом не задумывается до этого мгновения, а все новое всегда приятно глазу и душе. Сходу не принять решения, но какие-то ростки об окончании этого дела появляются после этой беседы.

***

— Алеша, желаешь, чтоб я возвел тебя в светлейших князей? Не нравится мне, что ты равен со графами и князьями. Их не пересчитать по России, а тебя хочу хоть какой-то привилегии удостоить после венчания, личное-то сокрыто. Велесский отрывается от чтения документов, прибывших из Кабинета реформаторов, смотрит на Андрея с прищуром и оценивает, насколько это решение взвешенное и серьезное: Андрею свойственны внезапные идеи и такие же внезапные их воплощения в жизнь, что не всегда хорошо отражается на окружающих и империи. — Правда, хочешь? У меня на тебя еще огромные планы, — он усмехается и под внимательным взором, упавшим на него, продолжает размеренно и уверенно: — Сейчас я тебе ничего не скажу, не надейся даже. Но будь всегда готов к дарам — то, что я планирую вручить тебе в ближайшее время, достойно лучших твоих эмоций, иначе я бы не стал растрачиваться. Думаю, тебе стоит готовиться, потому что твои вкусы я знаю так же, как свои. — Не смог сделать меня Его Величеством, так сделаешь Его Светлостью? — не требуя подробностей о подарках, шутливо спрашивает Велесский. Конечно же, ему приятно внимание, которое он сейчас и всегда получает от Андрея, пусть даже разговор может остаться в прошлом и не предоставить никаких вытекающих из него. Велесскому, в целом, до какого-то неподобающему ему счастья нравится внимание Андрея — будь то обыкновенные подарки в виде украшений, лошадей или собак или подобные государственно важные и серьезные решения. А Андрею, которому легко радовать его, тепло на душе от горящих по-настоящему преданно и влюбленно глаз. Ради этой реакции ему не жалко ничего. — Пусть так, — соглашается Андрей, потому что его разгадывают чересчур быстро, словно какую-то детскую загадку про снег, солнце или дождь. — Разве не хочешь стать Его Светлостью? Мне кажется, для тебя как для члена императорской семьи очень важно иметь новое положение в обществе. Князь — слишком мелко для твоей великолепной персоны. — Ты меня смущаешь. Наконец откладывая в дальний ящик планирования документы и словно бы соглашаясь молчаливо на законченную на сегодняшний день работу, Велесский поднимается из своего кресла, проходится по комнате и бесшумно садится на диван рядом с Андреем. Он сжимает чужую ладонь, тотчас попавшую в капкан семейности, и с улыбкой осматривает самодовольное выражение лица напротив. Андрей любит быть впереди — с Велесским это выходит славно. — Поверь, смущаться ты будешь не здесь и не сейчас. — И это звучит так по-юношески самоуверенно, как будто Андрею снова семнадцать и он соблазняет одну из своих подруг, желая почувствовать тепло женской руки и ощутить на себе ласковость ее юного, но уже проницательного взгляда. — Возведу тебя в светлейшего князя. Это не обсуждается боле. Андрею свойственна некоторая излишняя для его реформаторства тираничность — во-первых, его воспитывали в таких условиях, а в почти тридцать семь лет императора никто переучивать не станет, во-вторых, альфа в нем изредка превышает и оказывается во главе, в-третьих, играет важную роль еще и то, что это своевременно. Своевременно мужчинам-альфам быть слегка тиранами, которые, к слову, таят, видя танцы своих дочерей или заново влюбляясь в свою жену или своего мужа. Своевременно женщинам и мужчинам-омегам подсознательно захотеть подчиниться, отдать управление в руки альфе и согласиться вмиг с его импульсивным эмоциональным решением. Бетам же везет больше — выбор огромный. Хочешь окружать лаской и любовью дам и омег? Пожалуйста, созданию семьи в дальнейшем ничего не помешает. Хочешь чувствовать крепкое плечо альфы и быть несколько за ним, в ответ охраняя и создавая семейный тыл? Пожалуйста, нет ничего зазорного. Хочешь все это совмещать? Без проблем, пожалуйста, можно гулять с дамами, дарить им букеты и украшения, а семью построить спустя года с мужчиной и любить его ничуть не меньше, чем мог бы — даму. — Ваша Светлость, позволите? Приподняв к своим губам чужую ладонь, Андрей коротко целует пальцы в кольцах — особенно красивы обручальное и императорско-фамильное с гербом — и усмехается, сдерживая свой основной порыв. Затем он касается утонченного, но сильного запястья, убрав для того кружева рубашки, и гладит большим пальцем выступающую вену. — Невозможен, Господь меня простит, ты невозможен. — Если ты теперь так признаешься в любви, знаешь, это очень необычно... — Ты правда невозможен, mein Kaiser! — Будь по-твоему, — непривычно быстро соглашается Андрей, теперь уже прижимая его ладонь к своей щеке и носом касаясь теплого золота кольца, и жмурится до мелких морщин у глаз и на лбу. — Как же ты меня успокаиваешь, как же я тебя люблю... Не отнимая ладони от его лица и только поглаживая в ответ щетину, Велесский склоняет голову к плечу и улыбается той своей улыбкой, которую он открывает только избранным, только семье. Его насквозь пропитывает необычайное, поглощающее все счастье, и для него как для тридцатичетырехлетнего беты это, конечно, не ново, но так долгожданно именно в таком проявлении, что осуждать его за излишнюю чувственность — глупость и зависть. Видя, что Андрей не собирается как-либо действовать и рад насладиться душевным миром и теплом ладони на щеке, Велесский подается вперед сам и целует, прижимая к его лицу вторую свою ладонь, скользя дальше и гладя ласково-щекотно за ушами и в волосах. Любовь двух людей только украшает, пропитывая, окутывая, давая стремления и чувства, и никогда не поздно полюбить, сказать о своем чувстве и признаться.